Балибри

      Капли дождя разбиваются о землю. Зелёная листва тревожно шелестит. Тонкие деревья гнутся под яростным ветром. Прозрачные слёзы остаются незамеченными под раскатами грома. Сумрачное небо отражается в лужах. Гроза заставляет людей кутаться в пледы. Она знает, что Ксавье безмятежно пьёт чай в своей любимой кружке, которую она ему подарила много лет назад. Она не умеет дарить что-то. Поэтому её выбор так легко остановился на банальном подарке. Но Ксавье отчего-то пришёл в восторг, и это вызвало на лице Уэнсдей недопонимание.       Позади себя она слышит чьи-то мокрые шаги. Но она продолжает смотреть вдаль, стоя на парапете крыши. Она медленно моргает и выпускает облако пара. Лето в этом году поистине несносное. Её открытые участки кожи мёрзли. Но разве это не то, что она так любит?       Ксавье говорит, что восхищается её умению не думать о мелочах, о глупостях. Глупостью он называет неловкие ситуации, а мелочью — тяжёлые. «Ты никогда не останавливаешься», — произносит так воодушевлённо, что у неё сводит губы от желания сказать ему: «Нет, это не так».       Понятное дело, что каждый человек видит мир через призму своего жизненного опыта. Так, для одних мы хорошие люди, а для других — плохие. Для одних приятные, а другие от нашего вида кривятся и уходят прочь. Но Ксавье, казалось, имел в голове какую-то идеальную обстановку, где всё лежало чётко на своих местах. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Он пытается её понимать, но она отчего-то думает, что он её не понимает, а создаёт себе новую версию безупречности.       Ксавье слишком высокого о ней мнения, и её убивает это осознание. Даже её ограниченному уму из-за плохой социализации понятно, что она часто творит неправильные вещи, нелогичные, сомнительные. Но там же у неё бывают моменты, когда она замечает свою оплошность и останавливается. Обдумывает. Ищет варианты решения. Ксавье же думает, что её очки безразличия смягчают ей жизнь. Он уверен, ей легче живётся. Иногда он, сентиментальная душа, не находит слов, чтобы поддержать её. Он думает, ей приятен чёрно-белый мир. Она скажет ему: «Ты совсем меня не знаешь».       Уэнсдей смотрит вниз. На улицах никого, кроме неё и непонятного гостя. В многоэтажках напротив горит уютный свет, и Уэнсдей на секунду задумывается, так ли приятен холод? Одна её часть хочет сейчас сидеть возле торшерной лампы и читать детективы, а другая часть хочет покончить с ошибкой природы. Всю свою жизнь она чувствует себя лишней. Изгой среди изгоев. Странная. Жуткая. Неудобная. Закон жизни таков, что нужно уметь подстраиваться под большинство. Иначе жизнь не в радость. Уэнсдей обладает хорошей памятью. Она помнит каждый суровый взгляд в её сторону, каждое недовольное дыхание возле ушей. Такие, как она, не выживают. Потому что этот мир на самом деле не для них.       Можно уметь прикидываться, можно уметь играть. Можно пытаться жить по правилам общества. Но одно неизменно — нельзя убежать от себя настоящего. Уэнсдей Аддамс для окружающих бездушная, циничная, жестокая сущность. Для себя она жалкая, ничтожная, бездарная и слабая. Но, чтобы не быть съеденной, она заставляла всех верить в её сладкую ложь. Какое-то время она сама верила в своё остроумие, превосходство и власть. Перед ней не люди, а муравьи. Стоя на крыше, люди в её понимании всё ещё — муравьи. Но раздавят её.       — Только не говори мне, что ты… — слышит Уэнсдей неуверенный голос позади. Уэнсдей даже не оборачивается, узнавая Энид Синклер. Спустя столько лет Энид всё ещё одевалась в яркие цвета, строила глазки и крыла свою двуликость под маской милой девушки. Они похожи. Но различны. Энид, наоборот, старалась казаться слабой, сердечной, беззащитной, если одним словом — стереотипной. Она видела другую сторону мира и соответствовала иным взглядам. В понимании Энид нужно быть как все, не выделяться, не портить людям впечатление тёмными сторонами души. Но в этом больше опасности: ты никогда не знаешь, с кем имеешь дело.       Уэнсдей тоже не знала, что Энид вовсе не добродетель. Её показушные страдания были лишь частью шоу, известного ей одной. Поэтому, когда Энид начинает приближаться к Уэнсдей, вторая ощущает неожиданный прилив волнения в животе. Энид просит её подумать, остановиться. Энид идёт так медленно, словно волчица на охоте. Боится спугнуть? Нет. Боится показать свою вторую сторону раньше времени.       Краски вокруг Уэнсдей сгущаются. Тучи над их головами сверкают и гремят. Дышать становится тяжело, и Уэнсдей не замечает, как теряет равновесие. Энид подбегает, пытаясь схватить руку растерянной Уэнсдей. Хватает. Смотрит. На эти приоткрытые губы. Смотрит. На эту вздымающуюся грудную клетку. Смотрит. На эти длинные разлетающиеся волосы. Смотрит на эти широко открытые глаза, в которых плескается яд. И отпускает. Позволяет Уэнсдей ощутить объятия ветра.       Пять секунд? Десять? Уэнсдей не скажет, сколько секунд она пребывала в сознании, прежде чем её сердце остановилось. А Энид не вспомнит, сколько секунд своей жизни она ненавидела зазнавшуюся Аддамс. Потому что очередной закон мироздания в том, что время идёт только вперёд.