Unknown number - (Jenlisa/Дженлиса)

Лиса была сама не своя целыми днями. Погода была пасмурной и прохладной, но вполне подходящей для походов или прогулок вдали от города. Погода была подобна состоянию её души, ни грамма света и тепла, лишь одно затянутое тучами небо, на небосводе лежала сплошная завеса облаков. Хвойный, цветущий воздух ласкал ветви деревьев и пихт, обволакивая атмосферой безмятежности и уединения. Обилие зелени вокруг напоминало зеленые джунгли, хотя нет, это звучало слишком неестественно и слишком сказочно, это было обычное поле и ничем не примечательный лес, который пребывал в процессе расцвета. Дикие цветы и растения, непонятные ей, цвели повсюду, привнося контрастность разноцветных клякс на фоне изумрудного покрова. Ей нужен был отдых. И согласиться на прогулку вдали от города и большого количества людей по безмолвному лесу было не такой уж плохой идеей. Сначала она отказывалась идти, потому что никуда не хотела идти, она была не в настроении куда-либо идти или ехать. Её младшая сестра, как она всегда любила делать, внезапно приехала, и в этот момент Лиса была у своей бабушки. И слово за слово, Милли со своим бойфрендом пригласили её покататься по городу, съездить к морю и прогуляться по пути через лес. Ветер выдувал розовые пряди из её небрежного пучка, который она завязала, поскольку чертову неделю не мыла голову. Она даже не могла найти в себе сил просто принять душ. Черная толстовка с капюшоном и серая свободная джинсовая куртка поверх неё согревали её от порывов лесной вьюги, поношенные черные джинсы с дырками на коленях плотно обнимали её ноги. Она засунула свои ледяные руки в карманы, сидя на большом сломанном дереве и глядя себе под нос. Её бледная кожа выглядела неважно, тяжелые веки и синяки под глазами выдавали её бессонницу. Её взгляд был ленивым, а на лице не было ничего, кроме бесстрастия и усталости, однако она выдавливала из себя едва заметное подобие улыбки, когда хотела казаться более оживленной перед своей сестрой и её парнем, когда они смеялись и болтали, а она сидела, проглотив язык. После последних нескольких дней, полных частых слез и срывов, она была выжата до предела. Однако она никому не позволила увидеть даже малейшую каплю своих слез. Она никому не позволяла их видеть, даже когда была крайне на эмоциях, как в последнее время. Но она позволила увидеть свои слезы только Дженни. Но также, к своему неудовольствию, она непреднамеренно позволила Джису увидеть их в то утро, и она проклинала себя за то, что не смогла сдержаться. "Что случилось с твоим телефоном?" Голос сестры вырвал её из раздумий, побудив медленно поднять голову. На неё смотрели такие же кофейно-черные глаза, как у неё. "Хм?" "Что с твоим телефоном?" "А что с ним?" Она на мгновение забыла, что её телефон был выключен по меньшей мере на сколько, на две недели? Три недели? Честно говоря, она не считала дни, дни проносились мимо неё, как и её чертова несчастная жизнь. В принципе, она почти так же долго не появлялась в своей квартире, потому что ей там было непоседливо, добраться до неё там было бы слишком легко, а она была к этому не готова. С каждым днем она всё больше и больше боялась включать телефон, боялась увидеть сообщения, пропущенные звонки, увидеть на экране имя, о котором старалась не думать. Чем дольше она оставалась изолированной от обладательницы кошачьих глаз, тем больше чувствовала себя виноватой и ненавидела себя, а также чувствовала, что Дженни, несомненно, презирает, злится и ненавидит её. Потому что она бросила её ни с того ни с сего, ничего не сказав. Она знала, что это было подло, дерьмово и чертовски несправедливо. Но она не хотела ругаться и срываться на Дженни так, как она срывалась на своих родителях, Джису или даже Мари. Кроме того, её мама прилетела домой из Японии несколько дней назад, и эти дни оказались даже более утомительными, чем она ожидала. Она ожидала, что её паршивое настроение немного отойдет на задний план, позволив ей немного порадоваться