Десять шагов

Дурак. Другого названия пока не придумали, и Урью говорит это себе каждый раз, когда отражается в какой-либо поверхности, когда находит в себе силы отражаться. Но тут физика не дает ему шансов. Дурак он и есть дурак. А кто бы еще надеялся на спасение? Или на облаву, что тоже неплохо. Ответ очевиден — дурак. Чувствовать что-то неприятно, особенно — собственную правоту, когда она не нужна ни одному живому или мертвому лицу. Все, что произошло и происходит, — с его подачи. Физическая смерть Куротсучи не принесла бы ему удовлетворения, это ясно с самого начала. Может, на пару дней. А дальше что? Он мечется из стороны в сторону, ломает все в себе, что еще держится, а оно не хочет. На последней черте — сопротивляется. Урью напивается в хлам, но и это не помогает. Он отвечает на звонок Рюукена и молча выслушивает десятиминутный монолог, в конце ощущая мглистое ничего. Говорит ему ровно «спасибо, что беспокоишься» без сарказма, просто говорит, чтобы что-то сказать и отключается. Решение для всей этой загадки жизни он находит, когда в очередной раз бросает взгляд на гигай Куротсучи, втиснутый в маленькую ванную. Бежит в кладовку, достает оттуда пыльную коробку и видит в ней нетронутый телепорт. Куротсучи мог давно его забрать. В груди простреливает осознанием, сформулированной бесстрашно мыслью — Куротсучи оставил ему путь назад. Куротсучи — что? Может чувствовать человеческие чувства? Вот он, и вдруг желать кого-то? Куротсучи, похоже, уже вбил себе в голове новую идею, постановил задачу — чувствовать. И теперь эти чувства препарирует. В себе, в нем. И смотрит — как приживется. Урью достает телепорт бережно, опускает на пол посреди комнаты и наступает. Нет. Он бьет по нему ногой до тех пор, пока тот не выскальзывает и не отлетает к столу. Тогда на смену приходит лук. Руки трясутся, он не может попасть по нему и спустя дюжину попыток сдается и берет стрелу в руку. Та слегка жжется, но это не мешает ему раз за разом вонзать ее в механизм. Треск. Урью замирает со стрелой в руке. Комната затихает. Треск усиливается, и прибор за секунду нагревается так, что Урью отскакивает от него. Раздается гулкий хлопок. Из него ползет синий-синий туман, заполняя всю комнату. Урью опрометью бросается к выходу, но в последний момент сворачивает и закрывается в ванной. Пока остаются силы, сдергивает шторку, пропихивает ее в проем между дверью и полом, но ее недостаточно. Он открывает небольшое окошечко под самым потолком и садится на пол. Вода в раковину капает громко, голова болит на каждой капле чуть сильнее, и в мыслях все еще бардак. Он уныло смотрит на ванную, как на единственное место, куда можно лечь, и злится. Вытаскивать гигай он не хочет, а безжизненное тело как возможный матрас — это, конечно, дико, но кто увидит? Урью ложится на него и смотрит в потолок. В углу — паутина. Взгляд соскальзывает с плитки на лицо гигая. Совсем не похожее на лицо Куротсучи. Спокойное, пустое, с закрытыми глазами, без тепла и без холода — просто оболочка, сделанная ради интереса. Решение приходит само собой. Ему незачем цепляться ни за что, связанное с ним. Урью обещает себе выкинуть гигай утром. Будильник звенит откуда-то издалека. Урью открывает глаза и не сразу вспоминает, почему он лежит рядом с телом Куротсучи в ванной и ему даже не холодно. Осознание приходит медленнее, чем работают инстинкты. Он пытается встать, но оживший гигай хватает его и притягивает обратно. Урью мысленно молится, чтобы это тело просто захватил Пустой. Кто угодно. — Доброе утро, квинси. Бога, очевидно, нет. — Отпу!.. Он барахтается еще сильнее. Куротсучи запускает одну руку ему под футболку. Урью замирает, отлично зная, что будет, если он оставит царапину. — Вам заняться нечем, капитан? — спрашивает он устало. Говорить кому-то