парафраз былого величия

      Москва за девять лет изменилась незначительно, а вот он сам… Саня поправил воротник форменной куртки и невольно дёрнул уголком рта. Вернуться оказалось неожиданно тяжело и больно. Увидеть постаревшего Кораблёва, со всё той же улыбкой, пройти мимо школы и заглянуть в глухой дворик в соседних домах, найдя там скамейку. Покосившуюся, прогнившую, но всё ещё стоящую там, где случились и самые счастливые минуты, и самая большая ошибка. Он прислонился плечом к берёзе, что за эти годы стала только мощнее и больше, и, вытащив из внутреннего кармана портсигар, прикурил. Дым был горьким и слишком горячим.       Это место они с Жуковым нашли, кажется, классе в пятом, когда бежали от какой-то компании из другого района, и уже следующим летом натащили сюда досок и сколотили скамейку. Тогда же, разодрав ладони в кровь, поклялись, что место будет тайное и только для них двоих. «Всё равно вчетвером тут было бы тесно и негде сидеть», — сказал тогда Валька, сверкнув голубыми глазами поверх очков, а он только согласился, впервые почувствовав, как что-то незнакомое и тёплое вспыхивает в груди. Сбегать сюда выходило частенько, иногда даже на пол дня, прихватывая с собой то еду, то книжки. Постепенно даже воробьи привыкли и садились на плечи, выпрашивая что-нибудь из рук.       Это был по-весеннему прохладный майский вторник, Валька привычно читал какую-то книжку, сидя на скамейке, и щурился под лучами выглянувшего из-за плотных облаков солнца, а он сам только пробрался сквозь кусты, едва отвязавшись от одноклассников, желающих пообщаться, и среди проклюнувшейся зелени вдруг увидел его, как впервые. Тёплого, больше похожего на худого белого кота, прибившегося к школе за год до этого, совершенно не обращающего внимания на то, что на макушке сидел воробей. Сейчас, столько лет спустя, Саня совершенно не помнил, что тогда сказал, потому что даже не подумал проконтролировать это. Зато помнил, как солнечно тот улыбнулся и пододвинулся, давая сесть.       Точно так же он помнил, как два месяца спустя, в июльской жаре, маревом стоящей над землёй, судорожно подбирал слова, чтобы признаться. Как снова засиял улыбкой Жуков, его услышав, и тихо ответил: «ты мне… тоже». Кажется, именно в тот момент началась самая счастливая пора его жизни, несмотря на придирки, сложные отношения с одноклассниками и непонимание, что делать дальше. А может быть, она началась в середине августа, ранним утром субботы, когда они незаметно отстали ото всех, кто шёл с рыбалки, и прибежали сюда, ещё влажные от тумана и пропахшие пламенем костра, а Валька вдруг сверкнул глазами, сняв очки, и осторожно поцеловал. В школу они тогда вернулись только к обеду.       Те два лета, наполненные светом, сбором ягод в подмосковных лесах, кострами и бесконечным счастьем от того, что Валька рядом, и что можно в любой момент сжать его руку, до сих пор отдавались внутри глухой болью и горечью неправильного решения. Было двадцатое сентября, непривычно полное солнца и тепла, когда он сам всё испортил. Говорил что-то про то, что так будет лучше, что Жуков достоин хорошей девушки, которая будет его любить и лелеять, что это всё не может иметь продолжения, что нужно остаться друзьями… глупости говорил. Потому что сам разлюбить с того дня так и не смог.       Он затянулся последний раз, затушил окурок об дерево и выдохнул в сторону. Пора было идти навстречу прошлому, оставаться здесь всё равно не было никакого смысла. Григорьев и сам не знал, зачем шёл в эту коммуналку, узнав адрес. Наверное, хотелось увидеть, что у него всё хорошо, что он любит жену, что у него дети, в конце концов. Что Валька, всегда такой спокойный и уверенный в своей позиции Валька, пережить это всё смог. В самолёте забываешься, летишь и летишь, и финты крутишь, чтобы не душили мысли о собственной ошибке. Точно так же, без осознания, он искал возможности пройти по следу «Святой Марии». Это обещание и стало той причиной, по которой он не шагнул тогда, девять лет назад, с моста, узнав о самоубийстве матери Кати и наблюдая за развитием отношений Вальки и Киры. И вот теперь нужно было столкнуться с одной из причин.       