возвращению матери, и она была рада, но это продолжалось недолго. И, как бы это сказать, ей было не по себе. Даже в тот день, когда она пошла навстречу объятиям своей матери, что-то тяжелое сидело у неё в животе, как будто желудок неприятным образом завязался узлом. И она не знала, что это могло значить. Некая болезненная горечь и меланхолия по-прежнему сидели внутри неё. И Лиса, очевидно, в последующие дни не испытывала особого энтузиазма от этих постоянных прогулок по магазинам со своей матерью, в том смысле, что она не могла наслаждаться и сиять так, как хотела её мать, потому что в ней не было ни капли света, а если и было, то это было притворство, а для того, чтобы притворяться, требуется очень и очень много сил, а у неё их не было. Поэтому эти дни были не самыми лучшими, и слышать что-то вроде: почему ты всегда такая ворчливая?; ты опять не в духе, ты когда-нибудь бываешь в духе?; разве ты не рада, что я вернулась?; хотя бы притворись, что ты рада меня видеть; почему ты постоянно молчишь, я с тобой разговариваю, ты не можешь нормально ответить?; ты что, язык проглотила? Она действительно старалась, вернее, пыталась быть более оживленной и веселой, или, по крайней мере, нормально отвечать, как нормальный человек, который не разваливался на части. Но ей неоткуда было взять эту силу, это чувство, его не было, его там не имелось. Так где же, черт возьми, ей его взять? Это почти то же самое, что выдавливать пустую зубную пасту из тюбика: сколько бы ты ни давил, она не появится, потому что закончилась. Странный пример, но это не имеет значения, в нем был смысл. "Ты была недоступна, каждый раз, когда я пыталась до тебя дозвониться. Вот почему я решила приехать." Милли подошла и села рядом с ней, положив руку ей на колено и глядя серьезными глазами. "И не думай, что я не заметила, ты выглядишь ужасно. Ты в порядке?" Лиса закатила глаза. "Ну, спасибо." Пожав плечом в ответ, она на секунду взглянула в глаза своей сестре, прежде чем отвернуться к лесу перед ними. "Я просто хотела немного отвлечься от телефона, ну, знаешь, дать глазам отдохнуть и всё такое." Она заставила себя улыбнуться, но это не совсем походило на улыбку. "Ты?" Несколько недоверчиво-удивленный и насмешливый акцент, сделанный на ней, сказал ей, что ей не поверили, но тем не менее ей кивнули. "Почему?" "Я же сказала тебе, чтобы дать моим глазам отдохнуть." "Ты же знаешь, что всё это чушь собачья." Вздох сорвался с её пухлых, искусанных губ, прежде чем они поджались, и, выдохнув, она ответила ложью: "Он сломался." "Сломался? Неужели?" "М-м." Она рассеянно промычала в знак согласия, зная, что Милли на самом деле ей не поверила, но ей было всё равно, у неё не было ни малейшего желания что-либо рассказывать. Хотя Милли всегда старалась понять её, но глубоко внутри Лиса всегда замечала, что в этих милых кофейно-черных глазах напротив неё отчетливо маячило непонимание, всё, что она когда-либо рассказывала, когда у них были откровенные разговоры, она всегда чувствовала себя несколько сдавленной и в каком-то смысле отталкивающей. Это было так, будто она шла не по той же тропе, что и её сестра, они, казалось, шли вместе, но их разделяло определенное пространство, и тропа, по которой они шли, вела их в разные стороны. Взаимопонимание людей друг с другом, как ей кажется, именно то, на что это похоже, вы идете по одной тропе, но также у этой единой тропы множество извилин, противолежащих течений, но иногда эти извилины встречаются друг с другом, подобно нашим венам на запястьях. Конечно, между ними было некое взаимопонимание, небольшое сестринское взаимопонимание, но не такое, чтобы после откровений Лиса чувствовала себя свободно и непринужденно и, знаете, не сумасшедшей. "Это потому, что мама вернулась?" "Потому что, что?" "Поэтому ты такая мрачная?" Лиса лишь снова пожала плечами, отмахиваясь от этого. "Я не мрачная. Мне что, постоянно улыбаться? Я просто не выспалась, и на работе слишком много работы." В её голосе послышалась нотка