Call Me By Your Name

Они не виделись пять месяцев — достаточно долго, чтобы перестало болеть. Недостаточно долго, чтобы не чувствовать вообще ничего. Пока Эг пролистывал фото в своем смартфоне, сидя бок о бок с Рейнирой, и рассказывая ей о Севере, в голове крутилось только одно — они с мелким так и не поговорили. Предательская, предательская мысль. Приветственное полуриторическое восклицание Эга о своем нахождении в Вестеросе во время уже стартовавшего второго семестра Эйгон успешно проигнорировал. Сейчас он сидел рядом с Хелейной и легонько тряс погремушкой рядом с лицом Рослин, улыбаясь. Эта картина, к удивлению самого Эга, не вызвала в нем ни горечи о чем-то утраченном, ни страданий, только тепло. Ему не было больно, когда он смотрел на Эйгона, ему снова начало казаться, что все в прошлом, и им необязательно говорить о чем-то, чтобы несколько раз в год видеть друг друга в окружении семьи. А потом Эйгон посмотрел прямо на него. На губах все еще играла улыбка, которую он дарил малышке. Эг почувствовал, как летит с обрыва, потом вспомнил, как летел с обрыва на самом деле и отвел взгляд. Переломанная нога заныла фантомной болью в нескольких местах. Когда все разом посмотрели на него, он понял, что за своими мыслями не услышал какого-то вопроса и извинился, переспросив. — Я говорю, когда вы планируете навестить мать? — повторила Рейнира. «Так только что от нее прилетели», — хотел было ответить Эйгон, а потом понял. — Можно завтра, — быстро сказал он, вопросительно глядя на Эймонда и Хел. — Сегодня, наверное, уже не будем беспокоить без предупреждения, кто знает, какие у них планы, да и поздно уже. — Завтра не получится, — вдруг подал голос Эйгон, — если, конечно, хотите застать Дейрона. У нас с ним дела с самого утра, а потом мы идем в кино, ну и так… — он неопределенно махнул рукой. Дела? Кино? Ну и так?… Чтобы контролировать себя, хорошо бы на этом контроле сосредоточиться. Но это невозможно, когда в голове роем кружат и путаются мысли, норовящие сорваться с губ неуместными словами. Потому Эг выплевывает первое из самого важного, что слышит в собственной голове. — Планы с Дейроном? Когда вы успели так сдружиться? И почему ты вообще не в Пентосе? Каникулы уже закончились. — Мы с Дейроном вообще-то соседи, если ты забыл, вот и сдружились, — пожимает плечами Эйгон и продолжает потряхивать погремушкой, правда, уже далеко от Рослин — где-то рядом с собственным подрагивающим коленом. Это бесит! Погремушка. Или то, как избирательно Эйгон умеет игнорировать вопросы. «Не стоит задавать сразу несколько вопросов в одном предложении», — по-отечески снисходительно говорит в его голове мистер Блэквуд — директор школы, где Эг работает уже почти десять лет, — «дети в лучшем случае ответят вам на один, самый первый». Это тоже бесит его! Рейнира отвечает за сына: — Эйгон переводится из Пентоса. Теперь он будет учиться в Коро… — Ма-а-а-ам! — погремушка теперь стучит прямо об колено, а взгляд прожигает дыры в ее лице, — я же просил тебя! — Ну, а что такого страшного? — выдает Рейнира, не ощущая подвоха. Как и многие матери, она, похоже, уверена, что странные просьбы ее ребенка, который уже и не ребенок вовсе — это ерунда какая-то. — Ты и про поступление просил не говорить никому, но никто не умер из-за того, что я не удержалась и сказала. Что-то происходит, но Эг пока не улавливает, что именно. Он видит, как меняется лицо Эйгона-младшего. Оно не то, чтобы становится пустым или бесстрастным, оно натурально сереет, он видит перед собой человека, который вот-вот упадет в обморок. — Кому