Десять шагов

Взрыв будоражит ночь. Пустой ловко уворачивается от стрелы и бросается на Урью, но рассеивается от второй — пущенной в глаз. Они обступают его по кругу, но нападают лениво, будто только делают вид. В небе вспыхивает битва, клинок с глухим стуком врезается в кость. Ветер приносит заливистый девичий смех. Ичиго сражается против девочки с костяными наростами, теперь изгибающимися как змеи. Ее тело ломает каждая атака. Из-за деревьев вылетает Нему, губы ее измазаны в крови, левая нога пробита. Следом выходит долговязый. На его волосах искрится ток. — Стой! — Урью бежит преградить ему путь. Пустые скалятся и оттесняют его дальше в парк. Долговязый усмехается. — Квинси, — скрипит он, — эта девушка должна умереть. Она несет в своих руках боль. Урью сбился со счета, когда она тайком колола ему анальгетик, когда ослабляла жгуты, стягивавшие тело, когда просто пыталась помочь. — Убив ее, ты не отомстишь. Его голос прерывает громкий смех. Куротсучи встает за его спиной, но смотрит вперед, на врага, чей облик теперь похож на чудовище из страшного сна. — Вытравил? — смех становится угрожающе веселым. — Кто сказал, что оно действует мгновенно? — Тогда я уничтожу тебя прежде! — он бросается на Куротсучи, и тот едва отбивает атаку, потому что отталкивает Урью в сторону. — Не мешай, — говорит он серьезно и бросается в бой. Урью смотрит на сражение, следит за каждым шагом. Перекрученный исчезает в черном пространстве, блокирует атаки, дышит ядом как воздухом. Урью прикрывает лицо рукой и отползает. У Куротсучи есть козыри. Он всегда думает на десять шагов вперед, оказываясь умнее, проворнее, безжалостнее. Безжалостнее. Догадка больно бьет куда-то далеко за ребрами. После взрыва лаборатории Куротсучи дал ему сбежать по одной причине. С самого начала Урью задумывался как бомба замедленного действия, с установленным чуть позже отсчетом. Похоже, его таймер заканчивается сейчас. За ребрами все еще зреет большое и тучное месиво. Обида? Ничего подобного! Разочарование? Зреет, зреет, подкатывает комом к горлу. Бомба, что навредит врагам, но не убьет создателя. — Одним махом и потенциальную угрозу, и врагов. Браво, капитан Куротсучи! Маюри кидает на него быстрый взгляд и отражает очередной удар. Урью закрывает глаза, касается своего внутреннего хаоса — духовные частицы шинигами и квинси все еще ведут битву за право остаться. Он сталкивает их, красное и голубое взвивается, обрушивается друг на друга. — Прекрати! — голос Куротсучи доносится откуда-то из чужого поединка, да и какое право он имеет вмешиваться. Урью дает им снова и снова рвать на части друг друга и его. Он открывает глаза на пространстве черном, как перемещающая способность врага. Духовные частицы квинси впитываются в его тело, но он точно знает — ему достаточно. Лиловая стрела ложится на пятигранный лук, но сразу же гаснет. Из его тела торчит Ашисоги Джизо. Урью хмурится. Лезвие мягко выходит, и мир пробивает пульсацией, будто оно вдруг обрело живое сердце. Смотрит на белую руку Куротсучи, поднимает глаза, и изо рта вырывается кровь, но он хочет увидеть, зачем. Маюри выглядит почти убитым. Непонятно, что выдает его отчаяние: рука тверда, в глазах ядовитый янтарь, и только скулы выделяются острее — так сильно сжимает зубы. — Тебе бы не пришлось умирать, если бы ты действовал согласно плану, — говорит голос врага (врага?) в мыслях. Урью заваливается назад, не чувствуя ног. — Умирай же теперь ради своего убийцы. Мир от углов смыкается темнотой. Урью моргает и все же падает спиной на холодную траву. Контраст с горячим телом дает ему силы смотреть в небо. Черно-серое. Он не может определить, в Обществе Душ он или в Каракуре. Он может только смотреть вверх и прерывисто дышать. В конце концов, он знает, все должно было закончиться именно так. Еще в первую их битву. Пасть от меча Куротсучи, оказывается, вполне соответствует его представлениям о героической смерти. Урью вспоминает все от начала и до конца, чтобы найти в себе ненависть пережить эту