Балибри

      «Почему время не идёт назад?» — вопрос, которым задаются многие люди. Физики непременно ответят: «Вселенная запрещает». Чтобы отправиться в прошлое, нужно превысить скорость света. Ксавье не устраивает этот ответ. Он набирает и набирает её номер телефона, чтобы снова и снова слышать голос автоответчика. Чай уже остыл. А газета, замершая на статье «Существует ли эффект бабочки?», оставлена в стороне.       Ксавье хмурится, когда на экране телефона внезапно всплывает «Энид» вместо желанного «Уэнсдей». В груди теплится надежда, что Уэнсдей после встречи с представителем издательства увиделась с назойливой Энид, увлёкшей её в какую-нибудь кофейню и забывшей о времени. Он облизывает пересохшие от волнения губы и отвечает на звонок, чтобы почти сразу сбросить с мыслями: «Этого не может быть».       Розовые очки бьются стёклами внутрь. Ксавье и не думал до этого момента, что носит их. Ему всегда казалось, что Уэнсдей носит металлические доспехи, но не для того, чтобы скрывать свою хрупкость, а чтобы демонстрировать и внешнюю, и внутреннюю силу. Он называл её своей траурной мантией, занесённой в Красную книгу. Он чувствовал себя счастливым коллекционером. Джентльмен для своей леди. Всё же было идеально: он с пониманием относился к её чёрствому характеру. Старался соответствовать, цепляя на своё лицо похожую чёрно-белую маску вечного траура. Разве нужно было что-то ещё?       Ксавье ценил в Уэнсдей её способность не зацикливаться на прошлом. Для неё будто не существовало печальных событий: её очки безразличия просто не пропускали их. Семьдесят восьмой отказ в издательстве её книги разве мог послужить причиной самоубийства? Кто угодно давно бы уже сдался. Но это же Уэнсдей, его неубиваемый скорпиончик. Ксавье около десяти минут сидит и смотрит в пустоту. «Это убийство! — кричит он в голове, не находя логических объяснений поступку Уэнсдей. — Как в старые недобрые времена Невермора! Точно! Неужели проклятого Тайлера Галпина выпустили на свободу? Он преследовал её? Она что-то скрывала от меня? Энид! Нужно снова позвонить ей!»       Он звонит Энид, вместе с этим пытаясь обуться. Но он настолько неверен реальности, что даже не замечает, когда Энид отвечает. Она произносит тихое «Да?», а Ксавье словно не слышит. Его мысли в другом месте: там, где у них с Уэнсдей всё хорошо. Она обещала вернуться к семи. Она обещала отрезать голову представителю издательства, если он снова ей откажет. Что же пошло не так? Почему не голова глупого человека раздавлена? Почему вместо него подле чужого дома лежит её бездыханное тело?       Энид тихо спрашивает: «Ксавье, это ты? Ты где сейчас? Подходи скорее, полиция уже на месте». Только с упоминанием полиции Ксавье будто приходит в себя. Он слышит на другом конце противные сигналы, перешёптывания. Его мысли представляют разбившееся тело Уэнсдей, её стеклянные глаза. Из-за этого он не задаётся вопросом: «Почему в голосе Энид сквозит чувство вины?».       Он наигранно твёрдо говорит ей: «Скоро буду». Сбрасывает звонок, кидая телефон куда-то на заднее сидение. Давит на педаль, рассекая бездушный водопад небесных слёз. Даже погода умеет плакать. По его щекам беззвучно скатываются две слезинки, которые он тут же смахивает. Уэнсдей не терпела слёз. А он не смел обманывать её тем, что ему всё ещё были присущи обычные человеческие чувства.       Они разные. Им больно вместе. Но Ксавье убился бы, если бы признал это. «Противоположности притягиваются», — написано у Ксавье в дневнике, словно девиз по жизни. Словно эта фраза вселяет ему уверенность. А вселенная добавляет с обратной стороны: «…И медленно убивают друг друга».       Машину заносит на поворотах, и в животе образуется неприятная дрожь. Перед глазами маячат огни ночного города. Музыка в салоне бьёт по ушам, но Ксавье не убавляет громкость. Шум будто отрезвляет его разум, не позволяя сделать ему то, о чём он стал думать сразу после первого звонка Энид. «Разве есть жизнь после того, как ты уйдёшь?» — вспоминает он свои размышления, записанные в дневнике. Он всегда хотел уйти из жизни раньше, чем она. Потому что для неё это не было бы таким уроном. А его весь смысл жизни только что разбился вместе с ней.       Ему внезапно слышится её голос. Эхом разносится по салону её ледяное «Ксавье». Он сглатывает, думая включить аварийные сигналы, чтобы остановиться. Но это оживлённая трасса, и он может стать угрозой. Его вдруг начинает тошнить. Он говорит себе «не время расслабляться», крутит головой, чтобы избавиться от посторонних мыслей. «Это всё не наяву», — повторяет он, ощущая холодную ладошку на своём колене.       Его губы дрожат в приближающейся истерике. Ему хочется пить. Ужасно хочется пить. Ему становится тяжело дышать, и он открывает окно. Свежий воздух заполняет салон, пока машина останавливается на светофоре. Он переводит взгляд с дороги на свои вспотевшие руки. Темнота салона твердит ему, что это кровь. И он, сглатывая слюну, вытирает руки о штаны.       Движение продолжается, и Ксавье переключается на дорогу. Кожа покрывается мурашками. Вдали виднеются красно-синие брызги на небе и на ближайших зданиях, и он выдыхает. Почти на месте. Ещё чуть-чуть.

