Call Me By Your Name

На апрельскую тусовку Эг, действительно, не приехал. Хелейна очень извинялась за него. Оказалось, что у него поднялась температура. Прямо этим утром, да! Ни с того ни с сего, наверное, вирус какой-то. Эйгон выслушал новости с непроницаемым лицом. А чего он ждал? Сам же попросил не приходить. Вечер получился просто отличным. Даже Эйгон это признавал. Их семье становилось все комфортнее друг с другом. Острые углы старались обходить стороной, а на приятных моментах сосредотачивались. Все внимание в основном крутилось вокруг Хелейны, которая была уже на двадцать девятой неделе. Она ждала девочку, и Рейна с Бейлой навезли ей из Пентоса подарков для малышки. Эйгон был рад за Хелейну, которая ждала ребенка, за мать, которая перестала натягиваться точно струна каждый раз, когда разговор касался другой ветви их семьи, за Люка, который был так мил, что ни разу не обвинил его в той ссоре, за Дейрона, который одним днем обрел сразу всех братьев и сестру. Внешне эта эйгонова радость выражалась, конечно же, в подобранных под себя ногах, напряженных плечах, опущенной голове и взгляде, прикованном к смартфону. — Ты чего там строчишь? Оторвись хоть ненадолго, у нас все-таки гости, — сказал Деймон, подойдя к сыну, которого нашел в собственном кабинете сразу после ужина. — Корин бросил парень, я должен ее поддержать, — Эйгон продолжил печатать. — Отстой… Но ты бы присоединился к нам, хоть ненадолго. — Пап, я, прямо скажем, не душа компании, давайте пока без меня. А знаешь… — он встрепенулся и посмотрел на отца, — я бы к ней даже съездил. Что мне тут с вами делать. С этими словами он вылез из кресла и прошел в гостиную, чтобы коротко извиниться перед гостями за свой спонтанный отъезд. Уже в прихожей, надевая обувь, он вдруг остановился и так и замер в одном ботинке. В голове лихорадочно крутились мысли. Он достал смартфон, который успел убрать в карман куртки, открыл диалог с подругой и быстро написал что-то. А потом скинул ботинок и вернулся к гостям. — Эймонд, Хел, вы ведь побудете еще пару часиков тут? Мне так неловко, что я убегаю вот так. Хотелось бы вас застать по возвращении. — Конечно, побудем, мы же совсем недавно приехали. — Рука Хелейны поглаживала живот, а глаза улыбались. — Я бы сыграла во что-то. — В «Уно», — крикнула Рейна, и все перешли к обсуждению того, чем занять остаток вечера. А Эйгон наконец заказал такси и уехал. *** Когда он позвонил в звонок на двери маленького двухэтажного дома с бассейном на заднем дворе, Барри зашелся радостным лаем. Эйгон слышал, как он носится внутри, слышал, как Эг что-то тихо говорит ему, видел, как в прихожей зажегся свет. Дверь распахнулась, и он увидел Эга, сонного, с взъерошенными волосами и в домашнем халате, накинутом поверх пижамы. — Ты что, правда, заболел? — Ты что тут делаешь? Они заговорили одновременно, а потом замолчали надолго. Каждый ожидал ответа от другого. Наконец, Эг махнул рукой, побуждая его непрошенного гостя говорить. Должно быть, Эйгон понял этот жест как-то по-своему. Он толкнул хозяина дома в грудь обеими руками, и вошел внутрь. Ногой захлопнул за собой дверь, а рукой удержал Эга, который от неожиданности почти начал падать спиной назад, и притянул к себе. — Ты сам попросил не приезжать, — Эйгон-старший, казалось, был по-настоящему шокирован. Он скользил взглядом по лицу Эйгона-младшего, но, как и всегда, не мог прочитать вообще ничего. — Ты мог бы заткнуться? — Эг изменился в лице от такой прямоты, а Эйгон продолжил. — Мог бы не портить все сейчас, когда я здесь? Давай не говорить сегодня! С этими словами он изменил положение рук, которыми все еще удерживал Эга от падения, и обхватил ладонями его лицо, как тот сделал с ним совсем недавно, в подвале этого самого дома. Они целовались отчаянно. Боль занимала место нежности, недосказанность — место определенности. Ни прошлого, ни будущего не существовало и не могло существовать, только настоящее, ограниченное этим самым моментом. Отстранившись в какой-то момент, Эйгон прошептал в губы Эга: — Веди. И тот повел. До спальни на втором этаже они добрались уже полуобнаженными. Раздевались, скидывая одежду прямо на лестнице и в коридоре. Потом снова целовались и ласкали тела друг