в шею непривычно, странно, интимно, но Урью, кажется, сгорел и просто идет к очередному последнему рубежу до истерики. Коготь Куротсучи красноречиво постукивает по обнаженной коже. Сам кажется задумчивым. Потом вдруг касается второй рукой его волос, зарывается, ладонь остается на затылке. Урью чувствует себя загнанным в угол. Итак, выход у него один и он — единственный. Действие яда начнется спустя пару минут, до того момента он прикрепит устройство ему на шею. Он наконец убьет его. Чужое дыхание касается губ и Урью забывает, как дышать. Куда все катится?! Он зло смотрит в глаза Куротсучи. — Молчишь? Где твоя гневная отповедь? — Ты… — он хочет приложить его крепким словом, какими умеют бросаться Куросаки и Ренджи, но не может вспомнить ни одного. Куротсучи усмехается и втягивает его в жаркий поцелуй. И как же легко получается ему поддаться. Урью приоткрывает рот, и Куротсучи этим пользуется. Очередное исследование? Лимский синдром как последствие спасения? Между пальцами Урью сжимает пластину. Маюри расслабляет хватку, и Урью сам подается вперед. — Ну же, квинси, открой глаза, — насмешливо просит Куротсучи, и Урью послушно смотрит на него, в эту же секунду прижимая к его шее устройство. Куротсучи сдавленно шипит и почти успевает царапнуть, но Урью выворачивается. — Переиграл! — Маюри хохочет, захлебываясь в смехе, но удерживает Урью за бедра. — Научился играть подло. У тебя глаза блестят. — Я убью тебя. — Правда? — он широко улыбается, обнажая зубы. — Так действуй. Где твоя честь квинси? Отомсти за Соукена, за себя, за всех квинси, что умерли от моих рук. Урью берет ножницы с бортика и замахивается. Рука дрожит, но не опускается. Как бы поступил дед? После всего, что он сделал, убил бы?! Ты бы убил?! — Чего ты медлишь, Урью? — настаивает Куротсучи строго, почти зло. — Заверши задуманное или сними эту дрянь. Но тогда кто знает, что я с тобой сделаю. — Если я тебя отпущу, ты пообещаешь никогда больше не приближаться ко мне? — Нет. Урью смотрит на него с укором. — Почему? — Поздно задавать вопросы. А вещица эта интересная, пожалуй, стоит ее изучить. Поразительные свойства. И сокрушительный план, да? В комнате звенит второй будильник. Пора собираться. Вот только закончить одну вендетту, и можно идти. Он опускает руку, и лезвие царапает дно ванной. Промах. Намеренный, и оттого еще более страшный. Ему мерзко от подлости, от того, что он на нее пошел. Внутри клокочет скверна, и все это нечестно, не в таком бою он хотел одержать победу. Почему мерзее от давно задуманного убийства, чем от поцелуя этой сволочи? — Попробуй еще, — подбадривает Куротсучи, посмеиваясь. А Урью вдруг понимает, что все бесполезно. Нет в нем такой силы, которая способна убить безоружного. Которая способна убить Куротсучи. — Ты сволочь, Куротсучи, и я с этим ничего не могу поделать, — он молчит несколько секунд, и продолжает: — Мне нужны гарантии безопасности. — Ты их не получишь. Но можешь подождать, пока я сниму это сам, и тогда тебе будет очень несладко. Урью, ты уже все решил. И нет, даже не думай. Судя по твоему лицу, ты сейчас выдашь очередную нелепицу вроде «да не осрамлюсь я перед родом своим». Он выпускает ножницы из рук, в порыве какого-то бессилия утыкается носом Куротсучи в грудь и говорит шепотом, не чувствуя слов на губах: — Я тебя прощаю. Теперь тело Куротсучи напрягается. — Прости? — шепотом переспрашивает он. Урью снова садится, чтобы совершенно спокойно повторить: — Прощаю. Урью протягивает руку, чтобы, коснувшись шеи Куротсучи, снять механизм и отдать ему. Куротсучи выглядит растерянным и сбитым с толку. Урью вырывается из его ослабевших рук и открывает дверь. Оборачивается. Гигай висит на бортике. За его спиной настоящий Куротсучи Маюри. И во всем его облике — бешенство. — Между нами и