ночь. От проигрыша, потери сил до бесконечно-белых лабораторий, замкнувшихся в его голове в круг, из которого он так и не вышел. Потом спасение, не-жизнь и возвращение в мир зеленого и белого. Как он это мог допустить? Нет, как он мог подпустить Куротсучи ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Почему позволил касаться себя? Почему почему почему Тихо начинает идти снег. От жаркого дыхания на ресницах оседает иней. Изломанные существа. Как он. Как легко поверить в свою непобедимость, будучи на свободе. Как легко, когда будто бы нет тела. Что, если?.. Что, если они попытаются навредить людям? Каракуре? Очевидно, им не выстоять. Очевидно, мысли путаются. Сон подходит ближе и ближе, мягко и неотвратимо смыкая глаза. Урью снова думает, что умирает. Его отрывают от земли, чужая рука на плече обжигает. На живот ложится вторая рука, и боль взвивается от раны по всему телу, а потом медленно идет на спад. Урью заставляет себя открыть глаза. — Нашел. — К сожалению, — выкашливает Урью застоявшуюся кровь, но все же опирается на Куротсучи, поглощая его реяцу и тепло. Они молчат. — Мне нужна сила. — Ты полный идиот. Говорят это одновременно и замолкают. Куротсучи издает смешок, чем моментально выводит из себя. — Не много ли ты хочешь? — Соразмерно утраченному. Что тебе нужно? — Видишь ли, квинси, от тебя я могу получить все даже без твоего согласия. — Утешай себя этим. — Нужна твоя стрела. И побыстрее. Я спрошу с тебя позже. Урью отстраняется, закрывает глаза и с трудом создает стрелу. Протягивает ее Куротсучи. Маюри берет ее и кривится, когда она начинает разъедать его руку. Он смотрит на Урью, и в желтых глазах блестит вышедшая из-за облаков луна. С размаху вонзает в грудь. Хрип замирает на губах, а затем стрела начинает пульсировать, обагренная кровью Куротсучи, и наполняет его изнутри неправильной энергией. Две непримиримые силы, наконец, соединяются и образуют нечто более сокрушительное, чем прежде. Куротсучи смотрит на него с восхищением. Это восторг от своего гениального создания, перекроенного и вывернутого наизнанку, но созданного им. Белое одеяние оборачивается вокруг Урью. Он медленно встает и пару секунд пытается совладать с энергией внутри. — Катись, выполняй свой квинсяцкий долг. Урью использует херинкьяку, оказываясь в небе над Каракурой. Бой все еще идет. Девочка и долговязый теперь слиты в единое существо, которое теснит Ичиго все сильнее. Урью спускает тетиву, и стрела попадает в цель. — Исида! — Куросаки довольно кивает. — Юный квинси выбрал сторону подчинения, — скрипит голос противника, и он узнает в нем изогнутого. — Какая жалость. Урью крепче сжимает лук. — Я ни на чьей стороне. Моя цель — защита Каракуры и ее жителей. Вы достаточно сражались. Отступите, и я сделаю все, чтобы вас не вернули в Бюро разработок. Иначе мне придется применить силу. — Силу, подаренную тебе врагом. Уже забыл, что он с тобой сделал? — Они уж сами разберутся! Заладил, «месть», «месть», как будто в жизни ничего нет больше! — говорит Ичиго. — Закончим с этим, Исида. — И без тебя знаю. Он вкладывает всю силу в стрелу, мысленно прощаясь с ними. Спускает ее с неприкрытым сожалением. Она разбивает костяной панцирь и прошибает насквозь тела внутри. — Паршивая история, — Ичиго прыгает к нему на крышу и встает рядом. — Ты как? — Я в порядке. Они погружаются в темноту. Город гасит фонари перед рассветом. — Когда ты пропал в том разломе, мы думали, тебя раскидало на атомы. Еще и следилки капитана Куротсучи все растворились. Он в гневе страшный, мне аж не по себе стало. Повезло, что он нас всех по частям прямо там не разобрал. — Могу устроить, недошинигами. Куротсучи стоит за их спинами, и Куросаки от неожиданности испуганно икает. Урью закатывает глаза. — Ты как всегда все испортил, — ворчит Маюри, рассматривая труп на земле. — Надо было вернуть их живыми. — Лучше смерть. — Драматизируешь. Он спрыгивает вниз, и даже им с Куросаки слышно, как он орет на вылезающих из укрытий офицеров двенадцатого отряда.