друга. Для Эйгона все это было впервые. Но он просил Эга молчать, а потому и сам не сказал ни слова. Впрочем, по тому, как действовал его дядя, можно было сделать вывод, что он все понимал: он был так нежен, что от этого кружилась голова. Эйгон получил все, о чем мечтал, и даже больше. Он был готов к жесткости и обрел чуткость, был готов к печали, а испытал радость, ожидал встретиться только с похотью, а увидел нежную привязанность. Это разило острее, чем губы, руки и пальцы того, кого он хотел с тех пор, как увидел. — Ты специально это все подстроил? — спросил Эг, когда после они упали на кровать без сил. Он сразу же закурил — единственная вредная привычка, которая осталась. — Тебе обязательно разговаривать, да? Обсуждать, предполагать, расспрашивать. Ты такой болтливый! — Эйгон прикрыл лицо руками в попытке спрятаться, но Эгу показалось, что там, за шорами собственных ладоней, он улыбался. — Да, поговорить я люблю, — он закивал головой, выпуская дым изо рта. — А из тебя слова не вытянешь. Ты знаешь, из нас двоих получился бы идеальный человек. «Или идеальная пара», — хотелось сказать Эйгону, но он только убрал руки от лица и посмотрел на Эга. — Нет, я ничего не подстраивал специально, я не очень-то хотел тебя видеть после всего, что ты наговорил мне тогда, на обочине. Совсем не хотел. Никогда больше. То, что я здесь оказался, это… само как-то вышло. Я должен был быть у другого человека. — Прости меня за то… — Никаких извинений, — Эйгон-младший оборвал его резко, — хватит. Не хочу говорить об этом больше никогда. Вообще. Не хочу, как мать… Как Люк… Никакого прошлого, никакого будущего, только сейчас! Я буду жить сегодняшним днем. И они жили. Вместе. Почти молча, как и договорились. Не лезли друг к другу в душу, не просили ни о чем, не планировали и не давали обещаний. Сбегали с семейных тусовок в подвал Эга, кабинет Деймона или ванную комнату Алисенты, занимались сексом в спальне Эга с видом на бассейн, пока все члены их семьи были в саду. Когда они делали это впервые, младший нагнул старшего прямо над подоконником и прошептал в затылок: — Как думаешь, если кто-то из них поднимет голову и посмотрит прямо на твои окна, он заметит тебя? Поймет, что я тебя трахаю? Эг тогда кончил спустя несколько секунд после этой фразы, и Эйгон долго шутил, что он сделал это, чтобы поскорее убраться от окна, и их секрет так и остался секретом. Потом Эйгон делал это еще несколько раз, и каждый раз какая-то часть его хотела, чтобы кто-то поднял голову и посмотрел наверх. Создало бы это большие проблемы им обоим? О, да. Закрыло бы это одним махом огромный пласт проблем? Тоже да. Но никто никогда не смотрел. Иногда Эг забирал его после школы и они трахались в его тойоте, как сумасшедшие. Это было дико неудобно из-за роста Эйгона-младшего, который обычно седлал старшего на водительском сиденье. Даже сгибаясь в три погибели, утыкаясь в шею Эга, он, двигаясь, задевал головой обшивку авто, а однажды в порыве вожделения сбил головой зеркало заднего вида. Сколько синяков у него появилось от упирающегося в спину руля, и сосчитать невозможно. — У меня от тебя одни травмы, Эйгон, — притворно ворчливо говорил он своему любовнику. — А у меня от тебя один невроз, Эйгон, — раздавался в ответ фальшиво веселый голос. И это было бы хорошей шуткой, если бы не было правдой. И это было бы смешно, если бы не было грустно. *** Однажды в июне, когда до выпуска из школы оставалось несколько дней, Эйгон пришел домой и увидел, как мать рассматривает четыре конверта с радостным выражением лица. Заметив сына, она вскрикнула и захлопала в ладоши. Он снова подумал о том, как же забавно она выглядела каждый раз, когда радовалась любому его достижению, но на этот раз повод был, и серьезный. Рейнира держала в руках ответы из тех университетов, куда подавал заявки ее сын. И судя по тому, что письма вообще пришли, ее любимого умного мальчика были готовы принять сразу четыре ВУЗа. Рейнира видела, как улыбается сын, и материнское сердце затапливало счастьем. — Королевская Гавань, Старомест, Хайгарден, — Рейнира поочередно вкладывала в руки сына конверты, а ее улыбка становилась все шире, — и Пентос. По мере перечисления матерью названий городов — от ближайших