парафраз былого величия

      За долгие годы Кирилл привык к тому, что ночевать дома выходило далеко не всегда. Для него держали квартиру среди служебных рядом с офисом, совершенно обычную, не пятикомнатную, как многим казалось. Стандартная сталинская двушка с чистым ремонтом, хорошим матрасом на двуспальной кровати и кофеваркой на кухне. И ни-ка-ко-го телевизора, ни в одной из комнат. Единственной проблемой был разве что периодически отключающийся лифт, из-за которого на седьмой этаж приходилось подниматься пешком.       Сегодня он не работал снова — Кирилл выругался вполголоса и развернулся к лестнице. В два часа ночи, после сегодняшних эфиров и общения с вышестоящими, ему только пешком подниматься и не хватало. Тихо выдохнув, он принялся медленно подниматься по лестнице. Выкрашенные в светло-голубой стены, металлические серые двери — служебное жилье всегда было одинаковым. На четвертом пришлось остановиться и осмотреться: одна из дверей была распахнута настежь. Он бросил взгляд в коридор, оценивая ситуацию. Вещи валялись по полу, как будто кто-то что-то истерично искал. Тишина стояла глухая, недовольная, никто не разговаривал, не работал телевизор, даже животного не было, чтобы пробежать-затопать. Что-то здесь было не так. Кирилл обеспокоенно сощурился и ступил на чужую территорию. Такое он уже видел, только не сейчас, а двадцать лет назад, и ничего хорошего эти ассоциации не несли. Страшно не было, но происходящее ему совершенно не нравилось. Дверь в ванную едва прикрыта, свет включен. Осторожно ее приоткрыв, он заглянул внутрь и остолбенел. В кровавой ванне лежал этот мальчишка, Матвей, белый-белый, с синеватым отливом аж, и, казалось, просто спал. Где-то за спиной хлопнула подъездная дверь, и Кирилл тут же отмер, кинувшись к ванне, и вытащил его из ещё тёплой воды, ударом ноги открывая дверь окончательно и утаскивая бессознательное тело на диван. Как там Коля сказал, восторженный идиот? Идиот не идиот, а боли не побоялся, все бедра изрезал, глубоко и много, левое предплечье выглядело жутко, как бы сухожилия не повредил, и только на правом, видимо, дрогнула рука, порезы поверхностные, неровные. Сознание уже терял? От боли рука дрожала?       Вытащив из кармана телефон, он нажал на вызов и зажал его плечом, пока забежал на кухню за аптечкой. И хоть и быстро, но четко описал ситуацию, принимаясь накладывать на изрезанные бедра давящую повязку. Пальцы дрожали; ужасно, наотмашь бьюще пахло кровью. Она была на полу, на диване, на мальчишке, да он и сам был в ней весь перепачкан. Тошнило. — Живи, блять, не смей, — сквозь зубы потребовал он, переходя на второе бедро и посматривая на бледное лицо. Скулы, и без того ярко выраженные, заострились ещё сильнее, губы посинели, но он ещё дышал. Легко и почти незаметно, едва-едва дышал. Не идиот, конечно, совершенно не идиот, понял, как максимально увеличить кровопотерю, потому и бледнел всё сильнее, и дыхание тише становилось. Интересно, сколько он так пролежал? Вода в ванной была всё ещё тёплой, даже не прохладной, так что шанс выжить у мальчишки был. Особенно если скорая не опоздает. Кирилл секундно выдохнул в сторону, сдерживая рвотные позывы от металлического запаха, дёрнул жгут, подложив под него собственный шейный платок, и принялся бинтовать предплечья. А ведь сколько скандалов в свое время было, когда обязали раз в месяц проверять аптечки на служебных квартирах. Спасибо, что бинтов достаточно и жгут нормальный, не пересохший. Хотя, конечно, основной ущерб был на бедрах, но там передавить никакой возможности не было: бедренную артерию он вскрыть, что ли, пытался? Умник, чтоб его, мальчик-отличник, и когда только успел продумать всё?       Раскрытая дверь и бардак явно свидетельствовали о том, что он этого всего не планировал. Стоп. После неудачной попытки суицида в прямом эфире ему вкололи успокоительное и отправили работать дальше. Съемка закончилась час назад, от студии до этого дома пешком минут двадцать, ну тридцать, если он шёл медленно; автобусом неудобно, оставалось такси. Сам его вызвать в таком состоянии он бы явно не смог, так что отпадает. По времени… да, по времени все сходится, успокоительное как раз должно было начать отходить к последней съемке. Накрыло его, скорее всего, в пути, и к приходу сюда осталась только истерика. От этого и разбросано все, и порезы такие: длинные, глубокие, но неровные. Хотел бы красиво сделать вид, не лежал бы в горячей воде, не было бы истерично перекрещивающихся линий. Кирилл бросил взгляд на чужое лицо — красивый он был, даже сейчас, бледный до синевы, перепачканный в крови, все равно красивый. Даже ямки-следы от прыщей на щеках его не портили. И лицо у него сейчас было удивительно спокойное.       Топот в коридоре заставил подняться на ноги и выйти к врачам. — Здравствуйте, сюда, пожалуйста, — он закрыл дверь ванной, чтобы не мешала, и кивнул на дверной проем. А потом позволил себе прислониться к стене и похлопать по карманам, ища сигареты. Хотелось напиться.       Кирилл позвонил ассистенту, чтобы привез в больницу документы, наблюдая за тем, как мальчишку выносят на носилках из квартиры, и вышел следом, закрывая дверь. Надо домой, курить и выпить коньяка, потому что пальцы дрожали, сердце колотилось, а мысли скакали в голове бешено, тревожно. Тошнило только от одной мысли, что будет завтра. Он вздохнул и достал ключи — сначала курить, а потом думать.