ты рассказала и когда? — Эйгон смотрит прямо на него, хотя спрашивает у матери. — Эйгон! Да что с тобой такое… — Рейнира живет свою вторую жизнь, как и все в этой комнате, кроме малышки Рослин, но скольких же вещей она не способна понять. Впрочем, как и Эг. — Я спросил! Кому! И когда, мам! — Эйгон натурально орет, и Хелейна быстро укладывает дочь в переноску, передавая Эймонду, и взглядом показывая ему, куда им следует пойти. Кроме них здесь и нет никого — Деймон в командировке, а Люк в Дорне у родителей. — В августе, — Рейнира непонимающе смотрит на встающую Хелейну. — Я только Эйгону сказала. — С этими словами она снова переводит взгляд на сына, который теперь дышит — а точнее, не дышит — так, будто у него апноэ. — Ну, я курить, — вдруг встревает в этот странный разговор Эг. Потому что это какой-то пиздец, его мозг взорвется и вытечет через шрам на лбу, если он не выкурит несколько сигарет подряд. Уже открывая дверь на террасу, он слышит, как Рейнира спрашивает что-то у Эйгона, но не ждет ответа и закрывает за собой дверь, отгораживаясь от происходящего тишиной и полутьмой зимнего снежного вечера. Предательские мысли снова начинают копошиться в голове, но ни одну из них он додумать не успевает. Как и докурить первую сигарету. Дверь в сад снова распахивается, впуская немного света и теплого воздуха с кухни, и так же быстро закрывается. Эг снова разваливается на части, горько усмехаясь про себя, насколько недолго он продержался. Он думал, что счет шел на месяцы, но правда в том, что в обществе Эйгона он и часа не смог вынести. Одна его часть хочет уйти и никогда больше не видеть того, по чьей вине он испытал столько боли, другая — готова хвататься за любое слово, жест, вздох, найти любой повод, только чтобы снова быть рядом. — Я думал, что это ты меня бросил, — сходу нарушает тишину Эйгон. Он не подходит ближе, просто говорит со своего места на противоположном конце террасы. — А оказывается, ты просто узнал про Пентос. Поэтому не отвечал на звонки. Я звонил всю среду после нашей последней встречи, и весь четверг. В пятницу я начал звонить на ваш домашний номер тоже, но к телефону подходили только Эймонд и Хел. Эйгон не спрашивает, не просит ни о чем, просто перечисляет факты. Эг слушает молча. Его же просили поменьше болтать? Просили. Вот и получите. — Я и в субботу звонил, уже будучи в аэропорту, но в субботу звонок перестал проходить. И я улетел. — Кажется, это все, потому что Эйгон молчит и не пытается сказать еще что-то. Эг достает вторую сигарету и закуривает в темноту, не оборачиваясь. — Эйгон? Скажи что-нибудь. И вот тут он не может сдержаться. Не может не уколоть. — Теперь тебе надо, чтобы я говорил? Сначала не хочешь ничего обсуждать, потом, когда правила твоей игры принимают, разражаешься словесным фонтаном! Зачем ты вообще мне звонил? Сообщить, что улетаешь? Почему вообще выбрал Пентос? Чтобы наказать меня? Сделать побольнее? Нет, он никогда не научится не задавать последующих вопросов, не получив ответов на предыдущие. Но сейчас Эйгон не игнорирует ни один из них. Все он умеет! — Нет, я не хотел тебя ни наказывать, ни делать больно, я… я сам не знаю точно, чего хотел. — На этих его словах старший выдает громкое «Ха!», трагично контрастирующее с грустной болезненной улыбкой, выражение его лица как бы кричит: «Получи, идиот, связался со школьником!», а младший продолжает, — тогда мне казалось, что я делаю правильно, уезжая, что ничего хорошего из этого всего не выйдет. Но дата отъезда все приближалась, и… и… и не знаю, что, блин! Сейчас мне кажется, что я