Солнце умирает в полдень

— Глядите, ребзя, придурок Обито опять в кровать нассал! — и дружный, хрипловатый смех подростков сотряс комнату.       Мальчишка подскочил на постели. Сон ещё держал голову тяжёлой, но лужа под спиной уже жгла стыдом сильнее, чем кипяток. Он сжал простыню в кулаке и поднял глаза. Перед ним стояли трое соседей — ухахатывались, будто кто-то пустил петарду. Лишь один — Какаши — молча застёгивал рубашку и не смотрел в их сторону.       В коридоре громыхнули шаги — и в комнату ворвалась воспитательница в белом халате. — Быстро успокоились! — рявкнула она. Подростки замолкли, будто кто-то щёлкнул тумблер. — Умываться! Через десять минут выходим на завтрак!       Они повиновались без пререканий, будто и не смеялись минуту назад. Девушка же подошла к нему — рыжеволосая, с веснушками и глазами, в которых почему-то не было отвращения. — Обито… — сказала мягко, без упрёка. — Собери постель, матрас поменяют. Одевайся, у нас сегодня праздничный завтрак.       Он только кивнул. Горло стянуло, как будто сглотнул иголку. Сглотнул обиду и, не глядя ни на кого, начал снимать мокрые простыни.       Мальчишка жил здесь уже больше полугода. Как попал — не помнил. Даже имени своего сначала не назвал, только кличку «Обито», которую то ли сам себе придумал, то ли откуда-то утащил. У него были шрамы на голове — толстые, будто кто-то чертил кожу ржавым гвоздём, и болючие — иногда спать было невозможно. Взрослые пытались найти его родных. Искали долго и будто по-настоящему. Но прошли месяцы — и стало ясно: никто не ищет. Никому он не нужен.       Когда мальчишки ушли, Обито подошёл к окну. За стеклом всё было белым. Ели в снегу, двор, как на открытке, а по тропинке — отпечатки сапог. Он уставился в эти следы и вдруг подумал, как было бы здорово слепить снежок и запустить её в Рин. В ту самую — с каштановыми волосами и глазами цвета горячего шоколада.       Щёки вспыхнули — и не от холода. Он мотнул головой, будто отгоняя наваждение, и спустился на завтрак. Но не успел и сесть, как его встретили уже знакомым: — Ссыкун! — выпалил веснушчатый Тайто, когда Обито нёс поднос.       Опять смех. Такой, от которого хочется уменьшиться до размера крошки хлеба. Обито не ответил, не замедлил шаг. Просто прошёл до самого конца столовой и сел подальше от всех — напротив Какаши. Тот ковырял пудинг и смотрел мимо всех.       Обито отвёл взгляд, но всё равно успел разглядеть его волосы — светлые, будто выгорели под солнцем. Взгляд Какаши поймал его, вопросительно, без слов. Обито фыркнул и уткнулся в еду. Он тоже не любил Какаши. Тот был слишком… идеальным. А ещё умным и спокойным, его любили воспитатели. А девочки — тем более. Смотрели на него не как на одноклассника, а как на старшего героя из книжки. На Обито так никто не смотрел. — Обито!       Голос ворвался в уши, как музыка. Он обернулся — и в груди щёлкнуло. Рин. С щёткой в руках. — Я нашла её!       Обито застыл. Щётка была синей, с обгрызенной ручкой — её украли два дня назад. Рин держала её, как трофей, и улыбалась. — Спасибо… но мне уже выдали новую, — слабо улыбнулся он. Сердце где-то заплясало чечётку. — Мне приятно помогать тебе, — сказала она, и это прозвучало, как откровение.       Он бы так и сидел истуканом, но в столовой вдруг заговорил директор — медленно, напыщенно: — Дорогие ребята, сегодня — день основания нашей страны…       Рин тут же кивнула и побежала вглубь зала, а он остался с щёткой в руке, как будто это было что-то драгоценное. И голос её ещё звучал в голове. И мёд в груди так и не остывал.       