Звонок в коммунальной квартире по указанному адресу оказался звуком неприятным и даже навязчивым. Саня недовольно дёрнул уголком губ, но тут же сделал приличествующее случаю лицо, услышав поворот замка, и сразу даже остолбенел. Люди, люди в длинном коридоре, и все какие-то яркие, пёстрые, и почему-то показалось, что все они на взводе. — Саня? — прозвучало вдруг знакомым голосом, и весь остальной мир отошёл на второй план. Жуков повзрослел, лёгкие морщины оказались на лбу и возле губ. Он вдруг понял, что таких выражений лица никогда не видел. — Валька, — подошёл он ближе, протянул руку и крепко пожал худую ладонь. Когда переполох с несчастной лягушкой более-менее улёгся, Саня немного растерянно посмотрел на мальчишку. Тот не был копией отца, но в движениях, интонациях и взгляде читалось сходство. — Знакомься, — Жуков вдруг повёл плечами, как делал, когда ему было неуютно. — Это мой сын, Саша. Он сначала протянул руку, и только потом осознал. Но всё равно пожал маленькую ладонь, заглянул в чемодан и протянул на ладони леденец. И, когда ребенок рассеянно поблагодарил, поднял глаза. — Саш, погуляй, ладно? Нам с товарищем пилотом… поговорить надо.       Впервые ему стало неуютно под детским взглядом, больше напоминающим взрослый. Так смотрели некоторые курсанты, оценивая личность, и редко ошибались. Вдруг захотелось остаться для этого маленького человека положительной фигурой. — Я буду во дворе, крикнешь, — явно счёл его как минимум безопасным мальчик, сжал в ладони палочку от леденца и побежал к выходу. Саня проводил его взглядом и повернулся к Жукову: — А… где его мама? — Не знаю, — тот пожал плечами и повёл по коридору за собой, привычно закрывая банку с лягушкой ладонью, чтоб не выпрыгнула. — Мы развелись, когда Сашке трёх не было, она сказала, что знать больше не желает ни меня, ни его. Он тихо охнул и зашёл следом, оглядываясь в комнате. Две узких кровати, такие же узкие шкафы, а вместо стола подоконник, к которому приставлен стул. Григорьев невольно улыбнулся — эта привычка у него лет с двенадцати.       Разговор шёл медленно и тяжело. Все эти дела, работа… он положил ладонь на чужое плечо, легко сжимая, когда тот заговорил про семейную жизнь, но она совсем не оказалась счастливой, скорее наоборот. Скандалы, обвинения, нелепые требования — Валька пересказывал их тихо, без отчаяния, но он не смог убрать руку и прекратить поглаживать плечо кончиками пальцев, малодушно сказав себе, что если оттолкнет, тогда и надо будет решать. Вот только он к руке подавался сам, почти незаметно, вряд ли даже осознанно, делясь той обидой, что, как оказалось, давно жила внутри, а Саня не мог перестать гладить, постепенно всё отчетливее, и в какой-то момент осознал, что всё это значило. Жуков как раз замолчал, выдохшись, а он вдруг прижал к себе осторожно и зашептал на ухо бесконечно-сбивчивое о том, что скучал, вперемешку с извинениями. И только беспомощно сжал руки чуть крепче, почувствовав, как закаменевшие было плечи опустились, а он обнял в ответ, цепляясь за форму. В горле стало тяжело и горько, дышать показалось почти невозможным. Он ведь сам, своими руками и словами всё сломал. Хотел как лучше, дебил малолетний, вот только не спросил, хотел ли сам Валька, чтобы ему сделали как лучше.       Григорьев осторожно придвинулся ещё ближе и провел ладонью по светлым коротким волосам: — Я так тебя люблю, Валь, — в горле встал комок, и он с силой сглотнул, заставляя себя продолжить. — Прости меня, пожалуйста. Стоило только посмотреть в чужое лицо, как внутри всё загорелось виной и болью. Жуков, который не плакал даже когда ломал руку или промывал гноящиеся раны от своих зверей, сейчас даже не обращал внимания на то, что по щекам бежит влага. Саня коснулся губами скулы, собирая слёзы, а в следующую секунду его сильно, одним движением притянули за затылок и поцеловали. Жадно, отчаянно, с привкусом слёз и горечью табака, с горечью долгих лет по отдельности и тем пламенем, что выжило все эти годы без подкормки. — Ты невыносимый придурок, Григорьев, — хрипло проговорил Валька, когда они всё-таки смогли оторваться, тяжело дыша. — И за что только люблю? Саня несколько раз моргнул, осознавая, и тихо-тихо рассмеялся. Раньше он так же ругался, промывая сбитые в очередной драке костяшки, вот только теперь им уже не четырнадцать. Расцепить руки и перестать его обнимать оказалось невыносимо как-то сложно, он попытался пару раз и решил, что можно продолжить сидеть в обнимку.       