раздражения. "Ладно. Если ты захочешь поговорить об этом, я всегда буду готова выслушать." Оленьи глаза на мгновение встретились с глазами, наблюдавшими за ней, прежде чем она отвела взгляд. Губы вздохнули, прежде чем натянуто улыбнуться. "Я буду иметь это в виду. Спасибо." Милли в ответ вздохнула, слабо поглаживая и сжимая её колено, прежде чем встать. Милли, как и она, не была тактильным человеком, но, видимо, прожив достаточно времени со своим бойфрендом, эта семейная черта несколько исчезла, она стала более открытой и общительной. И это, откровенно говоря, расстраивало её, её расстраивало то, что её сестра менялась, менялись все, они стремились научиться чему-то новому, искали новые увлечения, меняли что-то в себе, или что-то в них менялось само по себе. А она осталась той же, какой была в школьные годы, она всё та же сдержанная, скромная, молчаливая, странная девушка. С возрастом в ней изменились лишь сломленная природа её души, ощущение потерянности в этом мире и сильное отвращение к себе. Её сестра изменилась, она добилась успеха, стремилась к чему-то новому, у неё было это желание что-то делать, она проработала на разных работах, в отличие от Лисы. Все куда-то двигались, что-то делали, чем-то трудились. Лиса была полной противоположностью всему этому, она ничего не хотела делать, она не хотела искать новых увлечений, у неё не было желания что-либо менять в своей жизни. Она слишком устала. И поймет ли Милли её, если она расскажет? Конечно нет. Она, может быть, и попытается понять её, но Лиса не получит того понимания, в котором нуждалась. Она, вероятно, даже не смогла бы правильно истолковать свои мысли, чтобы быть понятой. В последнее время высказывать мысли вслух было для неё слабым местом. В её голове было слишком много мыслей, чтобы уловить их и сложить в четкое предложение. Поэтому она будет делать то, что у неё получалось лучше всего, а именно - молчать. Лукас был хорошим парнем, веселым и добродушным, с мягкими чертами лица. Лиса знала его не так хорошо и не так давно, они лишь изредка шутили или разговаривали друг с другом. Но главным для неё было то, что её сестра была счастлива с ним. И, по-видимому, так оно и есть. Лукас делает её счастливой, и это главное, не так ли? В тот момент, когда они впервые познакомились, она была вынуждена завязывать с ним какой-нибудь разговор, светскую беседу, но со временем это становилось для неё всё более утомительным, где в конце концов она решила больше не утруждать себя тягостными подобными обязанностями. "Хорошо, не буду тебя донимать, я не хочу портить тебе настроение, иначе ты снова будешь на меня обижаться. Но Лиса?" Глаза её сестры снова посмотрели на неё, бросая серьезный и обеспокоенный взгляд. "Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Тебя по-прежнему посещают плохие мысли?" И это тот момент, когда она не знала, какой стороне довериться, отмахнуться или сказать всё как есть, она, казалось, зашла в тупик, ни то, ни другое не было тем ответом, которого она хотела. Она бы предпочла просто промолчать или поговорить о чем-то другом, она потратила достаточно сил, чтобы избежать чего-либо негативного, однако получалось у неё это не очень хорошо, особенно в этом месяце. "Со мной всё в порядке." "Так, твой взгляд на твою жизнь не изменился?" "Например?" "Ну, ты знаешь," Нерешительно и медленно начала Милли. "ты по-прежнему живешь по принципу жить только ради бабушки?" Тихо выпустив скопившийся воздух из своих легких, она закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, демонстрируя позу защиты и замкнутости, как бы указывая, что у неё нет желания обсуждать подобную тему. "Неужели это действительно так важно? Что плохого в том, чтобы жить для кого-то?" "В этом нет ничего плохого, просто..." Брови Милли изогнулись дугой, и она отвела взгляд, чтобы отыскать и выразить правильную точку зрения своего личного искреннего мнения. "Ты же знаешь, я тоже всем сердцем люблю бабушку, она вырастила нас, и я чертовски благодарна ей за это, в