Через мгновения мальчишка вернулся к подносу и сжал в руках алюминиевую кружку с остывшим чаем. Он попытался слушать речь директора — пожилой голос говорил что-то важное, торжественное. Но в голове звучало только одно: «Мне приятно помогать тебе, Обито-кун» — и всё, фраза прилипла, как песня. А зубная щётка, которую он вертел в кармане, вдруг стала самой ценной вещью на свете — будто реликвия, которую надо теперь беречь талисманом.       Дали по кусочку торта. Отстояли гимн. Потом стали зачитывать список тех, кто поедет сегодня в театр — праздник всё-таки. Услышав своё имя рядом с именем Рин, Обито аж прикусил губу — воображение тут же подкинуло образ: они сидят рядом, он говорит что-то остроумное, она смеётся, потом благодарит за поддержку… Но тут прозвучало третье имя: Хатаке Какаши. И всё настроение рухнуло.       «Ну конечно, если Какаши там, все взгляды — ему. Как всегда. А я, как обычно, — сбоку и ни при чём» — он со вздохом встал из-за стола и, не смотря на молчащего Какаши, забрал поднос и отнёс на мойку. Пошёл переодеваться: белая рубашка и чёрные брюки — слишком большие, болтались на бёдрах. Не стал ждать соседей и их глупых подколов, надел куртку, натянул шапку с помпоном и спустился вниз.       Мороз бодро хватал за щёки. Снег хрустел под ботинками, дорога к воротам была вычищена, воздух пах железом и льдом. Он уже почти добрался до автобуса, когда… — Эй, пиздюк мелкий!       Голос вылетел, как камень. За углом общежития, полускрытые облупленной стеной, стояли старшаки. Один курил, другой держал сигарету зубами и щурился на Обито, как на мышь под ногами.       Он застыл: отморозки. Эти — самые опасные. От них лучше не бегать. Лучше не дергаться вообще. — Да-да, ты, чернявый, поди сюда, — рявкнул самый крупный и махнул рукой, будто звал щенка.       Обито, будто ведомый невидимой нитью, пошёл. Ноги не слушались. Всё внутри кричало «нет», но тело подчинялось, как на автопилоте.       Перед ним — четверо. Старшие. Зубастые. Взрослые. Парень в синей дутой куртке сплюнул окурок, закинул в рот жвачку и ухмыльнулся: — Слыхал, в театр тебя записали. Красавчик. А знаешь, что делать надо?       Обито напрягся. Они окружали его. Медленно, но уверенно. Как в фильмах — только без музыки. — Я… я не буду стрелять сигареты… — выдавил он, вжимая голову в плечи. — О, смотри-ка, характер проявляется, — протянул парень с красным носом, чавкая жвачкой. — Особенный, да?       Сзади кто-то выдохнул дым — он попал в лицо. Глаза защипало. Обито почувствовал, как круг сжимается. — Мы знаем, где ты живёшь, — донеслось сзади. — Не принесёшь сегодня десяток сиг — будешь неделю на боку лежать.       Резкий рывок за плечо — он обернулся, и тут же получил подзатыльник. — Усёк, или как?       Обито кивнул. Не от понимания — от удара. Ком в горле мешал говорить, но он всё же пробормотал: — Усёк…       Парни заулыбались. Кто-то хихикнул гадко. — Давай, удачи, мессия, — бросил один, пятясь назад. — Вечером свидимся.       Они ушли, хрустя по снегу, оставляя за собой клубы дыма и мерзкий осадок. А Обито остался стоять. Горело лицо, душа кипела. Он хотел бы как в кино — ответить, врезать, гордо уйти. Но здесь не кино. Здесь он не стоит ничего.И даже сделать ничего нельзя — поступишь по-своему — и начнётся. Тебя сломают. Сожрут. А потом уже никто не поможет.       