Солнце умирает в полдень

      Сигнализацию отключить оказалось несложно — достаточно было попросить охрану. Обито, с чувством выполненного долга, вышел на парковку и, едва не оторвав дверную ручку, сел в авто. Выехал с территории и тут же выругался: — Твою ж мать… Шампунь!       Резко сменил маршрут, подрезал дедка на ржавой «Мазде» и вырулил в сторону ближайшего супермаркета. Мысленно добавил в список пиво — хоть какая-то мотивация для квеста с корзиной меж стеллажей. Припарковался у входа на место для инвалидов и вышел на прохладную, мрачную улицу.       На экране высветилось сообщение от Яхико: «Сасори сдох». Обито застыл. Ответил почти сразу: «Это было предсказуемо» и почесал лоб — Сасори с самого начала был самым слабым звеном. Но нужную информацию успел выдавить, так что жалости не вызвал. Учиха открыл список покупок, прошёл внутрь, взял корзину. Первым делом двинулся в алкогольный отдел — вытащил пак из шести банок. Спокойно, без суеты. Перед полками с женскими шампунями остановился и залип. Выбрать оказалось сложнее, чем план подрывного штурма — слишком много всего. — Вы жене выбираете? — услышал сбоку.       Он повернулся — женщина лет пятидесяти, с нагруженной корзиной. Рыжие волосы, потёртый кашкет. Глаза скользнули по его лицу — задержались. Он видел это уже не раз: испуг — почти механический. — Да, — спокойно ответил он. — Поможете?       Женщина опустила взгляд, поправила козырёк, ответила скомкано: — Зависит, чем она пользуется…       Учиха достал смартфон, показал сообщение. Та кивнула, почти не глядя, взяла с полки нужную бутылку: — Вот этот. Отзывы хорошие. — Спасибо, — кивнул он.       Женщина быстро скрылась между рядами. Обито остался стоять. Повертел в руке шампунь. «Всё-таки урод… Но живой урод. Не то что Сасори», — усмехнулся вслед мысли. И пошёл дальше по списку — не спеша, всё так же в молчании. Отписался Яхико о готовности на завтра, закинул покупки в багажник. По пути заехал на заправку. Уже после — к себе.       Это был типичный спальный район. Панельные высотки, лет двадцати от роду — ни старые и ни новые. Он хорошо помнил тот день: Мадара протянул ключи и сказал: «Пора жить отдельно. А то до армии даже носки не научишься стирать». Обито тогда обрадовался — и самостоятельности, и первому личному углу. С тех пор эта квартира стала его убежищем: без лишних слов, без чужих глаз.       За прошедшие годы она пережила капитальный ремонт, пару трупов — засланные спецы, несколько девушек, соблазнившихся квадратными метрами, двух собак и одну соседку снизу. Но при всём этом именно сюда всегда хотелось возвращаться. Только здесь было по-настоящему тихо. Только здесь — своё.       Поднявшись на шестнадцатый этаж, Обито устало дошёл до двери, провернул ключ — и вошёл. В лицо ударил пар: пахло рыбным бульоном — густым, с ноткой подгорелого. Желудок тут же напомнил о себе, а заодно — и о том, что в доме кто-то есть.       Он снял ботинки, повесил куртку на крючок, бросил пакет у стены. Из арки лился свет — кухня. Учиха шагнул туда… и остановился.       Кайя стояла у раковины. Короткое каре прилипло к щекам, в руках — мокрая тряпка. На полу — ошмётки нори, риса, обломки рыбы. Посреди кухни валялась перевёрнутая кастрюля, а по плитке сновал рыжий кот, заглатывая остатки ужина. — О, ты уже пришёл? — девушка обернулась, как будто только что вспомнила, где находится. — А я тут… мисо варила.       Учиха ничего не сказал — просто прислонился к косяку. Из-за угла вырулил пылесос, хлюпнул колесами в лужу и начал размазывать суп по полу. — Обожглась. Всё полетело, — проговорила она, не глядя, и снова принялась тереть столешницу. Улыбка была натянутой.       Обито с усталостью взглянул на кота. Тот, завидев пылесос, фыркнул, хлестнул его лапой и выскользнул в коридор. — Напомни, почему ты здесь живёшь?.. — Ну, — девушка замялась и поправила рукав растянутой футболки, явно примеряя фразу, — ты же сам предложил. Мы в зале тренировались… Ты сказал, раз у меня развод и снимать пока не на что, могу пожить тут.       