к дальним — улыбка самого Эйгона гасла, уступая его обычному выражению лица. Гадкое чувство зарождалось где-то в желудке. Зачем он вообще подавал документы в далекий Пентошийский университет? Чтобы что? Это было в феврале, он вспомнил, в каком состоянии думал о том, чтобы уехать подальше из Вестероса. Вспомнил, как Эг нажал на кнопку и отодвинул водительское сиденье. Сегодня, с легкой влюбленной улыбкой, и тогда, с мерзким оскалом. Могло ли это продолжаться долго? Могло ли это кончиться чем-то кроме боли и разочарования? Эйгон вдруг почувствовал, как старые раны начинают кровоточить. Дурак! Он с чего-то решил, что на их месте давно выпуклые белые шрамы, а оказалось, что все это время язвы были покрыты жалкой тонкой коркой. Неосторожное движение и… кровь из них хлынула вместе с гноем. — Ты уже знаешь, какой из них выберешь? — спросила его мать, обеспокоенная резкой сменой настроения. Или медленная смерть от заражения крови или чистка наживую. Без анестезии. Он не думал ни секунды. — Пентос, мама. — Эйгон зажал конверты в руке и взбежал по лестнице, но на пороге своей комнаты оглянулся. — Никому пока не говори. *** В третий раз за лето всей компанией они встретились в середине августа по случаю выписки Хелейны и ее малышки из больницы. Девочка, которую назвали Рослин, родилась слабенькой, и мать с младенцем вынуждены были провести почти полтора месяца в детском отделении городского госпиталя. К счастью, трудности остались позади, и теперь малышка мирно посапывала в своем шезлонге в саду, пока женщины тихо беседовали между собой, ожидая, когда мужчины закончат с барбекю. — Эйгон просил пока никому не говорить, но я не могу молчать, — начала рассказывать Рейнира. Она, действительно, гордилась своим сыном. — Он поступил в университет в Пентосе. На самом деле, сразу в четыре, но выбрал Пентос. Я, конечно, сначала приуныла немного, далековато это, но уже смирилась. Пентос — это отличный вариант! — Кто едет в Пентос? Зачем, почему? — Эг бодро материализовался из ниоткуда с радостным выражением лица и огромным блюдом, полным разного мяса. Его появление вызвало одобрительные голодные возгласы у всех, кроме Хелейны, которая зашикала на них и поспешила переставить шезлонг дочери подальше от столика. — Эйгон едет в Пентос, — ответила Рейнира шепотом. — Он поступил в тамошний университет. — Когда? — только и спросил Эг бесцветным тоном, расставляя пластиковые тарелки и бокалы. — Уже через неделю. Но! Я тебе не говорила. Мне запрещено вообще-то. Не знаю, может, он хочет сам сказать, хотя… когда? В следующую субботу уже вылетаем, — она пожала плечами и подцепила вилкой первый кусочек мяса. — Понял. — Эг коротко отсалютовал ей и скрылся в доме. Люк и Деймон принесли напитки, начали звучать первые тосты, кто-то включил негромкую музыку, а он так и сидел в прохладе безлюдной гостиной, молча переживая свой собственный микро-апокалипсис, после которого, как водится, не остается ничего кроме выжженной пустыни. Когда Эймонд пришел за ним, чтобы спросить, куда он подевался, Эг вскочил с дивана и, улыбаясь, ответил лишь «иду, уже иду». Эймонду этого было более чем достаточно, Эймонд не был Хелейной. И он пришел. Ел, шутил и смеялся над шутками других. И не смотрел на Эйгона. И не сказал ему ничего. И если тому и показалось это немного странным, то он тоже ничего не сказал. Говорить было не в их правилах. *** — Какие планы на выходные? — спросил Эг два дня спустя, когда Эйгон слез с него, в очередной раз приложившись головой о зеркало заднего вида, и плюхнулся на пассажирское сиденье, застегивая ширинку. — А что? Хочешь что-то предложить? — Пока просто спрашиваю. — Пока ничего не знаю, — он пожал плечами и развернул многострадальное зеркало к себе, чтобы поправить прическу. Эг смотрел, как Эйгон распутывает пятерней успевшие отрасти за время их связи волосы и задавался вопросом, как можно так уверенно лгать. Он же знает, что тот улетает в субботу, Рейнира сама сказала. Мелкий мог быть каким угодно, только не лжецом, только не манипулятором. Он тот, кто говорил о справедливости, когда Эг посмеялся над ним в одну из первых их встреч. Но разве это справедливо — залезть в сердце, проникнуть под кожу, а потом… Эг вздохнул глубоко