Десять шагов

— Исида-кун, ты хорошо себя чувствуешь? — Иноуэ ловко ловит очки, когда Урью резко наклоняется вперед, придерживаясь рукой за стену. — Немного не выспался, спасибо за беспокойство, — он забирает у нее очки, грубее, чем хотел бы, и заходит в класс. Подобные диалоги уже почти год — каждое утро. Пора бы всем было уже забыть обо всем, что произошло, но Иноуэ раз за разом подходит и спрашивает. Винит себя, это очевидно. Вот только Урью от этого не легче. Куросаки молчит и осуждает ежедневные выматывающие тренировки. Хорошо, что молча. Он приходит домой, чтобы переодеться и закинуться жаропонижающими — действительно ведь лихорадит. И уже не первый месяц. Бессонница и лихорадка — два полюса его состояния, что проще сказать — не одно, так другое. В квартире неестественно тихо. Над столом порхает черная бабочка. Урью весь напрягается, и в этот момент звучит голос: — Простите за вторжение. Тихий, вкрадчивый. Это голос Куротсучи Нему. — Что тебе нужно? — он делает вдох сквозь зубы и смотрит на нее. — Маюри-сама велел передать вам. Нему протягивает ему сложенный вдвое листок. С одной стороны сетка таблицы. Понятно, написал на первом, что под руку попалось. Урью берет его и рвет не глядя. — Спасибо, Нему-сан, — говорит он ровно и вежливо. — Передайте своему капитану, чтобы катился к меносам. — Маюри-сама предвидел такую реакцию, поэтому я передам содержание. — Не трудитесь. — «Юный и весьма недалекий квинси, я не удалял вам мозг, так будьте любезны использовать его по назначению», — ровным голосом вещает Нему, но даже в ее мягком тоне слышатся эти саркастические ударения. — «Потоки энергии нестабильны, каждый новый день идиотских попыток выдавить из себя больше, чем имеешь, ведет тебя в могилу, а значит, ко мне. Продолжишь в том же духе — через два месяца переедешь в сообщество душ на ПМЖ. Совет: держи баланс между двумя видами духовных частиц». Нему кланяется и исчезает. Урью выдавливает сразу две таблетки парацетамола — остальное уже перестало действовать — запивает их ледяной водой и собирается на тренировку. Слушаться слов Куротсучи — да когда он таким вообще занимался?! Какая-то отдаленная, очень правильная мысль звенит над ухом, но Урью отмахивается от нее, так и не разобрав слов. Она могла бы дать ответы на вопросы. Именно на те, на которые он не хочет отвечать сам себе. Даже задавать их — сумасшествие. Глушить отторжение духовных частиц парацетамолом? Звучит как идиотизм. Урью не верит, когда он и правда помогает. Становится чем-то вроде конфеток — пять утром, две днем и три на ночь — вполне неплохой рацион. Кажется, в аптеках скоро позвонят в полицию. Уже смотрят так, будто он самоубийца. Провальный, впрочем. Урью находит единственный плюс его пребывания в НИИ — у него теперь устойчивость к передозировке. Проходит еще месяц. Приближается новая осень. — Неудивительно, — Маюри сидит в его кресле и вертит в руках тетрадь, — квинси сгубило упрямство. Его человеческий облик пугает едва ли не сильнее, чем уродливая маска. Потому что опасений вызывает на порядок больше. Зачем? С какой стати? И с чего бы такая честь? Урью стискивает руками зонт и решает игнорировать его. Хотя бы те пару минут, что отведены «собраться с силами для боя». Идет на кухню, наливает стакан воды, как минимум половина туда все же попадает. Достает с полки анальгетик и выдавливает две таблетки. Задумывается и добавляет еще три. Для того, чтобы убить Куротсучи, понадобятся все силы. Проглатывает все разом, но одна прилипает к горлу. — Что за дрянь ты жрешь?! — Куротсучи хватает его за руку и дергает в свою сторону. — Не твое дело. Убирайся отсюда, или я убью тебя. Хлесткая пощечина обжигает правую половину лица. — Прояви уважение, мальчишка. А теперь пошел и все это выплюнул. Урью стискивает зубы и делает рывок в сторону, выкручивая себе руку — безуспешно. — Не буду, — отвечает он на все разом. Ему хочется сделать хоть что-то, показать свою силу, определенно выросшую за целый год, но от прикосновения паскудно приятно разливается прохлада. Урью чувствует, как бунтующая внутри него сила успокаивается. — Не смей мне указывать. — Ясно, по-хорошему не умеем, — недовольно заключает Куротсучи и бьет костяшкой указательного пальца Урью