отличие от наших матерей. Но, Лиса, жить для кого-то - это вовсе не жизнь." Медленно проговорила Милли, вновь устремив на неё взгляд, который излучал серьезность, недоумение и грусть. Тонкие длинные пальцы правой руки, на которых не было колец, как обычно, крепко сжали ткань толстовки на сгибе локтя, когда Лиса плотнее прижала свои руки к груди. Она отвернула голову в сторону, на мгновение прижав подбородок к своему плечу, чтобы не расплакаться и не разозлиться, хотя вряд ли смогла бы, во-первых, ей абсолютно не хотелось плакать на глазах у сестры. Во-вторых, за эти несколько недель в её и без того часто заплаканных глазах вряд ли осталась хоть капля слез. Она была благодарна, что Лукаса в этот момент не было поблизости, он ушел прогуляться в надежде раздобыть немного грибов или ягод, хотя маловероятно, что в это время месяца что-то из этого будет, хотя откуда она могла это знать, она в этом не разбирается. Розовая головка поднялась, тусклые оленьи глаза посмотрели на сестру с легкой веселой и обнадеживающей улыбкой с оттенком насмешки, как бы говоря: не волнуйся, у меня всё под контролем. "Ты же не думаешь, что я собираюсь что-нибудь с собой сделать, верно?" Спросила она, противореча своим часто посещавшим мыслям на эту тему. "Нет, конечно, нет." Ответила Милли. "Ты не из тех, кто занимается подобными вещами." "Да.." Рассеянно произнесла она, отчего её улыбка постепенно померкла. "Я рада, что ты поехала с нами, иначе ты бы так и сидела дома, скучая, как жалкий морж, и продолжала бы ссориться с мамой." "Да," Ответила она со вздохом, закатывая глаза. "тебе удалось меня уговорить." "Это заняло почти полчаса!" "Я согласилась только потому, что хотела, чтобы мама перестала меня пилить." Пробормотала она ровным голосом, или, скорее, не в силах была разговаривать громче. "Но, честно говоря, я просто хотела побыть здесь, вдали от остального мира. Чтобы сбавить темп, привести свои мысли в порядок. Чтобы расслабиться." "Я так и знала, что тебя что-то беспокоит. Что тебя беспокоит? Лиса, жизнь сложная штука, но всё будет хорошо, ты должна быть счастлива." Сдерживая раздражение, она ответила медленно, поджав губы и обводя взглядом лес, размышляя, стоит ли ей вообще открывать рот или лучше заткнуться к чертовой матери. "Да, всё будет хорошо. Меня ничто не беспокоит, ясно? Мне просто нужно было подышать свежим воздухом и всё такое." На кончике её языка вертелось много всего, что она могла бы рассказать, но она замкнулась в себе, заперев свои мысли в клетке, подобно запертой птице. Её пустой и задумчивый взгляд бродил по зеленым иглам пышной ели рядом с ней, пытаясь отвлечься от ноющей боли в груди. Я знаю, что должна быть счастлива, я молода, я здорова, почти. Я жива, я живу, дышу, хожу, и это чудо, как мне повезло. И всё же я ложусь спать, и меня гложет чувство, что того, что я сделала, недостаточно. И каждое утро я встаю и думаю, что это чувство пройдет. Но оно не проходит. И это делает меня эгоистичной, неблагодарной сукой. Это то, что она вроде как хотела сказать, но отмахнулась от этого и проглотила слова, отправив их вглубь своего желудка. "Кто пожалеет тебя, если ты не будешь плакать?" Снова раздался голос её сестры. "Никто тебя не пожалеет, если ты будешь всё время их прятать. Никто не похвалит тебя и не вознаградит за то, что ты сдерживаешься. Ты только сама пострадаешь от этого. Я вижу, как ты сдерживаешься, ты напряжена. В этом мы похожи, сестренка, ты знаешь, я тоже не люблю плакать перед кем-то. Но со временем я поняла, что плакать - это нормально. И ты можешь не сдерживаться передо мной, мы ведь сестры." Её сестра действительно изменилась, ей всего двадцать лет, а она уже такая сильная и мудрая. Она чертовски гордилась ею, но в то же время завидовала ей. Но зависть была не со злым умыслом, а скорее с грустью. Все вокруг менялись, кроме неё. Единственное, чего ей сейчас хотелось, - это вернуться в свою квартиру, запереться в ней, лечь в постель и проспать вечность, пока не почувствует себя