и задержал дыхание. Секунда, десять, тридцать, минута. Легкие начало жечь, а мелкий все поправлял свою прическу и не ведал, что творится внутри у его любовника. Или ведал? Или… хотел этой боли для него. — Серьезно? Выходные через три дня. Обычно ты всегда заранее строишь планы, спонтанность — не твоя черта, — только и проговорил Эг, выдохнув. Эйгон взглянул на него, на его прямые руки на руле, опущенный взгляд, расходящуюся от глубоких вздохов грудь… — Если хочешь что-то предложить, предлагай. Не надо говорить о том, какие черты мои, а какие — нет. — О! Ты не любишь, когда я болтаю. Я знаю. Я помню наш апрельский разговор. Можно скажу только еще одно и заткнусь — пристегнись, отвезу тебя домой. — Ты не обязан. Я могу прогуляться, — только и ответил Эйгон с пустым лицом. Слишком пустым для того, кто несколько минут назад, задыхаясь, выстанывал «да-да», «двигайся», «прошу» и многочисленные «сильнее» и «быстрее». Эг смерил его взглядом, остановившись на ремне безопасности, и выжал сцепление, вложив в это всю злость, на которую был способен, давая понять, что возражений не потерпит. Долю секунды заняла мысль, что лучше бы направить эту злость в иное русло, поговорить, высказать, выплакать, выкричать все, что хотелось, ведь итог все равно будет один. Но почему-то он не мог. Эг сделал, как ему было велено, и через семь долгих минут они были у дома его бывшей старшей сестры. Единственный акт протеста, дозволенный самому себе Эгом за эти четыре с небольшим месяца, немой крик о том, что он чувствует — впервые с начала их странных отношений он позволил себе остановиться прямо под окнами Рейниры и Деймона. Мелкому было все равно. Как всегда. Эйгон отстегнул ремень безопасности и открыл дверь. Эг по-прежнему смотрел на руль. — Пока, Эйгон, — сказал один. — Пока, Эйгон, — ответил другой. Когда Эг приехал к себе домой, там никого не было. Это было странное чувство. Страшное. Он прошел на кухню и открыл винный шкаф. Почему он вообще у них был? Потому что он — взрослый адекватный человек, который умеет себя контролировать. Почему там находились две бутылки аппасименто? Хелейна только что родила, а Эймонда никогда не интересовал алкоголь. С братом и сестрой у него давно была договоренность — звонить, если захочется «натворить дел», как называла это сестра. Как он позвонил однажды, в свои двадцать, когда чуть не передознулся героином от накрывших воспоминаний. Но это было так давно. И Хелейна была у педиатра прямо сейчас с Рослин. Такое они не обсуждали, незачем было. Можно же позвонить все равно, верно? Или лучше не отвлекать? Эг набрал сестру и ждал. Ждал долго, пока гудки не прекратились сами. Следующим в списке был брат. Он позвонил Эймонду, но тот не ответил тоже. Еще была мать. Обе матери. Плохая идея. На одну из них, которая была за тысячи миль прямо сейчас, он не мог взвалить одномоментно такой груз, а другая… другая почему-то за почти девять месяцев знакомства так и осталась для него милой вежливой приятельницей, соседкой матери парня, которого он трахал. Откупоривая первую бутылку, Эг был уверен — все нормально, просто он никогда больше не прикоснется к Эйгону, и тому ничего никогда не позволит. Это плохо, очень плохо, больно, не способно привести ни к чему хорошему и вообще пусть едет хоть за Эссос, хоть на руины Валирии и никогда не возвращается. Допивая вторую, он решил, что все просто ужасно, что вот прям сейчас нужно поехать к мелкому и что угодно делать, чтобы тот остался в столице и никогда его не покидал! Эг знал, что такое толерантность к алкоголю, он помнил это чувство, и он понимал, что долгие годы, которые пролегли между ним теперешним и его прежней страстью к вину, должны были начисто лишить его способности долго не пьянеть. Однако такого удара по собственному сознанию от полутора литров вина он не ожидал. Если бы его попросили описать свое состояние, он мог бы сравнить это разве что с асфальтоукладчиком, проехавшем по нему в жаркий день. Плохой ли была идея ехать в дом Рейниры в таком состоянии? Он был уверен, что нет. Идея была великолепной. Исполнение — не очень. Но не было рядом никого, кто мог бы отсоветовать ему садиться за руль в таком состоянии. И он сел. Эг чувствовал себя очень, очень