Обито поджал губы: — И как успехи с поиском? — Зарплату не выдали… пока, — она выдохнула, открыла холодильник, стала перебирать полки. — Ты, наверное, голодный? Я сейчас что-нибудь соображу. Как на работе? Как твоя плитка? Много квадратов уложил?       Он смотрел на неё молча. Девушке здесь было не место. Ни в этом районе, ни в его жизни. Но своей крыши у неё больше не было — бывший муж, как водится, остался с квартирой. — Кайя…       Она повернулась, но в этот момент его телефон завибрировал. — Что?       Учиха достал аппарат, увидел имя Яхико. — Пакет с тем, что ты просила, в прихожей, — сказал он и пошёл в свою комнату, оставив хаос позади. — Спасибо! Я как раз… — её голос затих, дверь за ним захлопнулась.       Обито поднял трубку, подошёл к окну. — В эфире игра «Угадай, кто умер»? — Итачи передал: за терактами закрепили Какаши Хатаке, — донёсся голос Яхико. — Сказал, тебе важно знать.       Обито молчал. Имя потянуло за собой всё, что он не вытаскивал на свет годами. — Живой, значит… — отозвался наконец. — Нарой на него грязи. В будущем может понадобиться. — Уже работаем. Как будут материалы — скину. — Жду, — Обито отключился и швырнул телефон на кровать. Молча разделся, включил свет и ушёл в душ.       Позже Кайя действительно позвала за стол. Подала онигири — наспех слепленные, обёрнутые кое-как, рис ещё тёплый, но уже терявший форму. Девушка опустила глаза, сосредоточенно ковырялась в своей порции, будто в тарелке прятался смысл жизни. Не смотрела на него вовсе — и именно это Обито насторожило. Женское молчание, как правило, ничем хорошим не кончается. — Что-то случилось? — спросил он, открывая пиво.       Кайя поджала ноги на стуле, проглотила кусок, чуть не поперхнулась. Уставилась в стол, смущённо повела плечами. — Мне нужно кое-какие вещи забрать от бывшего… — голос был тихий, глухой, почти терялся на фоне рекламы, что тараторила из телевизора. — Я не хотела бы напрягать тебя ещё и этим.       Обито осушил банку почти до половины, хмыкнул. — И что же это за вещи? — Да глупости, — натянуто усмехнулась она, согнала с колен кота, который вяло попытался влезть на стол. — Моё небольшое увлечение.       «Надо выселять…» — снова пронеслось в голове, но голос Мадары там же, внутри, врезал привычное: «Если уж пустил под крышу — отвечай». — Что конкретно? — Пианино, — выдохнула она и тут же уткнулась в следующий конверт с рисом.       Обито вскинул брови. — Которое двести килограмм? — Нет, нет, оно электронное! — она чуть не подавилась. — Там максимум двадцать! Правда! Я его сама перевозила, когда бампер везла после аварии… — и тут же запнулась, будто выдала лишнее. Щёки порозовели. — В машину влезет? — Если уложить пассажирское сиденье, да. Я проверяла. — Когда забирать? — Лучше утром. Пока этот козёл на работу не ускакал.       Обито кивнул. Ответом ему был благодарный взгляд — чуть застенчивый, чуть обнадёженный. «Надо сказать Яхико найти ей съём. Ей нельзя здесь оставаться…» — тянул он пиво, смотря, как Кайя отвела глаза к телевизору.       На экране, под светом прожекторов, спасатели разбирали обломки банка — шёл прямой эфир. Дрожала камера, кто-то кричал за кадром. — Как ты думаешь… это скоро закончится? — спросила она, не отрывая взгляда от экрана. — Уже страшно просто выйти на улицу. У нас на работе говорят, что офис могут закрыть. Мол, Япония становится слишком опасной… — она запихнула в рот рис, подогнула под себя ногу. — Ты же служил. Наверняка видел подобное. — Видел, — кивнул Учиха, не отводя взгляда от монитора. — Логику у таких не угадаешь. Но когда всё слишком затягивается — вводят комендантский час и начинают шмонать всех подряд.       