лучше. Она столько раз убеждала себя, что просто не выспалась, тогда, может быть, если она поспит несколько дней или около того, она наконец-то выспится? И станет ли ей наконец лучше? Каждый день, как только она просыпалась, она не чувствовала ничего, кроме усталости и сонливости, несмотря на то, что проспала не менее десяти часов. Почему она чувствовала себя такой разбитой и бессильной, стоило ей лишь открыть глаза и осознать, что настал еще один никчемный день? Настанет ли когда-нибудь день, когда она не проснется с желанием заснуть на весь остаток своей жизни? "Пойду прогуляюсь к реке." С хмуростью в душе заявила она безмятежным голосом, когда её взгляд поймал Лукаса, идущего к ним откуда-то издалека с ведром в руке. "Хорошо. Только не задерживайся, мы должны выехать через полчаса." Поправив капюшон, Лиса только кивнула в ответ, вслепую направляясь в гущу леса по тропинке, по которой, вероятно, множество таких же, как она, людей или туристов ступали по земле у неё под ногами. "Куда она пошла? Я вам помешал?" До неё донесся отдаленный голос Лукаса. "Нет, она просто решила прогуляться у реки, прежде чем мы уедем." Произнес голос её сестры. "С ней всё в порядке? Она кажется грустной и почти неживой." "Я не знаю, она ничего не говорит. Она всегда замыкается, когда не в настроении. Она сказала, что просто не выспалась." С пухлых губ Лисы сорвался вздох. С ворохом мыслей в голове, её вялые длинные ноги, вместо того, чтобы привести её к реке, привели её, к её удивлению, к небезопасному утесу недалеко от речной возвышенности, однако с этого небезопасного утеса открывался завораживающий вид на чащобу лесного массива. Она сделала несколько осторожных шагов ближе к утесу, ступая кроссовками по твердому заземлению, прежде чем ступить на каменистую поверхность, её разум был несколько затуманен, а открывшийся перед ней вид заставил её оцепенеть. Хвойный ветер проносился мимо неё, словно обращаясь к ней с приветствием, лаская бледную кожу её лица и проворно скользя по подолу её толстовки, окутывая шею, капюшон слегка развевался от порывов, пока она стояла и смотрела перед собой. В бездонных, опустошенных кофейно-черных оленьих глазах отражалось то, что она видела перед собой, пасмурное небо контрастировало с зеленью леса, бледно-серые и темно-зеленые тона в дополнение к небесно-голубому оттенку рисовали эстетичную картину. Её лицо пребывало в бесстрастном состоянии, длинные ресницы медленно моргали, уголки пухлых губ были опущены и расслаблены. Её взгляд опустился вниз, и вместо того, чтобы почувствовать страх, поскольку она боялась высоты, её охватило чувство пустоты и восхищения. Вот что значит, когда тобой овладевает бесстрастие, опустошенность, где страх оттесняется на задний план. Многочисленные шапки лиственниц, елей и прочих деревьев стояли дыбом, напоминая мохнатый изумрудный ковер. Внизу виднелось несколько больших каменных глыб, которые давным-давно осыпались. Высота была высока. И она задалась вопросом, будет ли ей больно, если она упадет? Умрет ли она, если прыгнет? Почувствует ли она себя лучше, если сделает шаг? Я не хочу жить, но и умирать мне тоже не хочется. Но всё же я знаю, каково это - хотеть умереть. Когда улыбка причиняет боль. Ты хочешь быть как все, но не можешь. Многие причиняют себе физическую боль, дабы пробудить что-то в своей душе. Она не чувствовала радости от прогулки, или еды, или встречи с кем-то, или разговоров. Она просто.. она просто ничего не чувствовала. Она устала. Она не собиралась прыгать или что-то в этом роде, ей просто было чрезвычайно любопытно. Было много вопросов, которые задавали её подавленный рассудок и измученное сердце. Это были всего лишь мысли, и она не думала намеренно о таких вещах. Эти мысли невольно всплывали у неё в голове, и их не зря называют навязчивыми мыслями. И это чертовски ужасно, когда на ум приходят ужасные вещи, и главное, что ты этим совершенно не управляешь. Внезапный шелест и размытое пятно промелькнули перед её глазами, когда