была-то только эта ненависть. Ты прав, Маюри, она лишняя. И теперь между нами ничего не осталось. Я не смогу тебя убить и не буду больше пытаться. — Думаешь, что на этом все? — в его голосе слишком много яда. Как, пожалуй, и во всей квартире. Урью не хочет с ним спорить. Не в этот день. Просто не хочет верить, что его привязанность человеческая, как не верил в его человеческое лицо. — Да, — Куротсучи кривит лицо от его слов. — Ты мне нужен, квинси. В этих словах — беспощадный эгоизм. Он звучит больно, от надрыва внутри Урью или от подобного — у Куротсучи. Убить его оказалось проще простого, вот только это снова какая-то подлость. Но не поздно ли он торопится назад? Было поздно — уже тогда. Стало поздно — прямо сейчас. — А ты мне — нет, шинигами. Ставь эксперименты на ком-нибудь другом. И себя изучай тоже через кого-то другого. Ранит. Как в морском бое, просчитывает — попадает. Минус один. И себе заодно сносит минус десять. Урью открывает дверь и их обоих сносит взрывом. Звон. Длинный, от края до края. Урью прикладывает руку ко лбу и не чувствует своего тела. Рядом раздается кашель. В строительной пыли сияет щит, который спустя секунду разбивается на зеленые осколки. Куротсучи весь осыпан пылью и похож на статую. Урью отбросило к раковине. Пошевелившись, понимает, что справа сломано ребро. — Этот дом сейчас рухнет, — заключает Куротсучи. Урью встает и осматривается. Выходом можно назвать все: окно выбито, ванная чудом не пострадала, как и несущая стена. В голове все еще протянута звучащая струна. Они спускаются на улицу, Урью приходится прыгать со второго этажа. Ребро оказывается сломано не одно. Он садится у забора. В начале улицы звучит сирена. Пыль еще не осела. Куротсучи нигде не видно, зато он замечает одного из сбежавших образцов — долговязого, на соседней крыше. Похоже, они рассчитывали уничтожить их обоих. Урью откидывается на стену. Кажется, ему придется объясняться с Рюукеном. Только не терять сознание. Если он увидит, во что превратилось его тело, не избежать скандала. Он закрывает глаза. Только бы быть в состоянии отказаться. Вопреки всему, на душе легко. Впервые за эти бесконечные круги мыслей и страхов. Он, может, и не простит Куротсучи никогда, но говорить это — почти верить своим словам. Верить в прощение. Урью рад, что не использовал подлый прием. Рад, что остался собой хотя бы в этой мелочи. Внешние и внутренние раны кровоточат, но Урью не обращает на них внимания.

***

Урью остается у Орихиме. Не только потому, что ему некуда пойти. Просит ее вылечить шрамы. Каждый из них стереть, чтобы совсем ничего не осталось. Она легко соглашается, весело щебечет что-то про школу, а Урью смотрит, как медленно стягиваются ровные полоски от скальпеля, страшные рубцы, где искажённая смесь частиц квинси и шинигами прорывала ему кожу. Приходит Куросаки, весь взмыленный и злой. Сообщает очевидное — новый враг. Враг, знакомый Урью. Враг, на стороне которого ему, пожалуй, следовало бы стоять. — Патоген? Чем он опасен? — Урью в ярко-желтой футболке брата Орихиме чувствует себя неуютно. Куросаки прислоняет свой огромный кухонный нож к стенке и садится рядом, тяжело выдыхая. — Пустые бесятся, реагируют на шинигами и рвут в клочья. А сами эти гады — всего лишь обезумевшие подопытные. Куротсучи всю плешь проел — поймать живыми. Урью резко бросает: — Сам-то бы не обезумел, у него под ножом оказавшись? И сразу жалеет об этом. — Прости, — смущается Ичиго и отводит взгляд. — Я это… — Их трое, — перебивает Урью. — Их цель — отомстить. Он кратко пересказывает их появление и под конец добавляет: — Их нельзя отдавать Куротсучи. — Но он сам пришел, чтобы забрать их. Другие капитаны не станут вмешиваться. — Я вмешаюсь. Что-то во взгляде Урью мелькает такое, что заставляет Ичиго серьезно кивнуть.