просто хотел, чтобы меня остановили. Он замолкает и опускает взгляд. Эг наконец поворачивается к нему лицом, опираясь на перила локтями. Ему хочется рыдать. Ему хочется смеяться. Потому что это пиздец, как нелепо. Он снова не может удержаться от подкола. — Ты хотел, чтобы я остановил тебя, но молчал, не говоря, что скоро уезжаешь? Браво! Да ты просто Магнус Карлсен хренов! На мгновение Эгу кажется, что он снова переборщил, что Эйгон сейчас убежит, но тот стоит, как вкопанный, и даже продолжает разговаривать. — Эг, — говорит он просто и очень тихо, — ты не помогаешь. — А с чего ты решил, что я буду? — Эг переходит на крик, он кипит. — Тебя не было пять месяцев. Ты принял решение улететь, потом ты принял решение прилететь обратно, и ты думаешь, что я должен просто порадоваться и кинуться в твои объятия по первому зову? — Но почему ты просто не взял трубку? — этот вопрос звучит почти как мольба. Эйгон знает, чувствует, что виноват, но, видимо, не может не спросить, не попытаться выяснить, когда именно и почему все рухнуло в тартарары. — Да не мог я взять сраную трубку, физически, блять, не мог, я даже не знал, что ты звонил! — орет Эг, но после этой фразы как по щелчку успокаивается. Понимает, что и сам виноват не меньше, что собственными руками отправил себя на больничную койку и лишился возможности ответить на звонок. Эйгон осмеливается подойти ближе. Он не берет Эга за руку, не обнимает, не спрашивает, что тот имеет ввиду. Просто приближается настолько, что их одежда соприкасается в районе живота и груди. У Эга толстое теплое пальто, у Эйгона — огромный пуховик, между их телами — сантиметры расстояния, между ними самими — тысячи миль от Королевской Гавани до Пентоса и обратно. Но даже этого простого касания куртками достаточно, чтобы не стало этих пяти месяцев одиночества, автомобильной аварии и пыльного душного города, который Эйгон успел возненавидеть всей душой, как только спустился с трапа самолета. Эг снова не может сдержаться. Но на этот раз он не отпускает колкость, он вообще не говорит, только сжимает дутый пуховик обеими руками, притягивая Эйгона к себе. В эту же самую секунду тот шепчет «прости меня», но все слова, высказанные и застрявшие в горле, тонут в поцелуе. Если бы с помощью поцелуев можно было лечить душевную боль! Но иногда они только прибавляют к ней… Эйгон отстраняется первым. — Мне холодно, — говорит он, смотря в глаза Эгу. — Идем в машину. Увези меня отсюда, куда угодно, пожалуйста. Просто продолжим разговор. — У меня больше нет машины, — отвечает тот, замечая удивление на лице парня. — Да и не могу я никуда тебя отвезти. И еще полтора года не смогу, — прибавляет он с горькой полуулыбкой. У Эйгона пока нет авто, но, судя по выражению его лица, он в курсе, за что могут лишить прав на несколько лет. — Блять! — только и говорит он. — Блять, нет! На его лице теперь гримаса ужаса, боли не за себя самого и чувства вины. Его дядя только пожимает плечами. — Да, — говорит он, складывая руки на груди в будничном жесте, — не один ты тут дурачок. Эйгон открывает рот, чтобы сказать что-то, тянет руки вперед, но Эг не хочет ни слушать, ни трогать. Момент упущен. Он сдвигается назад и влево, одновременно отталкивая от себя руки своего племянника. Эйгон все еще настолько близко, что позвоночник даже сквозь зимнее пальто чувствует дискомфорт от соприкосновения с ограждением террасы. Эг вжимается в перила, желая увеличить расстояние между ними. Наконец они достаточно далеко друг от друга, чтобы он смог говорить. — Думаю, мы все же заедем к матери завтра. Днем. Можешь