птица пролетела мимо неё, взмахивая крыльями. От чего она пришла в себя, с колотящимся в груди сердцем, моргая глазами, страх немедленно охватил её, когда она, казалось, осознала, где находится и на каком чертовски высоком и опасном утесе стоит. Вздрогнув, Лиса споткнулась и попятилась от края, прижимаясь спиной к дереву. Она глубоко вздохнула и выругалась себе под нос: "Mon dieu." (Черт возьми.) Обхватив себя руками, она соскользнула вниз по стволу дерева, словно её силы иссякли в тот же миг. Тело, казалось, обмякло и внезапно стало невероятно тяжелым. Она позволила своему телу опуститься на землю и просидеть так около десяти минут, в то время как её оленьи глаза безучастно смотрели куда-то вдаль. "Где ты была так долго?" Спросила её Милли, как только она подошла к машине, стоявшей возле сломанного дерева, на котором она сидела, когда уходила. Лиса вернулась еще более не в духе, чем была раньше. У неё не было сил даже открыть рот, поэтому она молча вяло пожала плечами и пробормотала что-то вроде того, что немного заблудилась по дороге сюда, и села в машину. "Лиса, ты хочешь чего-нибудь перекусить? Мы заедем в какое-нибудь кафе по дороге." После получаса езды голос сестры вновь вывел её из очередной задумчивости, пока машина мчалась по пустой дороге, по обеим сторонам которой простиралось поле, за которым виднелся лес. "Я не голодна." Коротко ответила она, на секунду отворачиваясь от окна, прежде чем вновь переключить свое внимание на проносящиеся мимо деревья и кусты. "Ты уверена?" В ответ раздался только её тихий вздох. "Тебе нужно что-нибудь съесть, иначе ты снова испортишь себе желудок." "Неважно." Её буквально мутило, как будто вся безысходность и весь негатив вновь сгустились в её желудке, когда угольного цвета жижа растеклась по всему телу, оставляя после себя только пустоту и отсутствие голода. "Я куплю нам всем по гамбургеру. Что скажешь, Лиса?" Спросил её Лукас, взглянув на неё через зеркало заднего вида, пытаясь поймать её взгляд, но безуспешно. "Мне правда без разницы, ребят, если хотите, покупайте." Она проявила в своем ответе и голосе как можно больше вежливости, чем было в ней в данный момент, чтобы потом не терзаться чувством вины. Она взяла свои слова обратно, сказав, что эта поездка была неплохой идеей. Всё было испорчено, как и её настроение, она чувствовала себя дерьмово и, безусловно, выглядела точно так же. Теперь ей чертовски хотелось домой. Где, вероятно, повсюду сохранился запах духов Дженни, приятный и нежный, как и сама Дженни. Она мысленно дала себе пощечину за то, что позволила мыслям о Дженни проникнуть в её голову. Она запрещала себе думать о ней. Она запрещала себе вспоминать о ней. Но прошло так много времени с тех пор, как она слышала этот медовый голос, не видела эти завораживающие шоколадные кошачьи глаза, которые всегда умудрялись сверкать золотом в темноте, когда на них падал свет. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз видела эту очаровательную улыбку, заставлявшую её сердце трепетно биться. Как давно она не чувствовала этих нежных прикосновений мягких рук, тепла объятий, ощущения мягких губ на своем теле. Её сердце упало. Она прикусила нижнюю губу и начала её грызть, её правая нога начала подергиваться вверх-вниз от внутреннего беспокойства и мыслей. Она всё испортила. Она чертовски облажалась. Примерно час спустя, когда машина остановилась у кафе и примерно через несколько минут все съели по гамбургеру, Лиса просто держала свой в руках, ощущая его приятное тепло через пакет. Она не ест фаст-фуд, скорее, она запретила себе его есть. Это, без сомнения, вкусно, хотя, честно говоря, у неё не возникало особенно сильного желания съесть фаст-фуд, за исключением чипсов и лапши быстрого приготовления. В машине тихо играла музыка, разговоров не было, что было странно, была только странная тишина. И это, наверное, всё из-за неё, если бы её здесь не было, они бы болтали о чем угодно. Наверное. Морской ветерок, песок под ногами, плеск волн, пение чаек