под дых. Его рвет горькой водой и кровью. Маюри отпускает его руку и подхватывает за пояс обеими руками. — Как же ты меня достал, — выдыхает Урью и заходится в кашле. — Ненавижу, ненавижу, нена… Пощечина. Теперь обе щеки горят равномерно. — Вот ведь невыносимое создание. Куротсучи оттаскивает его с кухни, бросает на кровать. Урью закрывает глаза, чтобы не видеть его, и выравнивает дыхание. Молчание длится долго, мучительно долго. Урью не выдерживает и поднимает веки. Все это время Маюри задумчиво на него смотрит. — О чем ты вообще думаешь? — Разве не очевидно? Решаю, что с тобой делать. Расфасовать по банкам, забрать с собой, — он делает рывок вперед и нависает над ним, — а может, просто взять тебя? Урью тяжело сглатывает. Что-то внутри, неправильное, животное, говорит: «Да, возьми», но он перерезает этому желанию горло быстро и безжалостно. О таком даже думать — преступление. — Т-только попробуй. Неужели недостаточно того, что ты уже сделал? — И что же я сделал? Не проявил чудеса милосердного идиотизма? За этим иди к другим, наука не терпит сострадания. Урью смотрит на него хмуро и говорит голосом, в котором ломается от усталости вся ненависть: — Да мне все равно, Куротсучи. Как ты не поймешь? Между нами пропасть, бездна, которую ну никак не перешагнуть. И более того, никто из нас не сделает этот шаг. Твоя привязанность — научный интерес, и лучше задави это на корню. — Каков наглец, раздает советы с лицом мученика. К твоему сведению, примитивное ты существо, в любую бездну всегда интереснее спуститься. Снова накрывает немота. Урью считает до шести и угадывает момент, чтобы сбросить Куротсучи с себя. Скатывается с кровати и быстро встает на ноги, материализуя лук. — Похоже, все-таки биться насмерть. — Похоже на то, — Куротсучи усмехается. — Мало того, что невыносимый, так еще и упертый идеалист. — И, тем не менее, ты здесь. — И, тем не менее, мальчишка, — он повышает голос, в котором звенит янтарем ярость, — ты не учишься на своих ошибках. Гигай глухо падает на пол, в Куротсучи летит град стрел. Одна попадает. Урью надевает очки, отходит на кухню, держа шинигами на прицеле, пока не упирается поясницей в столешницу. Да, пожалуй, он слишком много отступает. Стрелу за стрелой — он выпускает не меньше сотни. Вся стена сияет лиловым, но Куротсучи лишь усмехается. В него не попадает ни одной. Ни щита, ни уклонений. Стрелы просто проходят сквозь него. Урью выпускает из пальцев лук, и он разбивается об пол, рассеивается по полу искрами. Разумеется, у Куротсучи был план на случай, если им же данная сила будет обращена против него. Догадка уже почти у него в руках, но Урью не хочет в нее верить. Ему в живот прилетает мощный удар, отбрасывает к холодильнику. Ручка врезается в лопатку. Не дает себе отвлечься на боль и бьет в ответ, сшибая с лица Куротсучи маску. Она с лязгом падает на плиту, и Урью пользуется моментом, снова заносит руку для удара, но вместо того, чтобы снова съездить по лицу, отталкивается ногами и бросается на Куротсучи, опрокидывая на пол. Садится ему на бедра, сжимает кулак и целится в скулу, чтобы наверняка вырубить. Холодные руки забираются под рубашку и царапают кожу. Урью промахивается, пытается встать, но Куротсучи перекатывается, подминая его под себя, и удерживает руки по обе стороны от его головы. — Отвали! — шипит Урью, пытаясь попасть по уязвимым местам. — Ты проиграл. Снова, — Куротсучи склоняется к его лицу и почти не дышит, в отличие от запыхавшегося Урью. Краска на лице пахнет терпко. Сердце никак не успокаивается, все сильнее отдается в ушах. Урью боится пошевелиться. Никогда и никто еще не был так омерзительно близко. — Прекрати, — шепчет он, чтобы что-то сказать, — нарушать границы. Куротсучи продолжает изучающим взглядом скользить по его лицу. Урью пытается отпихнуть его. Но не может пошевелиться. — Вижу, ты ощутил. И нечего на меня так смотреть, сам напросился. Куротсучи перестает удерживать его руки и привстает, довольно улыбаясь. Урью лежит с раскинутыми руками, растрепанный и покрасневший. Глаза ярко блестят. — Выглядишь прекрасно, — Маюри облизывается. — Лихорадка тебе к лицу. Кухня вытягивается, предметы становятся вертикальными линиями и ползут к его голове, а потом в