Через пару секунд камера щёлкнула — и на экране появился репортёр с синим микрофоном: — Комиссар Хатаке Какаши, пять лет назад покинувший пост по личным причинам, официальных заявлений пока не делает. Однако пресс-служба комиссариата готовит обращение к гражданам. Напомним, именно Хатаке возглавил расследование в деле…       Обито всмотрелся в лицо на экране: седые волосы, тканевая маска, всё тот же взгляд. Не постарел ни на день. — Пытаются успокоить народ, — сказал он в никуда, глотая пиво из банки. — Этот Какаши так плох? — спросила Кайя, не поднимая головы. — Если не растерял хватку, тот ещё сукин сын, — вздохнул Учиха. Встал, достал из кармана телефон. «И пока не влез по горло, нужно припугнуть». Пальцы отбили сообщение: «Установите наблюдение за новым следователем».       Он шёл в сторону комнаты, когда за спиной раздалось: — Ты спать? Спокойной ночи!       Кивнул молча. Открыл дверь в полумрак. Кот уже караулил у входа, прошмыгнул внутрь первым, прыгнул на постель. Завалился на одеяло и начал вылизывать лапу, как будто всё под контролем.       Обито почистил зубы. Вернулся и уселся на край кровати. Попытался согнать кота: — Чего не с хозяйкой спишь?       Ответом стало ласковое урчание. Руки сами потянулись почесать за ухом, из груди вырвался тяжёлый вздох.       Учиха выключил свет и лёг в постель, а затем, как по часам, зашёл в соцсеть. Страница Рин. Всё так же — счастливая жена, двое детей, бесконечный оптимизм в постах, килограммы доброты в комментах. Только Обито знал, что улыбки там — ненастоящие. Знал это по глазам, по таймингам публикаций, по мелочам, которые не замечает никто. Ведь она сильно болела. С тринадцати лет. Из-за него. Он не лайкал. Никогда не писал. Просто читал. Иногда — по кругу. Там, где Рин писала, что «всё хорошо», что «жить — это уже подарок» — знал: враньё. Но красивое и живое. И Рин держала его — единственная причина, по которой он ещё не начал жечь всё всерьёз. Подгрузилась новая публикация. Он посмотрел на него автоматически, не ожидая ничего особенного — и с первых строк в живот будто всадили лом. «Сегодня скончалась моя любимая жена, Рин Нохара. Эмфизема. Боролась до конца, спокойно ушла во сне. Похороны — завтра на городском кладбище Токио. Приглашаются все желающие проводить в последний путь».       Сначала Обито не поверил. Сел. Прочитал ещё раз. Потом снова. Потом вскочил. Пошёл по комнате. Затем вернулся. Ещё раз прочитал.       Сердце вгрызлось в рёбра. Воздух — как мокрое полотенце, не вдохнуть. Обито перечитывал один и тот же абзац, словно от этого Рин вернётся. Будто буквы могут быть ложью.       Потом встал у окна. Уперся лбом в стекло — мир за окном не изменился. А должен был. Земля должна была треснуть.       Обито знал, что виноват — именно он подарил ей эту болезнь. Именно он испортил ту ночь. Именно он не признался ей: ни тогда, ни позже. А теперь уже — никогда.       Учиха лёг обратно и уставился в потолок — он поедет на похороны. Несмотря ни на что. Просто обязан быть там и хоть на шаг ближе — к ней. Хоть взглядом — зацепить мужа, которого никогда не знал, детей, которые могли бы быть его. Ведь когда-то хотел быть для Рин опорой, хотел быть рядом. Но не посмел.       Обито закрыл глаза — и тут же перед глазами встала та ночь. Снова, и снова, и снова. Время потеряло счёт, запах гари в носу — будто с того события. Ночь казалась бесконечной.       Свет уже просачивался сквозь окна, когда веки наконец сомкнулись — не от усталости, а от выжженности. Минут на тридцать. Кот не шевелился, будто понимал.       Звон будильника. Резкий, безжалостный, как приказ. Мужчина открыл глаза — в потолке не было ни смысла, ни света. Не заплакал, не застонал. Просто лежал. Из кухни хрустел тостер, чем-то шуршала Кайя — мир шёл дальше. А у него — всё. Последняя точка, к которой он цеплялся, исчезла. Рин умерла. Любовь длиной в двадцать лет сгорела в одном посте.       Обито медленно сел, ноги опустились на холодный пол. Внутри — только отвращение. К себе, к ней, к этому ебучему миру, который позволяет хорошим людям умирать тихо, без фанфар и без смысла. И понял: всё, что было светлым — ушло. Остался он. Остались его руки. Его мозги. Его вина.       И с этого утра Обито жил только ради одного — сжечь всё до основания. И выстроить заново: на костях, на страхе и без иллюзий.