***

Куротсучи стоит вплотную, дышит тяжело и громко. Или, может, это сам Урью дышит, потому что живой по правилам человеческой реальности. Хватит и шага, чтобы отойти. У обоих руки висят, будто парализованные. Задыхаться — привычное чувство, но он не знает, отчего хочется дышать все реже и реже. Отвращение? Страх? Ненависть? Звонкое ничего. Какая-то вывернутая злость на самого себя. Будто в детстве не научили отвечать за свои слова. Он уже оттолкнул Куротсучи, он простил его и разорвал все, что их связывало. И все же они стоят в квартире Рюукена. Оба знают, что если кто-то из них сделает хоть одно движение, весь этот темный хрупкий мир пойдет трещинами. Урью прикрывает глаза и отсчитывает ровно минуту, на шестидесятый счет резко отходит и отворачивается. Становится (не)привычно холодно. Урью берет учебники и ставит их ребром на стол, выравнивает, складывает в сумку и застегивает ее резко и громко. Оборачивается, ожидая застать пустоту, но темнота скалится белоснежными зубами. — Что еще? — недовольно хмурится Урью и предпочитает снова повернуться лицом. — Нахал так привык тягать мою духовную силу, что не может без нее жить, — тянет Куротсучи равнодушно. Посильнее бы натянул, прилетело бы обратно. И пусть бы хлестнуло по лицу, раз сам Урью не может. Он собирается ответить ему что-то достойное, но в комнате уже никого нет.

***

Урью уверен, что отравился. Пережрал таблеток, выпил несвежего молока. Просто слишком мерзко, плохо, в голове зуд и хочется разодрать себя на части. Урью уверен еще, что это точно не привязанность. Нет, нет и нет. С ним такого не может произойти, только не в отношении НЕГО. Это очередной эксперимент, Куротсучи вживил в его мозг свои установки, перепрошил понимание привязанности. Урью успокаивает себя этим долгие два дня, пока Куротсучи снова не вырастает в поле зрения. Урью бросается к нему сразу, толкает к стене и пытается грозно нависнуть, опершись на вытянутую руку. Ему не хватает пары десятков сантиметров роста. — Что ты со мной сделал? По пунктам. Без цензуры. Куротсучи смотрит на него скептически. — Тестировал яды, стимулирующие вещества, вживлял проводники, выкачивал кровь и вливал заново, обогащенную духовными частицами шинигами и квинси напополам, заставлял поглощать созданную мной энергию. На этом все. Сердце начинает биться с оттяжкой, и это не гнев, это какое-то порабощенное непонимание. — Все? — Тебе недостаточно? — Я повредился умом? — Вероятно, еще до встречи со мной. — Ясно, — отвечает Урью бесцветно и вдруг позволяет себе поднять руки и положить их на лицо Куротсучи. И выдыхает, разом успокаиваясь. Уродливая энергия в нем молчит, зато поднимается другое — ему кажется, еще уродливее. — У тебя щеки горят. Маюри цыкает и отворачивается, но Урью удерживает его, проводя большим пальцем по левой щеке. На шраме от осколка краска лежит неровно. — Почему у тебя, у суки, щеки горят, ты же мертв? Ответа, разумеется, нет. Урью делает шаг назад, решив, что и так зашел непозволительно далеко. — Разберись уже в себе, мальчишка. Это, знаешь ли, упрощает жизнь. — Да я поразобранней тебя буду! — выпаливает он моментально. И замолкает. Висит напряженная тишина, а потом Урью прочищает горло и срывается на истерический смех. Куротсучи улыбается и мерзко хихикает. — Ты не вылечил шрам. Почему? — Не твое дело. Спроси как подобает, чтобы получить ответ. Урью закатывает глаза и отходит к окну, на ходу снимая рубашку. Вешает ее на спинку стула, оборачивается на Куротсучи и улыбается какой-то мысли, которую не до конца успевает уловить. — Вы еще здесь, капитан Куротсучи? — намеренно вежливо спрашивает он. Маюри молча тяжело смотрит на него. На спине ни одного шрама из тысячи тех, что были до, и один — с обеих сторон — последний. — Стервец, — выдыхает, он, наконец, сквозь зубы. И делает к нему отрывистый шаг.