***

      Энид топчется в этих красно-синих лужах. Рукавами свитера она промакивает подступающие слёзы в уголках глаз. Полноватый мужчина допрашивает её уже пятнадцать минут, и она пытается держать себя в руках. Если бы не он, она бы уже села на мокрый бордюр и задыхалась от истерики. Она пыталась дозвониться до Аякса, находившегося в командировке в другой стране, чтобы найти в нём утешение, но он не отвечал, и она с каждой секундой, казалось, теряла связь с реальностью.       — Так вы говорите, что вы подруги. Сколько лет вы уже дружите? — тянет полицейский, пиля её отчего-то злобным взглядом.       — Пятнадцать, — отвечает она, шмыгая носом. Тяжёлый ветер дует ей в спину, и она обнимает себя руками. Ненароком она смотрит под ноги. Мимо них течёт размытая бордовая река. Энид чувствует, как к горлу снова подкатывает противная жидкость.       — Как вы оказались на месте происшествия? — не отступает мужчина, черкаясь в каких-то записях. Он снова поднимает на неё грозный взгляд, ожидая, когда Энид поборет эмоции. Его, очевидно, раздражает её впечатлительность, но она ничего не могла с собой поделать.       — Это мой дом, — произносит она наконец-то, показывая пальцем на противоположный дом. — Я только залила тесто в форму и хотела поставить в духовку, как внезапно увидела силуэт на крыше. Я не знала, что это Уэнсдей, но поспешила вызвать службы. А потом… Я… Я видела, как силуэт долго неподвижно стоял, и я подумала, что я могу как-то помочь… Отговорить… Потянуть время…       — А как вы проникли в дом напротив?       — Там живёт моя другая подруга. Я позвонила и попросила открыть.       — Как зовут эту подругу?       — Йоко Танака.       Делая новые заметки, он хмурится и вздыхает, словно ему в тягость допрос очевидцев. По его неуложенным усам видно, будто его дёрнули на место происшествия неожиданно. Даже форма на нём сидит как-то мято. Но Энид дышит прерывисто, из носа, она чувствует, иногда текут сопли, а из глаз всë-таки выбиваются слëзы, и она не обращает внимание на неряшливый вид полицейского. Он пытается казаться важным, давя на неё своими вопросами, но Энид концентрируется только на мокрых рукавах свитера и на мысли, что нельзя оборачиваться. Позади неё лежит тело в неестественной позе, покрытое какой-то белой простынёй. Из-под простыни выглядывают чёрные волосы, и у Энид каждый раз крутит живот, когда она случайно, уворачиваясь от ветра и тревоги, поворачивается и видит их.       — Вы успели подняться на крышу? — слышит она сквозь разбивающиеся капли дождя об асфальт. Энид душат эмоции, и она находит силы только на отрицательный кивок, а следом она хрипит:       — Я… не успела… Я долго ждала лифт, поэтому побежала по лестнице. Но…       Энид слышит мокрые шаги позади себя. Ей чудится, будто труп поднялся на ноги. Но её оцепенение проходит быстро, стоит ей услышать отчего-то запыхавшийся голос Ксавье, в котором вместо предполагаемых нот печали и боли звучала оголённая злость:       — Ты! Ты была там?! — кричит Ксавье, пиля её безумным взглядом. Полицейский озадаченно поднимает на подоспевшего мужчину глаза, спрашивая деловито: «А вы кем приходитесь погибшей?».       — Он её муж, — вместо него отвечает Энид, потому что Ксавье, очевидно, не слышал вопроса из-за сотен своих.       — И ты не помогла ей?! Ты убила её?! Ты?! Не Галпин?! — продолжает Ксавье, подходя всë ближе и ближе, словно охотившийся зверь. Энид не сразу понимает настрой Ксавье. Она громко сглатывает слюну от напряжения, немного отступая к полицейскому и прикрывая рот рукой в попытке сдержать новое желание завыть волком.       — Ксав… — начинает Энид, когда её перебивает полицейский:       — Так, успокойтесь. Не ищите виноватых раньше времени. Почему вы думаете, что это могло быть убийство?       Ксавье наконец-то обращает внимание на неказистого полицейского. Волосы мокнут к лицу, и он, тяжело дыша, встряхивает их.       — Уэнсдей не могла так поступить, я уверен. Это убийство! Проверьте проклятого Тайлера Галпина и её допросите лучше, — шипит Ксавье, указывая на испуганную Энид. — Как ты могла так поступить, Энид? Как?!       — Что ты… — пытается ответить ему Энид, но умение формулировать мысли вдруг покидает её сознание. Между ними встаёт полицейский, недовольно сжимая губы от ощущения электрического заряда между ними. Ему не хватало того, чтобы здесь ещё подрались. Ксавье пылает огнём посреди бушующей непогоды. Энид тонет в своих грозовых эмоциях.       Перед глазами Энид плывёт от неверия в происходящее: Уэнсдей больше не одарит её саркастическими замечаниями, Аякс не обнимет её из-за расстояния, а Ксавье отчего-то резко видит в ней предателя, позабыв пятнадцать лет дружбы. Энид могла бы списать это на состояние, подобное аффекту: Ксавье просто не может совладать с разными эмоциями, поэтому безрассудно разбрасывается искрами направо и налево, ища причину, почему Уэнсдей спрыгнула с высотки, но Энид задевают претензии с его стороны.       Дождь только усиливается. Обувь утопает в бордовых разводах. Где-то на фоне снуют люди в белых халатах, но их никто не замечает. В домах гаснет свет, люди ложатся спать вопреки тому, что происходит у них под окнами. И холодное тело, окружённое красно-синими цветами, будто видится лишь им троим.

***

      «Марка» тает под языком, пока Ксавье расфокусированным взглядом смотрит в стену. На стене картина, посвящённая выпускному в Неверморе. На Уэнсдей привычное чёрное платье, а две косички уложены в виде рожек. Дьяволица, не иначе. Он всегда думал о том, что однажды её непроходимый нрав сведёт его с ума. А в хорошую или плохую сторону — загадка.       Его окружает бардак, а эта картина, наверное, единственное, что висит ровно. Вазы разбиты, цветы безжизненны, подушки валяются на полу, диваны сдвинуты. Даже прощальной записки не написала, чертовка. Как обычно, не позаботилась ни о нём, ни об их доме.       Ксавье залез во все углы, когда стало известно, что Тайлер всё ещё в тюрьме, у Энид нашлось алиби в виде Йоко и парочки соседок, и дело закрыли из-за отсутствия состава преступления. Там не было ни камер, ни очевидцев как таковых, кто мог бы подтвердить или отрицать присутствие двух человек на крыше. Всем было вполне понятно, что это самоубийство. Пусть нелогичное. Пусть от человека, от которого этого не ждёшь. Но разве самоубийц когда-либо понимали?       Ксавье пытается понять. Снова. Пытается вспомнить то, что было до того, как Уэнсдей ушла на встречу с представителем издательства. Но в голову ничего не лезет. Они поссорились? Помирились? Вряд ли. Он бьёт себя по голове, пытаясь достучаться до сознания, покрытого лёгкой дымкой.       — Как долго ты ещё будешь притворяться? — слышит он из ниоткуда. Её голос. Такой хриплый, тусклый… Неживой. Это Уэнсдей спрашивала у него перед уходом? Ксавье хмурится, пытаясь сосредоточиться. — Я устала… От лжи. Ты обещал показать мне, что такое любовь. Почему же я вижу ненависть?..       — Я не ненавижу тебя! — кричит он в пустоту. — Я люблю!       — Тогда почему любить так больно? — отвечает она ему, будто бы из другой комнаты. Он подрывается и бежит в их спальню.       — А ты любила?! — спрашивает он, не находя в комнате ни намёка на её присутствие. Пытается снова перевести стрелки. На тот момент, когда их отношения стали трещать по швам. По его вине? Он скажет, это она виновата. Пытался научить человека, не способного любить, любви. А она, как обычно, не оценила его старания. Его глаза бегают из стороны в сторону, но упавшее на пол одеяло — не признак того, что она встала с кровати. Раскрытый шкаф с разбросанной одеждой не значит, что она собиралась куда-то. Её попросту тут нет. И не было с того момента, когда он впервые попробовал ЛСД.       Разве нужно ей было что-то ещё, кроме его понимания? Стараясь соответствовать ей, он загонял себя настоящего куда-то внутрь, под землю. А настоящий Ксавье — это тот, который не стыдился своих чувств; тот, кто отдавал всего себя, чтобы получить взамен такой же отдачи. Отдачи не было. Но он и не требовал. Постепенно сгорал, не заряжаясь новой энергией. Чистой воды мазохизм. Ей бы, садистке, это понравилось. Ей нравилось выкачивать из него энергию, он был уверен.       