Сглотнув ком в горле, Обито медленно побрёл к автобусу, шоркая ботинками по снегу. Внутри всё гудело. Он знал: не принесёт сигареты — хана. А принесёт — значит, дал согласие. В голове вертелись варианты. Может, проскочить без последствий? Может, набрать у прохожих, как будто честно? А может… украсть. Пусть думают, что выклянчил, главное — десять штук. Ни больше, ни меньше. Как будто ему это стоило крови, как будто он заслужил.       Проглотив всё, что комом стояло в груди, Обито поплёлся к автобусу. Ботинки шоркали по снегу, мысли клубились туманом: может, сбежать со спектакля? Постоять у магазина? Пострелять сигареты у прохожих? Хороших вариантов не находилось…       Он поднялся по ступенькам белого автобуса, припаркованного прямо за воротами, прошёл к задним креслам — и застыл. В углу, свернувшись комком в знакомой поношенной куртке, тихо всхлипывала Рин. Лицо закрыто руками, шапка с помпоном вздрагивала от сдержанного плача. — Рин… — прошептал он и нырнул на сиденье рядом. Девочка отвернулась к окну.       Он не знал, что делать. Что говорят в таких ситуациях? Что делают? Сердце подсказывало: молчи. Просто сиди рядом. И не дай другим лезть. Он снял куртку, потом шапку — будто это могло как-то помочь.       Автобус постепенно наполнялся ребятами. Крики, шаги, шум переклички. Рин вытерла слёзы, отозвалась на фамилию, притихла. Обито делал вид, что ни на что не смотрит, уставился в спинки кресел, но глаза всё равно снова и снова возвращались к ней. Она будто чувствовала взгляд — ловила его, а он поспешно отводил глаза, будто в чём-то провинился.       Автобус тронулся, завёлся гомон, печка залила салон жаром. Обито поймал себя на странной мысли — будет ли она снимать шапку? Он всматривался, ждал, когда она потянется… и вот — Рин стянула её. Вместо длинных волос — рваное, корявое каре. — Не смотри на меня, — выдавила она, опустив голову. Шапка была смята в ладонях, будто виновата.       Обито не послушался. Он продолжал смотреть, не понимая, что случилось. — Это Шинаё… — прошептала Рин. — Сказали, что я слишком выделяюсь. Что надо «уровнять». Они отстригли волосы…       Она всхлипнула — коротко, судорожно, потом вымученно улыбнулась: — Ничего. Скоро меня заберут родители. Они просто много работают… Но они приедут. Обязательно приедут. — Они приедут, — тихо повторил Обито. Он не знал, правда это или нет, но понимал, что сейчас надо так сказать.       «Скажи ей ещё что-то. Что-нибудь! Ты же можешь, ну! Поддержи её!» — орал внутренний голос. Но он молчал. Смотрел и молчал. Как всегда. «Размазня. Ты как дерево, на котором не растёт ничего. Даже листья».       Он отвернулся. Уставился в пол — в линолеум с трещинами. Пытался придумать, что бы её порадовало. Но в голове — пусто. Только эхо неловкости и раздражения на самого себя. «Да, ты точно дурак. Мог сейчас блистать, мог хоть что-то сказать — а в итоге снова как тень. Подкидыш, неудачник, немой идиот».       Пока он жал себя в уме, Рин уже приходила в себя. Попросила у девчонок резинку, поправила прическу, засмеялась в ответ на чужую шутку. Постепенно влилась в разговор, начала оживать. Обито наблюдал за ней сбоку и чувствовал, как снова остаётся ни при чём.       Когда автобус свернул к театру, всех подняли — пора выходить. И Обито вдруг понял, что не помнит, что говорили по пути — что-то про правила поведения, нет?.. Потому что всё это время смотрел на неё. И ненавидел себя за молчание.       