задержаться где-то там с Дейроном, чтобы… — он взмахивает руками в неопределенном жесте, — не пересекаться. — А если я захочу пересечься? Эг ничего не говорит больше. Только в три широких шага оказывается у двери, открывает ее и скрывается в доме. *** — Не смогу пойти в кино сегодня, прости, может, в другой раз? — Эйгон смотрит на Дейрона, виновато поджимая губы. — Но спасибо за помощь с переводом. Надеюсь, меня примут в твой универ вот так… с полугода. — Чувак, блин, я нам уже билеты купил, — Дейрон кривится, раздосадованный резкой сменой планов, но затем прибавляет, — конечно, примут, даже не парься. С твоими баллами и работами все точно будет ок. — Спасибо еще раз, Дейрон. Иди без меня, а за билет я тебе переведу. — Да не вопрос, у тебя что-то случилось? — Все в порядке, просто форс-мажор. Ты иди, а я потом посмотрю и обсудим. Ок? — Ок, — отвечает Дейрон, недоверчиво глядя на Эйгона. — Ну тогда… до встречи. — Ага. Итак, новый «Аватар» — невыносимо длинный фильм, и у него есть, по меньшей мере, три часа, а точнее, даже три с половиной, чтобы… что? Эйгон вызывает такси и называет адрес Алисенты. Эг просил его не появляться там хотя бы до вечера, но в первый раз, когда он сам просил о подобном, все вышло как нельзя лучше. Потом, конечно, закончилось плохо, но больше он такой ошибки не допустит. Не проебется. В пятнадцать часов ровно он звонит в звонок на двери дома Алисенты, до начала сеанса, который посмотрит Дейрон, еще десять минут, а он уже тут. Он гордится собой и тем, как все продумал, отгоняя куда-то на периферию сознания самые ужасные воспоминания и предчувствия. При виде его Алисента не может сдержать удивления. Как и кое-кто еще. — А где Дейрон? — спрашивает она. — Он в кино, — отвечает Эйгон просто, не пускаясь в дальнейшие объяснения, как и всегда. Однако вскоре ему все же приходится рассказать свою версию событий, потому что его мать тоже удивлена — он сказал всем, что его не будет дома до позднего вечера. Рассказывая о том, что он заскочил всего на минутку, чтобы поздороваться, он смотрит на Эга. Тот покачивает на коленке свою маленькую племянницу и в ответ не смотрит, но Эйгону почему-то кажется, что точно слышит. Знал бы он, каким набатом звучат в голове того выхваченные из контекста «всего на минутку», «у меня планы» и «сейчас уже пойду». — Чаю-то хотя бы выпьешь с нами? — интересуется хозяйка дома, и он охотно отвечает, что да, выпьет, конечно, десять минут у него есть. И все эти долгие десять минут, которые по ощущениям растягиваются на десять часов, он пытается поймать взгляд Эга. Безуспешно. Что тоже кажется ему сигналом. Ведь если человеку плевать, он не будет так старательно отводить глаза. Верно же? Вот Эймонд смотрит на него, и Хелейна тоже, и Алисента, и мать, конечно… А потом он чуть не давится горячим чаем, когда Эйгон-старший вдруг говорит, что тоже не задержится, потому что у него ученик через час. Алисента этим явно недовольна, она не успокаивается, пока двое других ее детей и Рейнира не уверяют ее, что побудут еще и обязательно дождутся Дейрона. Эйгон-младший очень старается скрыть довольную улыбку в кружке, но выходит у него паршиво. Спустя десять минут он стоит возле живой изгороди, отделяющей дом Алисенты от дороги, и ждет. Он слышит, как хлопает входная дверь, и в эту же минуту рядом с ним останавливается такси. С отвисшей челюстью он смотрит на водителя и не замечает, как слева от него появляется Эг. — Что, мелкий, думал, я солгал про ученика, чтобы трахнуть тебя в доме твоих родителей? — спрашивает он, и Эйгон вздрагивает от