странно. Такого эффекта от вина он не помнил. Казалось, алкоголь подействовал на него словно анестезия, но затронула эта анестезия только то, что напрямую не касалось его и Эйгона в этот самый момент. Все отошло на второй план. Его чувство вины перед Рейнирой, его озабоченность будущим, отвращение к самому себе, осталось только желание увидеть, коснуться, сказать… Под воздействием спиртного наконец начало выходить наружу то, что так долго оставалось спрятанным глубоко внутри. Сдерживаемые чувства проливались слезами, криками отражались от стекол, несостоявшиеся разговоры на повторе прокручивались в голове. Между домом Эга и столицей змеился серпантин. Скалы и сосны. Эймонд как-то раз рассказывал ему, что они с Люком в прошлом году чуть не попали в аварию на байке, не вписавшись в поворот, но разве это имело значение для человека, выпившего две бутылки вина впервые в жизни и едущего сказать любимому, что любит! Он вытирает слезы, отрывая от руля правую руку, и его тут же ведет влево, прямо в сторону залива. Впервые за последние пару часов и шесть полных бокалов крепкого вина ему кажется, что ехать к Эйгону сейчас — это, возможно, не лучшая идея. Его мифическая анестезия перестает действовать, но у него всего несколько мгновений, чтобы понять это, а также то, что ему не следовало вести самому. Перед тем как провалиться в темноту, Эг на мгновение чувствует такую оглушающую боль, что не остается места ни для мыслей о том, как все будет, ни для воспоминаний о том, что уже было. Он — сама боль. И в каком-то смысле это даже приятно. Следующим, что он видит, становятся странные короткие белые вспышки прямо под веками. Вот бы разлепить глаза и понять, что происходит. Спустя целую жизнь, усилием воли он делает это и всю левую половину сразу же пронзает дикая боль. Ему кажется, что он попал в первую часть «Пилы», он смотрит и смотрит на этот мигающий свет на потолке, проносящийся мимо, а потом запоздало понимает, что это не свет несется над ним, а он лежит на чем-то и его везут куда-то. Он поворачивает голову вправо и видит младшую сестру, его экстренный контакт, которая идет очень быстро, почти бежит, рядом с ним, держа за руку. Все-таки не «Пила», а сериал «Врачи», понимает он, и, силясь не отключиться, просит Хелейну: — Никому не сообщай. Он не уверен, что говорит разборчиво, потому что сестра наклоняется близко-близко и хмурится, она явно удивлена просьбой. И он просит снова: — Никому. Ясно? И пусть Эйм не говорит даже Люку. Незачем. — Но… — Хел пытается подобрать слова, продолжая бежать. — Пусть летит спокойно, — говорит Эг, и тогда она понимает. Хелейна кивает коротко и отпускает руку, переставая бежать. А потом на его лицо опускается кислородная маска, и второй раз за последний час он проваливается в блаженную пустоту. *** Когда через три недели Эймонд забирает старшего брата из госпиталя, у того гипс от пальцев левой ноги до бедра, сломанные ребра, множество разнокалиберных порезов на груди и руках, а еще здоровенный изогнутый шрам, пересекающий лоб почти посередине. — Ну что, Гарри Поттер, запрыгивай, — говорит Эймонд, распахивая заднюю дверь тойоты, и Эг не может не смеяться, потому что это правда смешно. Отсмеявшись сквозь боль в ребрах, он устраивается на заднем сиденье, вытягивая сломанную ногу, и смотрит на себя в зеркало заднего вида. Мальчик, который выжил. Что ж, значит, будем жить. Ничего не поделать. Учебный год уже начался, но ходить на работу в школу Эг не сможет еще долго, а потому преподает онлайн. Некоторые ученики приходят к нему домой в качестве факультатива, всего несколько раз в неделю. Все это занимает большую часть его времени, хотя нагрузка несоизмерима меньше той, что была у него раньше. На то, чтобы добраться до кухни или ванной, выйти к бассейну или спуститься в студию, уходит целая вечность, но его это более чем устраивает. Хелейна готова носить еду ему в постель, но Эг решительно отвергает эту идею. Он пишет музыку, преподает музыку, тихонько играет на гитаре для своей племянницы, ест и много спит, лежит в шезлонге и смотрит, как в бассейн на заднем дворе падают желтые и красные листья. В октябре гипс наконец-то снимают, а шрам на лбу бледнеет. Эймонд говорит, что теперь