стороны, становясь одним сплошным горизонтом, под и над которым только небытие. Жар опаляет даже мысли. Им жарко, они спутаны и думаются целую вечность. — Ты… — он хочет что-то договорить, но забывает, как складывать слова. Он закрывает глаза и начинает проваливаться сквозь пол. — Ясно, — слышит он откуда-то сверху, — парализующие возможности действуют быстрее, чем предполагалось. Квинси? Квинси?! Заканчивай спектакль. Урью, ты меня слышишь?! Ну что за слабак. Пей. Его подбородок жестко хватают и сдавливают. Губ касается ледяное горлышко бутылки, но паралич забирает даже способность пить. Маюри недовольно цыкает, все затихает, Урью падает и падает, а потом губ снова касается холод, на этот раз — мягкий. В горло льется горечь. Он кашляет, дергается всем телом, но Куротсучи не отстраняется, пока Урью не глотает все до капли. Больше не падает, висит где-то в жарком мареве, мнется перед входом в реальность, но и сознание не погружается в темноту. Он думает одну мысль будто бы целый час, в замедленной съемке складывает два или три слова, забывая смысл уже ко второму. Урью обнаруживает себя на полу под окном, прижатый к груди Куротсучи, который, вытянув одну ногу, а вторую согнув в колене, читает учебник химии и кривит губы. Свободной рукой он медленно перебирает волосы Урью. Голова раскалывается. На пол, заваленный обломками стола, падают лучи рассветного солнца. Он бросает взгляд на часы, не видит времени — нет очков. Смотрит вверх — снова на лицо Маюри — и вкладывает в этот взгляд все свое непонимание и недовольство. — И долго ты намерен сверкать на меня злыми глазищами? За ядом скрывается что-то. Что-то, чему пока не придумано названия. — Это твоя духовная сила. Ты специально влил ее в меня. Она не может тебе навредить. — Поразительная дедукция. Опять язвит. Урью лежит неподвижно, считая звучащие секунды, в такт часам. Куротсучи все еще не уходит, успокаивает что-то внутри него, непримиримую, уродливую энергию. Заставляет ее течь правильно, не разбивая тело ознобом. Щеки все еще горят от пощечин. Ничего не скажешь, отличный реванш. Снова просыпается, просто открывает глаза из одной секунды в другую. Осознание приходит горячим ударом, почти навылет — так больно и странно. Урью вскакивает, выдергивается из объятий, как из земли. Что же он делает?! Что это все значит?! Куротсучи сонно моргает, смотрит на него с прищуром. — Чего ты добиваешься?! — он хочет сказать это спокойно, равнодушно, так, чтобы ударить побольнее, если верно выбрана цель, но в итоге звучит надрывно. — К чему это все? Куротсучи медленно потягивается, встает и отбрасывает с лица мешающие волосы. — Заткнись. Из-за тебя рука затекла. Урью смотрит на него отупело, потом на месте разворачивается и уходит в ванную, громко хлопнув дверью. Запирает дрожащей рукой и скатывается по ней спиной, закрывая лицо руками. Его тошнит от ярости, от самого себя, от всего этого мира, и желание взять нож и снова попытаться убить Куротсучи звенит в ушах громче любых мыслей. Спустя вечность он приходит в себя. Все время сидел, смотря в одну точку. В квартире тишина, солнце мягко греет лицо. Кажется, он снова прогуляет школу. На полу валяется гигай Куротсучи. Урью пинает его, потом задумывается и оттаскивает в ванную, подальше от глаз. За спиной звенит чужое присутствие. Урью стискивает зубы до боли и разворачивается, на ходу набирая воздух, чтобы заорать, но не произносит ни слова. Перед ним стоят трое. Он материализует лук и прицеливается. По спине ползет ужас, но сталкивается с равнодушием и усталостью и остается грызть его где-то на уровне груди. Трое не-людей смотрят на него. Среди них девочка, сгорбленная уродливым костяным наростом; худой и высокий человек неопределенного возраста с длинными черными волосами, живущими будто своей жизнью; третий больше похож на детский рисунок — вместо глаз у него две черные бездны, в которых горят по три огонька, лицо сползло с костей, спина, как выжатая тряпка — перекручена. — Не пугайся, юный квинси, — говорит последний приятным голосом. Он звучит у Урью в голове. — Мы пришли помочь! — говорит девочка звонко и дергает губы — улыбается. — Кто вы такие? — строго спрашивает Урью. Лук он не опускает. — Объяснитесь. Девочка смотрит