неожиданности. — А что, у тебя, правда, ученик сейчас? Теперь очередь Эга прятать улыбку, но нет ничего, за чем это удалось бы сделать. Поэтому он просто ухмыляется и открывает дверь такси, а затем хватает Эйгона за руку и затаскивает на заднее сидение. Обходит машину и сам садится рядом. Больше они ни словом не перекидываются. А больше и не надо. Лишь когда оба оказываются в прихожей дома Эга, освобождаясь от верхней одежды, Эйгон открывает рот, чтобы что-то сказать, но его грубо прерывают в то же мгновение. — Заткнись, — говорит Эг не успевшему ни звука произнести Эйгону. И это так… неприятно. А было ли Эгу неприятно, когда в прошлом апреле он сказал ему это перед их первым разом в этом самом доме? Вероятно. Эг, кажется, замечает смесь обиды и замешательства на лице племянника и тут же смягчается. — Просто не сейчас, хорошо? Поговорим потом. — Он подходит к нему вплотную и Эйгон впервые за два дня замечает, как вырос за прошедшие месяцы. Теперь, чтобы Эгу посмотреть ему в глаза с такого близкого расстояния, тому приходится задирать голову. И он задирает, и от этого мурашки бегут по телам их обоих. Эйгон склоняется к нему в ту же секунду и целует без лишних вопросов. А потом берет за руку и ведет к лестнице. Он знает, куда идти, случайные флешбеки валятся на него крупными градинами, больно бьют по лицу и открытым участкам тела, но он отбрасывает их, расчищая им обоим путь наверх. Все изменилось, но он намерен до кровавых мозолей цепляться за то, что осталось прежним. Добравшись до спальни, они снова целуются. Эйгон никуда не торопится, но как только он начинает неспешно расстегивать рубашку Эга, тот резко разворачивает его от себя, прижимая к стене, и пытается стянуть джинсы. — Эй, погоди, — говорит ему Эйгон-младший, пока старший отлепляет от себя его руки и прижимает ладонями к стене, — я так не хочу. — Да? А как ты хочешь? — это звучит, как вопрос, но это не он. Эг продолжает грубо раздевать прижатого к стене парня, не давая ему повернуться. Эйгон с усилием вырывается, разворачиваясь. На языке вертится возмущенное «да что с тобой такое?», но Эйгон не любит ни отвечать на риторические вопросы, ни задавать их. Он примерно понимает, что с ним такое. С ними обоими. А потому просто говорит: — Я покажу, как хочу. Эйгон кладет чужие руки себе на талию, а сам обнимает Эга за шею. Они опускаются на постель, не отрываясь друг от друга. Эйгон снимает с себя футболку, а затем расстегивает рубашку Эга, продолжая целовать глубоко и страстно, пробирается ладонями к обнаженной груди и одним плавным нежным движением избавляет его от одежды… Руки ощущают это прежде, чем видят глаза. Эйгон разрывает поцелуй, лаская, словно по инерции, свободные от одежды плечи, грудь, спину, а потом отстраняется и видит все то, что Эгу так хотелось оставить под рубашкой. Шрамы. Тонкие и успевшие побледнеть, выпуклые и красные, г-образные со следами хирургических игл и неровные, с рваными краями. Он смотрит и смотрит, перебегая глазами с одного на другой, и Эг понимает это, видимо, как-то по-своему, потому что сбрасывает с себя его руки и пытается встать. Но у него ничего не выходит. Эйгон перекидывает через него ногу, оседлывая, и быстро накрывает своими губами первый рубец — под ключицей. Это простое действие заставляет Эга дрожать. Он закрывает глаза, запуская пальцы мелкому в волосы, и наконец сдается, расслабляясь. Эйгон целует каждый шрам на его теле и мельчайший порез, спускаясь все ниже, и каждый поцелуй ощущается как безмолвное «прости». Эйгон прерывается только для того, чтобы снять джинсы