окружали её. Небо уже несколько потемнело, но больше из-за надвигающегося вечера, а не из-за сгущающихся темных туч. Оранжевое солнце упрямо пробивалось сквозь густые облака над морем, где, к её небольшому удивлению, купалось несколько человек. Босиком она медленно брела по берегу, глядя себе под нос, в то время как волны с каждым приливом окутывали её ноги, вызывая озноб. Её кроссовки болтались в руке, когда она неторопливо ступала по мокрому песку, оставляя следы, где чуть позже их смывали морские волны. Она шла позади, пока где-то вдалеке Милли и её парень держась за руки, разговаривали и смеялись друг с другом. Они даже не обернулись, чтобы проверить, идет ли она рядом с ними или нет, но она была скорее рада, что они оставили её в покое, она была совсем не в компанейском настроении. Она могла лишь тихо и одиноко грустить, прогуливаясь по пляжу. Казалось, через некоторое время, выйдя вместе из своего уединенного пузыря они обратили внимание на то, что она отстала от них. Но Лиса не отреагировала на голос своей сестры, когда та позвала её, она притворилась, что ничего слышит. Она была уже довольно далеко позади, сидела на корточках у берега и задумчиво рисовала что-то палочкой на мокром песке. Кончиком палочки она обвела круг, прежде чем нарисовать две маленькие полоски в середине и изогнутую полоску внизу, похожую на широкую улыбку. Рисунок улыбающегося смайлика сохранялся на песке до сих пор, пока через несколько секунд не появилась надвигающаяся волна, чтобы окончательно стереть его. Эта картина показалась ей довольно ироничной и горькой. "Справедливо." Пробормотала она шепотом, глядя на море из-под ленивых век. Когда приблизился поздний вечер, окрасивший Париж в более темные тона и заставивший уличные фонари взяться за свою работу, дабы озарить все улицы, дороги и парки, пришло время, наконец, возвращаться домой. Эта поездка была не самой худшей, но и не самой лучшей. К концу поездки она едва могла сдерживать слезы, а боль становилась всё сильнее, оставляя тяжелую пульсацию в груди. Однако она не хотела возвращаться домой. Ей очень хотелось проветриться, несмотря на то, что она чертовски устала и хотела спать, а её тело было свинцово тяжелым. Ей нужно было прогуляться, неважно где, ей нужно было убежать от этой душевной боли, от этого щемяще-мучительного чувства внутри. Обычно, когда человек где-нибудь поранится или ударится, он, по крайней мере, видит, где у него болит. Но в последнее время это становится намного болезненнее, а человек даже раны не видит. Он не мог видеть, где у него болит и что причиняло боль. У него болело что-то невидимое глазу, и это не было похоже на аппендицит, бронхит или что-то в этом роде, боль была повсюду, болело всё тело, и эта боль была скорее ментальной, чем физической, но и ментальная боль также может вызывать физическую боль. Боли в сердце; Удушье; Нехватка воздуха; Приступы паники; Боли в животе; Мышечные боли; Лиса не знала, как это было у других, опять же, у других, возможно, было что-то другое, но это было то, что она чувствовала. "Слушай, могу я тебя кое о чем спросить?" Кофейно-черные глаза сестры посмотрели на неё, когда они вдвоем вышли из машины. "Конечно. Что такое?" "Чисто гипотетически, плохой ли это человек, если... он держит всех на расстоянии, или даже тех, кто всегда был добр и заботлив по отношению к нему, кто всегда интересовался, как у него дела, всё ли с ним в порядке...? Но потом, несмотря на всё хорошее, он всё равно в конце концов оттолкнул их." Она была встречена любопытным и хмурым взглядом. "Ты говоришь о себе?" "Нет, я..." Она покачала головой. "Я просто спросила." "Почему этот человек отталкивает таких людей?" "Не знаю, мне кажется, что это правильное решение, разве нет?" "Лиса, это больше похоже на то, что ты говоришь о себе." Настаивала Милли, читая её как открытую книгу. Она проворчала с раздраженным видом. "Нет, боже, я говорю не о себе. Ладно, неважно, забудь об этом." "Ладно-ладно, стой. Ну, знаешь, мне кажется, что..." Милли