На улице снова хрустел снег — и вместе с ним по нервам прошёлся холод. Обито вспомнил про сигареты. Про угрозу и про вечер.       Он начал оглядываться. Среди взрослых, что сгружались с автобусов, он быстро вычислил нужных: один мужчина в тёмно-синем пальто — от него шёл табачный шлейф. Второй — в коричневом, куртка в катышках. Запомнил их лица, цвет ткани, как шли и где встали — автоматически, будто по рефлексам.       «Может, пока все усядутся… прокрасться в гардероб?». Он сам не понял, откуда это пришло. Почему воровать показалось проще, чем просить? Почему не включилась совесть? Почему в голове прозвучало сухо: «По запаху ткани можно понять, кто курил»?       «Это мой мозг сейчас придумал? Или… я раньше уже так делал?» — насторожился Обито, но не стал разбираться.       Детей позвали внутрь. Театр — большой, с колоннами и лепниной, всё как в книжках. Холл сиял мрамором, в нём гудела толпа. Все шли в гардероб, а Обито — нет. Он держался в стороне. Ждал, пока один из «помеченных» подойдёт ближе. Табачный запах ударил точно в цель. Вот он.       Шаг, ещё один. При обгоне Обито будто споткнулся, врезался плечом и рухнул на пол. — Ох ты, малыш, не ушибся?! — обеспокоенно нагнулся над ним усатый мужчина.       Обито застонал, потёр колено, а второй рукой быстро и точно нырнул в карман пальто. Нащупал мягкую пачку. Вынул. Спокойно. — Больно… Но всё в порядке, господин, пройдёт, — изобразил он облегчение. Улыбнулся, поднялся, незаметно спрятал сигареты в куртку. — Ну… хорошо, — мужчина почесал затылок, глянул по сторонам и поспешил к гардеробу.       Обито отошёл в сторону. Сердце билось в висках. Он вытащил пачку, взглянул — почти полная. «Хватит. Даже с запасом. Надо отдать десять, как будто выпросил. Пусть думают, что это стоило усилий, что пришлось уговаривать. Что не просто так».       Он спрятал пачку обратно в карман. Всё вышло легче, чем ожидал. И именно это его и напугало.       Весь спектакль Обито просидел с каменным лицом, вглядываясь не в сцену, а в собственные мысли. Он не слышал актёров, не замечал Рин, сидевшую где-то позади. В голове крутилась только одна мысль: «Раз принёс сигареты — значит, смог. А раз смог — теперь ты «свой». Им этого хватит? Нет. Теперь попросят больше».       Он вздыхал и снова мысленно репетировал разговор. Как выкрутиться? Как сказать «нет», не получив по зубам?       Даже когда после спектакля к Какаши сбежались незнакомые девчонки, расспрашивая о его странных волосах, Обито этого не заметил. Не запомнил и дороги назад — ни как автобус буксовал в снегу, ни как застряли на обочине. Только мысли: как бы соскочить, остаться в живых и не стать ничьей шестеркой.       Когда автобус вернулся к детдому, напряжение усилилось. Страх уже не казался логичным, он просто жил внутри. Вцепился в тело и стал нормой. Обито поднимался по лестнице, и — как по таймеру — услышал: — Эй, пиздюк мелкий!       Знакомый голос. Без вариантов. Пришлось свернуть за угол. Старшаки уже ждали. Один из них грубо поддёрнул его за ворот и потащил в вонючий туалет, где стены были в разводах, а окна заклеены скотчем. — Ну что, принёс? — прозвучало первым.       Обито молча протянул сигареты. Парень пересчитал — десять, а затем улыбнулся: — Молодчина, — он шлёпнул Обито по макушке. — Толк в табаке знаешь.       Пачку тут же сунули в карман. — Говорят, ты с одной тёлкой дружишь. Рин, да? Интересная, говорят.       Обито напрягся. Воздух в туалете стал густым, как клей. — Стоит на неё, да? — бросил один из них.       