на него с любопытством и чем-то похожим на восхищение. — Твоими страданиями нам удалось выбраться из Бюро разработок. Благодаря тебе мы обрели свободу, — поясняет голос в голове. — Вы сбежали от Куротсучи, — резюмирует Урью, — причем здесь я? — Ты устроил тот взрыв. Отряд не был готов к этому. Если быть точнее, он был уничтожен. И мы сбежали. Им неуютно в его квартире. Мнутся, боятся чего-то. Похоже, своей свободы. — Если вы надеетесь у меня спрятаться, то здесь самое небезопасное место. Куротсучи может появиться в любую секунду. — Мы знаем, — воодушевленно кивает девочка. — Поэтому заберем тебя с собой. — Зачем? — злится Урью и окидывает их раздраженным взглядом. — А ты, я погляжу, уже сдался ему? — он мотает головой, выбрасывая голос из мыслей. — Много на себя берете, — холодно отвечает Урью и сразу смягчается. — Мне не нужны заступники. Сдался я или нет, какое вам дело? Вы свою свободу получили. Уж постарайтесь ее не потерять. Повисает молчание. — Слишком гордый, — заключает девочка и хихикает. — И самоуверенный, — добавляет долговязый. — Всего-навсего упрямый юноша. — Эй! Может, перестанете? Поймите уже, я не нужен Куротсучи. И вы, надеюсь, тоже. — Ты не нужен? — девочка распахивает глаза и подходит ближе. Урью с ужасом видит у нее на лице один сплошной шрам. — Да этот шинигами возился с тобой как с ребенком! Знаешь, сколько времени ему хватало, чтобы образец наскучил? Пары дней. С тобой он был постоянно, почти две недели! А потом еще… — Что ты говоришь? Послушай себя! — все же орет Урью. — Да я мечтал о смерти каждую минуту, и знал точно — умру, снова окажусь там же! С каких пор внимание Куротсучи — это какое-то достижение?! — Довольно, — бьет по мыслям, в голове просыпается звон. Урью глубоко вздыхает. — Уходите. Я сделаю вид, что вас не видел. Ловит себя на том, что только и делает, что всех выгоняет. — Тогда извините, молодой человек, мы вынуждены вас похитить. Урью не успевает схватить оружие, как его хватает долговязый и невероятно быстро прыгает в окно, затем на крышу, и Урью ловит руками спадающие очки, но не успевает, и они летят вниз. В синяк на животе больно упирается костлявое плечо. Он не пытается сопротивляться. Падать с такой высоты — не лучшее завершение вечера. Их логово, которое скорее убежище, вряд ли можно назвать надежным — заброшенный торговый центр. Урью садится у стены, согнув одну ногу в колене, и уныло наблюдает, как его похитители шепчутся. Разглядывает каждого. Девочка, оказывается, может выпрямляться, но тогда из живота торчат ребра, едва не прорывая кожу. Долговязый оказывается вполне обычным мертвецом — его душа почти уже тает в человеческом мире, держась, очевидно, на аномалии. Их предводитель со сползшим лицом передвигается ломаными движениями. Он шинигами. Чтобы отвлечься, лезет в карман и вытаскивает телефон. Пара пропущенных от Рюукена, сообщение от Куросаки содержания привычного: «жив?». Сеть не ловит. Он придерживает голову рукой, сидит, ожидая неизвестно чего. Вполне способен сражаться, но зачем? И с кем? Ему искренне жаль изломанных Куротсучи существ, но чем им поможет похищение? Засада на Куротсучи? Если у них хороший план, то было бы неплохо поучаствовать. Одна загвоздка — он вряд ли явится. И уж точно не лично. В двенадцатом отряде достаточно народу, чтобы притащить всех четверых. Пожалуй, одной Нему бы хватило. Очевидно, они переоценивают заинтересованность Куротсучи. — Ты умен, — посылает ему в голову слова перекрученный. — Читаешь мысли? — Да. Мысли всех, кроме шинигами. Твои тоже слышу едва-едва. Дело в изменённой энергии в твоем теле, — он подходит ближе. Лицо трясется на уровне подбородка. — Он придет. И тогда мы его уничтожим. С твоей помощью или без. Урью закатывает глаза и говорит: — Слабый план. — Поэтому есть козырь, — перекрученный узловатой рукой берет его руку и кладет в нее металлическую таблетку с шестью сложенными зубцами. — Прижмешь ее к шее Куротсучи, когда тот в гигае. Он застрянет в этом теле и потеряет все свои силы. Мы точно не знаем время ее действия, но его будет достаточно, чтобы отомстить. Металл жжет холодом ладонь. Урью кивает и прячет ее в карман. План оказывается полностью провальным. Куротсучи, разумеется, так и не приходит.