с них обоих. А потом со стуком падает голыми коленками на пол, и его рот наконец оказывается на члене Эга. Они оба стонут и одновременно смотрят друг другу в глаза, без слов рассказывая о том, как скучали. Когда Эйгон больше не может терпеть, возбужденный до предела, он поднимается с колен и забирается на кровать, мимоходом коротко целуя. — Давай, сделай это, — говорит он, ложась на спину и раздвигая ноги. — У меня даже нет ничего, я не думал, что дойдет до… этого, — Эг послушно склоняется над ним, но медлит. — У меня никого не было. — Я имею ввиду смазку, — бормочет Эг, смущенный, глядя как Эйгон приподнимается на локтях, а затем склоняется над его членом и плюет, попадая прямо на головку. — Давай, пожалуйста, давай… просто сделай это, — шепчет он, снова откидываясь на подушки и раздвигая ноги максимально широко, помогая себе руками. — Не могу больше ждать, я так хочу тебя! И Эг делает то, что у него просят. Одним плавным неторопливым движением, на удивление легко, он оказывается внутри Эйгона. Его руки ощутимо дрожат, а потому он склоняется над Эйгоном, перенося вес на предплечья, и утыкается тому куда-то в плечо, вдыхает давно забытый запах, целует шею и скулу, слышит тихое «давай» и начинает двигаться внутри того, кого обещал себе больше и пальцем не трогать. С каждым толчком Эйгон стонет, и Эг успокаивает его поцелуями. Он то прижимается к нему близко-близко, то отстраняется, опираясь на одни ладони, будто желая охватить взглядом полную картину, сохраняя в памяти все до единого мгновения этого сумасшедшего вечера. — Я тебя так… — начинает Эйгон, но слова тонут в громком стоне, когда член Эга бьет прямо по его простате. — Скажи. Скажи, что хотел, — приказывает Эг, задыхаясь, видя, как сомнение вытесняет наслаждение с лица его любовника. Но он всегда был смелым. И глупым. — Я тебя люблю, Эйгон. Я тебя так сильно люблю, — наконец произносит он, блуждая руками по груди своего дяди, а взглядом — по лицу. Эг отрывает от себя одну его ладонь и целует нежно, не переставая двигать бедрами, потом другую, потом наклоняется и целует в губы. Он смотрит в глаза и… молчит. Эйгон слегка отворачивает голову влево, и из уголка его глаза падает предательская слеза. Эг и ее сцеловывает, а потом отстраняется, подтягивая Эйгона за бедра выше и ближе к себе, и берет в правую руку его член, лаская быстро, почти грубо. Его левая рука теперь покоится на груди младшего, и тот хватается за нее своими обеими, будто утопающий, который стремительно идет ко дну, и желает утянуть за собой и того, кто его спасает. Они кончают спустя всего минуту нового безжалостного темпа, заданного Эгом. Но это не чистое удовольствие и уж точно совсем не катарсис. Эйгону больно! И он не знает, от чего сильнее — от отсутствия смазки, или от того, что на его признание не ответили. Они лежат еще долго, достаточно далеко друг от друга — на разных сторонах кровати — Эг курит прямо в постели, а Эйгон просто ждет. Он же обещал поговорить после. Вот это самое «после» наступило, а Эг все молчит и курит. — Ну… — наконец выдает он спустя три сигареты и целую бутылку воды, которую они делят на двоих, и Эйгон понимает, что ничего хорошего можно не ждать. С «ну» нормальные разговоры не начинаются. — Хел и Эймонд скоро вернутся. Боги, да он угадал. «Ну» было именно такое, — неловкое, как раз подходящее для того, чтобы не слишком тонко намекнуть задержавшемуся у тебя в постели любовнику, что ему пора уходить. Эйгон смотрит недолго и жалеет, что безвозвратно утерял где-то свою способность выглядеть так, будто ему на все