Он молчал. Знал: сейчас начнётся новое задание. Куда серьёзнее, куда опаснее. — Чё ссышь? Отвечай! — толкнули его в плечо. — Мы не дружим, — пробормотал Обито. — Ага, конечно. Не дружишь, а глазеешь так, будто на витрине конфета лежит. Хочешь, чтоб её не трогали? — парень прищурился. — Мы можем устроить ей иммунитет. Понял, о чём я? — «Ромео, о зачем же ты Ромео», — хохотнули на заднем фоне. Обито посмотрел в пол. В груди всё уже переворачивалось от ощущения ловушки. — Можешь сам её трахнуть, если нам подыграешь, — сказал один и облизнул губу.       Обито поднял голову: — Что делать надо? — Видел машину директора? Крутая. Только сигналку он не ставит.       Мальчишка напрягся. — Сможешь стащить магнитолу? — Нет, — мотнул головой. Это прозвучало резко. — Тогда представляй, как твоя баба ползает по коридорам. Помнишь, как волосы ей отрезали? Это цветочки. Мы можем устроить ей всю клумбу.       Пауза. Глаза Обито налились злостью. — Когда? — спросил он тихо. — Сегодня вечером. После ужина. Директор задержится с нашей воспиткой — у них, скажем так, тёплые отношения. Так что у тебя будет минут двадцать. Главное — спрячь хорошо. Шмон будет. — Понял, — кивнул он. — Тогда катись отсюда! И шмотки перестирай, вонь от тебя, как от псины! — рассмеялся один из них.       Обито вышел, будто на ватных ногах. Идти было тяжело — не от усталости, от ясности: это только начало. Сегодня — магнитола, завтра — кошельки. Потом — что угодно. Всё, что им взбредёт в головы. И он, похоже, уже внутри этой игры.       Проходя по коридору, Обито тяжело вздохнул. Мысли в голове, как тяжёлые кирпичи: украсть, спрятать, не попасться. И ещё — следы… нужно стереть следы. Он подошёл к окну. За стеклом валил снег — густо, сыпался стеной, белым потоком под фонарями. Парковка внизу напоминала пустую сцену, где всё готово к действу. Красная «Мазда-тройка» утопала в сугробах. — Надеюсь, это всё ненадолго… — пробормотал он себе под нос, глядя на машину. И вдруг произнёс другое, почти чужим голосом: — Следы… надо будет менять размер обуви.       Он удивился — откуда это пришло? Почему он знает, как думает преступник? Нервы начали подрагивать, будто внутри включили сирену. Всё это — воровство, сигареты, шантаж — было уже не игрой, а настоящей, липкой опасностью. И ради чего? Ради Рин? Она даже не просила о защите… Стоила ли она этого?       Обито сжал в кармане пачку сигарет так сильно, что та хрустнула. «Никотин успокаивает. Так писали в статье на доске объявлений. А если начну курить — стану своим среди них. Условно своим».       Он бросил взгляд на вахту: пусто. Снял со стола дешёвую пластиковую зажигалку и, стараясь не шуметь, спустился в подвал.       Тот встретил тишиной. Сквозь узкие окна под потолком пробивался белёсый свет, делая пыль в воздухе заметной. Старая мебель, мешки, ящики — всё стояло, будто замерло. В углу — проход в старый коридор, о котором в детдоме рассказывали страшилки. Обито не верил в призраков, но всё равно поёжился.       Он встал у стены, закурил. Дым обжёг горло, он закашлялся. «Первый раз — всегда мерзко», — подумал он, и тут услышал всхлипы.       Пройдя мимо стеллажей, разглядел в темноте знакомую куртку. Рин. Сжавшись, она сидела на полу, шмыгая носом. — Рин?.. Что с тобой? — Девочки… порвали одежду… даже нижнее… — прошептала она, вскакивая.       Он хотел было затушить сигарету — неловко при ней курить — но Рин перехватила: — Не туши… Говорят, сигареты помогают успокоиться.       