на мгновение задумалась, делая паузу и подбирая свои мысли по этому поводу. "Мне кажется, что этот человек думает, что он не заслуживает кого-то, кто мог бы заботиться о нем и любить его. Если речь идет о человеке, о котором ты говоришь, о человеке, о котором люди действительно заботились, даже когда этот человек оттолкнул их. Тогда человек глуп, потому что он должен делать обратное, он должен изо всех сил удерживать их рядом, потому что таких людей очень мало." В ответ она смогла только сглотнуть подступивший к горлу ком. Примерно через час Лиса не пошла домой, она стояла на мосту у Эйфелевой башни и смотрела, как вода внизу колыхалась по воле течения. Она не хотела возвращаться домой и быть заваленной кучей вопросов вроде того, как прошла прогулка, что они делали и где были, понравилась ли ей прогулка. У неё не было сил разговаривать. Так было со времен старшей школы, когда она хотела спокойно вернуться домой после очередного утомительного дня в школе, пойти отдохнуть в тишине или заняться своими делами в тишине, чтобы никто не донимал её вопросами. Кто-нибудь это понимает? Наверное, у многих людей было такое, когда хотелось спокойно прийти домой после тяжелого рабочего дня, чтобы никто с тобой не разговаривал и просто дал тебе побыть в покое. Потому что ты и так чертовски устал в школе или на работе, или просто устал без причины, и потом тебя продолжают нервировать еще и дома, где ты предпочел бы немного отдохнуть и расслабится, а в итоге ты получаешь еще одну груду кирпичей на свои плечи. И потом, ты чувствуешь себя виноватым, когда срываешься на своих родителях или близких тебе людях. Когда всё, что тебе было нужно, - это немного уединения. И ты подаешь знак молчанием, чтобы показать, что ты не в состоянии вести разговоры, и отвечаешь молчанием, чтобы не сказать чего-то такого, о чем потом пожалеешь. И она абсолютно не хотела этого сейчас, чувство вины всегда сидело в ней и без всего этого, сдавливая горло и заставляя задыхаться. Она нуждалась в свежем воздухе. И эта фраза, когда человек говорит: "Мне нужно подышать свежим воздухом", вы когда-нибудь задумывались над этой фразой? В том смысле, что человеку буквально нужно идти за воздухом куда-то в другое место, то есть там, где он был, он задыхался. И в этот момент Лиса задыхалась где угодно. И независимо от того, сколько свежего воздуха она сейчас набирала в свои легкие, по какой-то причине ей всё равно не хватало воздуха, как будто воздух едва попадал в её легкие. Время шло, минута за минутой, вскоре невинные капельки превратились в проливной дождь, капли становились всё более шустрыми, и их становилось всё больше и больше. Было уже за полночь, луны на небе не наблюдалось. Не прошло и получаса, как вся её одежда промокла насквозь. Дождь позволил ей скрыть слезы, которые лились по её бледным щекам, когда она бесцельно брела по мокрому асфальту. Одежда неприятно прилипала к коже, кроссовки хлюпали от скопившейся воды. Прохладный ночной ветер пробегал мимо неё, заставляя её дрожать всем телом. Её глаза и нос покраснели от слез, горло охрипло от безмолвных подавляемых криков. Она чертовски замерзла и нуждалась в тепле, но она наказывала себя, она наказывала себя за все свои оплошности, она заслуживала только того, чтобы промокнуть под ливнем и замерзнуть до чертиков. И ей было всё равно, заболеет она или нет. И она не знала, как оказалась у подъезда многоквартирного дома, ожидая, когда кто-нибудь выйдет из двери, чтобы она смогла войти. Она не знала, как поднялась на лифте. С неё капала вода, когда её кроссовки бессильно тащились по коридору, оставляя за собой мокрые следы и лужи. Её сердце разрывалось от боли и молило о помощи. Она не должна была быть здесь. Но она здесь. Она боязливо позвонила в дверь и, прежде чем она успела убежать, через некоторое время дверь открылась, и на пороге появилась удивленная миниатюрная брюнетка. "Дженни..." Выдавила из себя Лиса надломленным хриплым голосом, полным боли, сожаления и разбитости.