нужно отрастить челку и купить круглые очки и волшебную палочку, и они снова смеются неприлично громко и долго, забывая о пустяковой первопричине смеха. Теперь Эг ездит на физиотерапию и массаж, а в ноябре наконец возвращается на работу в школу. Подготовка к новогоднему отчетному концерту с детьми занимает все свободное время. Когда от Рейниры, с которой они не виделись с конца лета, приходит приглашение на празднование Нового года, он вежливо отвечает, что у него другие планы. Хелейна тоже перезванивает ей и говорит, что не придет, просто потому что с грудничком вовсе неудобно посещать такие многолюдные и поздние вечеринки. Эймонд, узнав об этом, разрывается между братом с сестрой и Люком, который, конечно, тоже планирует быть у родителей. В итоге они втроем решают на праздники улететь на Север в дом своего детства, чтобы повидать мать. У Эга и Хелейны десятидневные каникулы, как и у их учеников, а Эймонд может работать из любого места, где есть вай-фай. Север, хоть и «жопа мира», как называл свою малую родину Эг, когда был подростком, но интернет там точно есть. А остальное как раз идеально подходит ему сейчас — а, может, и им всем: отсутствие толп людей, сугробы высотой в половину человеческого роста, бревенчатый родительский дом посреди заснеженного леса, тишина и объятия матери, которая так мало знает о них, и которой это совершенно не мешает любить их троих. Сразу по выходе из аэропорта Винтерфелла, Эгу хочется упасть в сугроб лицом вниз. Зима в столице в этом году пока бесснежная и он впервые в жизни выясняет, что снег, оказывается, любит и скучает по нему. Он говорит брату, что сделает это прямо сейчас, но тот хватает его за рукав с лицом, полным брезгливости, и просит подождать до приезда в Зимний, ведь снег там не в пример чище. Их мать так рада, что ее дети с ней! Она так рада внучке и тому, что с ними всеми все хорошо. Разбитое сердце старшего сына она видеть, конечно же, не может, как и шрам на лбу, скрытый теперь отросшими волосами. Мимоходом за праздничным ужином Эг вспоминает Алисенту, которая осталась в столице практически одна, не считая Дейрона. Он думает и думает о ней, пытаясь вызвать внутри хотя бы неловкость, которая — он уверен — должна быть там потому, что проводить с ней время совсем не хочется, но он не чувствует ничего. Извинившись и сказав, что хочет проветриться, он выходит из дома и наконец падает в снег. Ему так хорошо, что когда от Рейниры приходит смс с поздравлениями и очередным приглашением к ним, Эг отвечает, что по возвращении в столицу они, конечно же, к ней заедут. Он знает, что каникулы в школах и университетах заканчиваются девятого января. Кроме того, он понимает, что сын Рейниры наверняка останется в столице подольше, чтобы отметить свой восемнадцатый день рождения с родителями и братом. А потому он мысленно прибавляет к пятнадцатому числу еще неделю и обещает ей, что они обязательно заедут в двадцатых числах. Отпуск на Севере — лучший в его жизни. Все, что он делает, это гуляет с коляской, давая сестре передохнуть во время дневного сна ее дочки на свежем воздухе, ест, спит, пьет глинтвейн (безалкогольный, конечно, чего совсем не может понять его мама), смотрит телевизор, поет караоке, морщась от неидеального звука и расстроенного микрофона, и валяется в снегу. И, наверное, впервые в жизни Эг чувствует себя цельным. Полно-ценным. Не разбитым, не нуждающимся в сборке. Поэтому, когда через две недели после окончания общих каникул дверь в дом Рейниры и Деймона ему открывает Эйгон, это нисколько не трогает его. Немного удивляет, да. Но не разваливает на части. — Думал, ты уже в Пентосе, — говорит он с вежливой улыбкой, не задерживаясь проходя в прихожую, и вручая Рейнире огромную композицию из цветов, шаров, шоколадных конфет и еловых веток. — Сестрица, надеюсь, не слишком поздно для запоздалых новогодних подарков и сувениров с Севера. И если для Эйгона это хоть сколько-нибудь непросто, никто никогда не узнает. Потому что он растягивает губы в легкой улыбке и просто держит дверь, смотря в пол, пока Эг, Хелейна и Эймонд с детской переноской в руках заходят в прихожую, впуская вместе с собой холодный январский воздух и большие, не помещающиеся в груди ожидания.