Он хмыкнул: — Я балуюсь. Тебе не надо. Потянулся отобрать — она увернулась. — А я хочу, — коротко сказала она, будто упрямо. Затянулась. Закашлялась, скривилась, но не отдала сигарету.       Обито сжал губы. Достал вторую. Подкурил. Тяжесть в бронхах будто совпала с тяжестью в голове. И тут — резкий запах. Газ. — Ты это чувствуешь? — пробормотал он, но Рин молчала. Только смотрела в никуда.       Из темноты выступил Какаши. — Если вы ещё одну закурите — на первом этаже запах дойдёт, и всех заставят отдраивать кухню, — сухо сообщил он и подошёл ближе. — Что ты тут делаешь? — Продовольствие ищу. Тут склад, — Он показал яблоко, метнул Обито — тот поймал, машинально. — А ещё… — А ещё? — переспросил Обито, передавая яблоко Рин.       Какаши нахмурился, подошёл ближе к двери, втянул носом воздух. — Тут… газ. Пахнет газом. Сильно. — Крыса! — вдруг закричала Рин, подскочила, и сигарета выпала у неё из пальцев. Папироса покатилась — под дверь. — Какаши, туши! — крикнул Обито, рванув вперёд, но уже поздно.       Дым исчез под порогом. Момент — и… взрыв. Сначала — как вспышка в глазах. Потом — ударная волна. Воздух запульсировал, будто сжал грудную клетку. Обито откинуло назад. Он почувствовал, как кожа на руке обожглась в одну секунду. Как волосы вспыхнули. Как в уши врезался рев пламени.       Рин закричала. Какаши отлетел к ящикам. Обито хотел вскочить — но нога подломилась. Воздух был густым, горячим, как кипяток. Огонь плеснул по стене, пошёл вверх, будто лизнул потолок. Гудел, выл. Где-то сверху что-то рухнуло.       Рин была под завалом — он слышал её голос, крик, кашель. Слабый, хриплый, умирающий. Он звал её — но язык не слушался. И вдруг — узнал запах горящего мяса. Это был его лицо.       Он заполз в угол. Хотел подняться — не мог. В глазах всё плыло. Потом пришли люди. Огонь затих. Всё вокруг дымилось.       Эти минуты стали ямой, из которой он больше не выбирался. С тех пор в снах всегда одно и то же: взрыв, огонь и Рин, зовущая сквозь дым — это стало пожизненным кошмаром. И перед своей смертью Обито обязательно его вспомнит.       Последующие дни прошли быстро. Мадара, увидев новости о пожаре, узнал в мальчике знакомые черты и позже официально стал приёмным отцом. Рассказал, что настоящим именем мальчика было Тоби — именно поэтому никто не мог найти его раньше. Но если Обито удобнее, документы можно переписать.       Позже Мадара поведал и больше. О бабушке — женщине, промышлявшей гаданием. О том, как однажды она нагадала не тому и не то. Человек оказался влиятельным, а расправа — быстрой. Её увезли в лес, Обито поехал с ней — просто потому, что был рядом. Его тоже собирались убрать, но обошлось: сильный удар, травма головы — и амнезия. Воспоминания обрезало, но не сломало.       Какаши после пожара поступил в Строевую школу защиты. Молчаливый, собранный — его приняли быстро. Рин, по иронии, вернули домой. Родители, которых прежде не заботила ни она, ни её судьба, словно встряхнулись после катастрофы. Встали на путь исправления, начали появляться на собраниях, даже что-то обещали.       Так они и жили порознь. Иногда думали друг о друге, иногда нет. Шрамы и ожоги на коже напоминали не о боли — о том, что всё это было по-настоящему. И, наверное, они продолжили бы этот разорванный маршрут, каждый по своей траектории, если бы однажды не пересеклись. На городском кладбище — там, где в конце концов оказываются все.