Саня слушал рассказы про НИИ и не мог перестать улыбаться. Ему вообще всё равно было, что слушать, лишь бы говорил, лишь бы рядом был, живой и настоящий, а не растворялся с рассветом и командой подъем. И заинтересованно склонил голову, когда тот заворчал про командировку на два года и тот факт, что сыну придётся искать школу там или учить самому, но он лабораторный работник, а не учитель начальных классов, какой почерк у ребёнка будет? — Вас куда отправляют-то? — спросил он, пытаясь насмотреться им неизвестно на сколько. — Безымянный посёлок номер семнадцать, где-то на севере, мне так сказали, — пожал плечами Жуков. — Сам же знаешь, точно скажут, когда уже все подписки будут. — А метеорологическую станцию тебе там не обещали, случайно? — Обещали, а ты откуда знаешь? — тот вдруг отстранился даже немного и посмотрел в глаза, а Саня не смог сдержать улыбки. — Потому что это от части… километров двадцать, если по дороге, — покачал головой он. — И там единственная на все эти посёлки танцплощадка, и школа тоже. Начальная. Поверить в такое совпадение было сложно, да и никто не гарантировал, что это тот самый посёлок, но безумно хотелось, чтобы в жизни случилось маленькое чудо. Строилось посёлков сейчас по всей стране столько, что где уж тут угадать, куда конкретно направляют. — Я оставлю тебе свой адрес, напишешь, как узнаешь или устроитесь уже, — он улыбнулся и коснулся чужих губ, потом резко отстраняясь и поворачиваясь к двери на звук замка. Ребёнок прошмыгнул к окну и стащил с него книгу, устраиваясь на стуле. — Саш, ты есть хочешь? — Жуков поднялся с места и подошел к сыну, ероша светлые легкие волосы, светящиеся ореолом на солнце. — Хочу, — тот перелистнул страницу, — но на кухне тетя Эльза, вам с товарищем пилотом лучше не выходить, а то она часа три расспрашивать будет. Саня поднялся с кровати тоже и подошел к ним, а потом улыбнулся, протягивая руку: — Я дядя Саня, ладно? — А я Саша, — хихикнул мальчишка, но руку пожал. — А вы ничего, не такой черствый, как мне сначала показалось. — Саша! — укоризненно покачал головой Жуков. — И в кого ты у меня такой прямолинейный? Григорьев вдруг вспомнил, как несколько раз в детстве попадало за то, что он высказал нелицеприятное мнение, когда нужно было соврать, а иногда и вовсе не мог промолчать, и рассмеялся, на него поглядывая. — Саня! — Валька фыркнул, сдерживая улыбку. — Что ты воспитательный процесс ломаешь? — Теть Эльза ушла к себе, кстати, можно идти на кухню, — спрыгнул ребенок со стула и двинулся к двери.       Двери поезда были открыты, но он не спешил заходить. Здесь, на платформе, стоял Валька совсем рядом, посмеивался их поведению и разговорам Кораблёв, а Саша вертелся вокруг, то отбегая к поезду и изучая его, насколько это возможно, то возвращаясь обратно, чтобы поделиться интересными фактами. Поезд дал предупредительный гудок, и платформа зашевелилась, забегала подобно муравейнику. Саня пожал руку Кораблёву, благодаря за то, что пришёл проводить, крепко обнял Вальку, на ухо шепча совершено по-подростковому «я очень тебя люблю, правда», и пожал руку вдруг ставшему очень серьёзным Саше, а тот сунул в ладонь открытку. Времени посмотреть уже не было, он разве что крикнул «спасибо» и запрыгнул на подножку поезда в последний момент, да там и остался, пока платформа не скрылась из виду, и провожал взглядом фигурки, машущие руками.       Сев на свою полку, Саня покрутил в руках открытку: на ней большая мохнатая собака разговаривала со светло-рыжим котом в очках, а рядом читал книжку котенок. Погладив пальцами картинку, он развернул листок и среди цветочков увидел написанные нетвердым, печатным ещё детским почерком слова: «дядя Саня вы не прападайте пожалуйста. папа без вас не улыбаеца». В горле и глазах мгновенно стало горячо, он спешно вытер слезы тыльной стороной руки и, сложив открытку обратно, вложил её в военный билет. Поезд нёс его на север.