Но там же Уэнсдей спрашивала: «А стоит ли оно того?». Заикалась о разводе, ссылаясь на то, что эти отношения — ошибка. А его это злило. Воспламеняло. Обжигало. Она щетинилась, искала пути отступления, потому что понимала: эта битва не для неё. Эта роль — не её. Такая жизнь ей не подходит. Чужая фальшь утомляет ещё сильнее, чем собственное притворство.       Ксавье прогибался под ней, ощущая её превосходство. Она чуть ли не прямо говорила ему, отбрасывая чёрно-белую маску, что устала притворяться; что такая любовь — это сплошное разочарование и ненужное давление. Но ему нравилось чувствовать, что муза, эталон находилась на ступень выше. В этом проблема мечтательных, сентиментальных людей, но для них — ничего необычного.       — Извини, что не оправдала твоих ожиданий, — доносится до него, пока он жмурит глаза и трёт виски. Это не Уэнсдей. Это не её голос. Его бы Уэнсдей даже не подумала об извинениях. За что? Она всегда права. Хочет отрицать то, что Уэнсдей Аддамс — это одни представления об идеальности. Он не хотел видеть её вторую сторону, скрытую от лишних глаз; не хотел осознавать, что она — тоже человек. Изгой. Но всё ещё человек. Со странностями? Нет. С желанием не быть разорванной толпой. Потому что истина в том, что выживает сильнейший. Он мычит, пока в голове плывут образы. Он видел только то, что хотел, из-за этого не замечая очевидного: Уэнсдей — не сильная.       — Заткнись, — шипит Ксавье, массируя кожу головы. Пытается вспомнить, когда она дотрагивалась до его волос. Так неуверенно. Легко. Нежно. Гладила его, словно кота. Он скулит, понимая, что такого больше никогда не будет. Уэнсдей так делала только первые несколько месяцев их хрупких отношений. Он просил её снова быть ласковой к нему. А она поджимала губы в отвращении, а он не смел её заставлять. Он же её понимает. Понимает, что ей противно видеть, в кого превратился Ксавье Торп.       Когда он встал перед ней на колено на выпускном, вопреки её испуганным заявлениям вроде «Подожди, не нужно», он был уверен, что им хватит его любви. Его любви к ней не хватило даже ему. Невозможно вечно выкачивать из себя энергию, а потом тлеть надеждами, что ничего плохого не случится. Случится. Потому что это такое же самоубийство. Медленное. Относительно неопасное. Но с какими последствиями?..       — Любила ли я тебя? — слышит он снова, пока из-под крана бежит холодная вода. Ксавье смачивает воспламенившуюся кожу, пытается избавиться от пота. Сердце громко стучит под рёбрами. Он чувствует его звон в ушах. «Не любила, конечно же», — хочется ему ответить ей, вспоминая из-за этого день, когда он впервые попробовал наркотики, пытаясь заглушить боль и придать жизни красок, которые с появлением Уэнсдей исчезли. Унизила. Обидела. Покопалась в душе своими острыми когтями и ушла. А он что? Редкую бабочку из своей коллекции отпускать он не хотел. Подстраивался. Терпел. Соответствовал. Ценил то, что имел.       Но у него ничего не было, кроме несбывшихся мечт.       Как-то раз Уэнсдей говорила, что лучше жить настоящим. Как будто в какой-то момент предполагая, к чему приведут эти отношения. И мягко подводила его к своему решению. Прошлое способно тянуть на дно. В прошлое хотят вернуться только те, кто несчастны в настоящем. А они же не такие? Уэнсдей, чистосердечно или нет, но обещала быть с ним и в горе, и в радости. А Ксавье обещал показать ей, что такое любовь.       Даже если они оба нарушили обещания, Ксавье отчего-то верит в перерождение. Верит во вторые шансы. Верит в предначертанное. Настолько одержим, что не видит границ. Настолько ранен, но всё равно продолжает путь в никуда.       Дождь всё ещё бьётся о землю. Подоконник немного прогибается под его весом. Когда-то он мечтал о загородном доме, но квартира в центре, которую хотела Уэнсдей, впервые показалась ему неплохим вариантом. Ветер дует прямо в лицо, ероша волосы. Он даже не смотрит вниз — сразу закрывает глаза и поддаётся вперёд.       На столике так и стоит кружка с разлитым чаем. А газета уже лежит на полу из-за устроенного погрома. Страница перевернулась, открывая статью с заголовком «Эффект бабочки и эффект колибри — это одно и то же?».