насрать. А, может, глядя на Эга, ему никогда и не удавалось держать лицо. Но совсем уж расклеиваться он не хочет, не может позволить себе разныться прямо тут, а потому только коротко кивает и начинает молча собирать одежду. — Вызвать тебе такси? — спрашивает Эг, и в ответ он только трясет головой, не издавая ни звука. Ведь если скажет хоть слово — сорвется в рыдания, которые уже теснят грудь, норовя вылиться в некрасивые необоснованные упреки, жалкие мольбы о прощении и ненужные никому признания. Одевшись, он лишь поднимает ладонь, растопыривая пальцы в прощальном жесте, не глядя на Эга, который продолжает лежать на кровати и следить за каждым его движением, и выходит за дверь. В прихожей он надевает пуховик и наконец перестает сдерживать слезы и дрожь. Ведь никто больше не смотрит, никто за ним не идет. Выйдя за порог, он сначала не видит, куда идти, слезы застилают глаза, а от пронизывающего холода не спасает даже зимняя куртка. Когда Эйгон оказывается уже почти за воротами, внезапно до его слуха доносится хлопок входной двери. Он медленно поворачивается, чтобы взглянуть на дом в последний раз, потому что уверен, что ему просто послышалось, и в этот же момент в него на бегу врезается Эг. — Эйгон, постой. Постой. Да что за пиздец! Что за пиздец! — Эг повторяет дважды, будто для того, чтобы помочь самому себе осознать, что происходит что-то совсем неправильное. Он сжимает его куртку, сгребает в объятия и держит, не давая уйти. — Я тебя люблю, Эйгон. Я тоже тебя люблю! Не уходи. Больше никогда не смей меня покидать. Это окончательно срывает крышу, и Эйгон громко рыдает, не пытаясь сдержаться. Он цепляется за Эга, как детеныш коалы, и все равно не может устоять на ногах. Они оба не могут. Снег под ними, снег падает на них с неба, они вновь, как и год назад, утопают в нем и в объятиях друг друга. Эйгон просит прощения снова и снова, а Эг снова и снова отвечает, что ему не за что извиняться, что он сам во всем виноват. — Все в прошлом, — говорит он в который раз, — только, пожалуйста, пойдем в дом, а то в настоящем я себе ноги отморожу. Эйгон бросает беспокойный взгляд вниз и видит, что Эг босиком. Они подскакивают, не расцепляя рук, оба в промокших от снега штанах, и возвращаются в дом. Эйгон снимает ботинки и пуховик, берет это все в руки и направляется к лестнице, ведущей на второй этаж. Он делал это десятки раз, он снова делает это просто по инерции, ведь Эймонд и Хелейна с ребенком скоро вернутся домой, но Эг останавливает его, берет из рук куртку и вешает на крючок с остальной верхней одеждой, а ботинки оставляет прямо на коврике в прихожей. Он улыбается мелкому, и это ощущается лучше, чем секс спустя пять месяцев воздержания. Эйгон улыбается в ответ, он больше не жалеет о том, что способность притворяться, что ему все равно, утеряна где-то на пути от разбитого сердца до всех сбывшихся надежд. Спустя час он лежит на Эйгоне-старшем прямо на диване в гостиной и дремлет под едва уловимый шум телевизора. Звуки поворачивающегося в двери ключа заставляют его вернуться в реальность, и он вздрагивает, поднимая голову, вопросительно смотря на любовь всей своей жизни, о которой никто из их семьи пока не знает. — Все нормально, лежи, — Эг кивает ему ободряюще, а потом вдруг расцепляет руки, обнимающие Эйгона, и говорит неуверенно, боясь ошибиться, — нет… если хочешь, конечно… Но Эйгон берет руки дяди в свои и возвращает обратно. Туда, где им самое место. Он всегда был смелым. И глупым. А еще вспыльчивым, импульсивным, диким, безрассудным. И, Седьмое пекло, как же это Эгу нравится!