Солнце умирает в полдень

      Шестая городская встретила как перед штурмом. «Скорые» стояли вплотную, парамедики молча таскали каталки — прямиком в реанимацию. Перед входом столпились журналисты, наперебой блеяли в камеры, будто от этого кто-то оживёт. Подтянулась полиция — судя по количеству машин, пригнали весь отдел — допрашивать тех, кто уцелел после теракта на ТЭЦ. Чуть в стороне курили водители катафалков. Смолили без перерыва, ржали над серьёзными рожами корреспондентов и ждали, когда в морге освободится место.       В лобби шум стоял не меньше: медсестры метались, телефоны в регистратуре рвали воздух, кто-то уже перешёл на крик. На лавках теснилось больше трёх десятков человек — бледные, ушибленные, обугленные. Ждали молча, будто уже привыкли к боли. У стойки орала женщина, голос сорванный, как будто это кого-то впечатлит. В углу, под стенкой, без звука шевелила губами старуха — то ли молилась, то ли просто считала время.       Сначала Обито растерялся — слишком много пострадавших, слишком мало порядка. Но быстро собрался, выцепил глазами стенд с отделениями и отыскал нужную вторую терапию. Попытался обратиться к медперсоналу — отмахнулись, велели ждать, как всем. Но ждать он не стал. Протиснулся сквозь гвалт, поднялся на третий этаж. Никто не остановил, не спросил, куда идёт и зачем. Только у входа в отделение его перехватила санитарка — с кислой миной и видом, будто он ей уже должен. — Без бахил не пущу, — сказала она, сжав губы, ярко-розовые, не к месту вызывающие. Облокотилась на швабру. За спиной — вылизанный кафель, будто тут стерильность важнее человеческих жизней. — Понимаю, — Обито чуть улыбнулся и полез к прищепке с купюрами. — Но автомат с бахилами не работает, а мне срочно к новопоступившему, — он протянул банкноту.       Санитарка даже не моргнула. — Правила одинаковы для всех.       «Мало», — понял он. Вытащил ещё две. Женщина покосилась по сторонам. Пусто. Быстро спрятала деньги в карман. — Фамилия? — голос не дрогнул. — Учиха Саске. — Ждите. Доктор выйдет, — и захлопнула дверь прямо перед ним.       Обито кивнул — нормально. Это лучше, чем ничего. И двинул к железной лавке, шаркая подошвами по отполированному до блеска полу.       Устроился у окна, за которым шлёпал дождь, достал телефон. Уведомлений — как после бомбёжки. Открыл диалог с Кайей — и приподнял бровь. Кто-то излил душу так, будто у неё отобрали тормоза. Сообщения шли без остановки — длинно, сбивчиво, вразнос. Пролистал вверх. Да, это уже был не диалог, а стенограмма нервного срыва. Похоже, чтение будет долгим.       Прокрутив полотно вверх, к самому первому сообщению, Обито тяжело выдохнул, цокнул языком и, примирившись с надвигающейся графоманской атакой, начал читать. «Понимаю, ты в шоке от увиденного. Прости, что раньше не рассказала — мне запретили. Но, я думаю, ты имеешь право знать, что происходит. Мы с Мадарой-сама познакомились прошлой весной. Встретились на кладбище — я тогда была у матери, в тот день ей бы исполнилось пятьдесят. Честно говоря, он меня напугал. Я шла по общей аллее, а он — навстречу: важный такой, с тростью, в пальто с соболиным воротником, два охранника по бокам. Он просто остановился и уставился. Я прошла мимо. А потом меня догнали. Попросили подойти. Я подошла. Он молчал, смотрел на меня странно, как будто в упор. А потом начал спрашивать: кто я, откуда, чем занимаюсь. Деваться мне было некуда — всё-таки двое здоровенных рядом. И я рассказала ему свою биографию…» — Проходите, — дверь распахнулась, и в проёме снова возникла санитарка. — Врач позже подойдёт. Бахилы, — она сунула через порог скомканный синий пакет.       Обито поднялся без слов. Натянул пакеты на ботинки, прошёл в стерильный коридор. Пахло хлоркой и чужими жизнями. Ему махнули в сторону нужной палаты. Дошёл быстро. Дверь была плотно закрыта. Он вдохнул, собрался. Сдвинул створку вбок — и вошёл.       В полутёмной палате лежали двое. Один — сморщенный старик с трубкой в горле, явно где-то между жизнью и тем, что за ней. Второй — черноволосый парнишка напротив, с повязкой на глазах, лицо в ссадинах и порезах. Левая рука закатана в гипс.       Обито сбросил у двери рюкзак, подошёл к койке, вздохнул: родственничек. Его ещё на голову не хватало. Вспомнив слова покойного Итачи, Учиха взял стоящий у окна стул. Проскрежетал им по плитке и подвинул ближе к койке. — Кто здесь? — сипло спросил Саске, поворачивая голову в сторону шагов.       Обито развернул стул, сел верхом, опёрся локтями на спинку. Сцепил пальцы, выдохнул: — Обито Учиха. Если это имя тебе хоть что-то говорит.       Саске помолчал, потом лениво бросил: — Не знаю такого.       Обито растёр лоб, глянул на побитого, заклеенного подростка: — Побудешь здесь пару дней. Потом тебя передадут толковому хирургу. Займётся твоей сетчаткой, — он усмехнулся, вспоминая физиономию Орочимару. — Может, ещё что-нибудь интересное пересадит, если будешь вежливым.       Юноша вскинулся, с вызовом: — Как ты узнал, что я здесь? — Из больницы позвонили. — Или ты просто хорошо знал моего брата, — хмыкнул Саске. — Знал, — Обито кивнул. — И твоих родителей тоже. Я тебя помню ещё совсем ребёнком с семейных праздников       Саске сжал челюсть, скривился в ухмылке: — Объявился ты вовремя. Лет на восемь позже. Катись к чертям, помощь твоя мне не нужна.       Обито опустил голову, потер затылок. Разговоры с юными придурками явно были не его стихией. Поднял взгляд: — Итачи рассказал тебе, что случилось той ночью? Восемь лет назад? — Не утруждайся, — отрезал Саске. — Я сам всё видел.       Обито протянуто «угукнул» и полез в карман — искать сигареты. — А что, если я скажу, что Итачи с тринадцати лет работал на разведку японского правительства? — он вытащил папиросу, сунул в рот. — И что твои родители, вместе с тридцатью шестью другими родственниками, состояли в экстремистской группировке? — поджёг и затянулся. — Чушь, — отрезал Саске.       Обито вскинул взгляд на потолок — там мигала красная лампочка, рядом с пластиковым датчиком. Он выдохнул дым через ноздри, поморщился и затушил сигарету о плитку. «Понатыкают датчиков — хрен покуришь», — с досадой прижал окурок к полу, потом вернул его в пачку и убрал обратно. — Ты серьёзно веришь, что Итачи в одиночку перестрелял всех? — голос оставался ровным. — За неделю. Без шума, без помощи, — он повертел в руках помятую пачку.       Саске шумно вдохнул и выдохнул, будто сдерживал что-то тяжёлое. Тема давила, и это было видно. — Говори что хочешь, но на эту чушь я не куплюсь.       Обито вскинул брови. — Ладно. Тогда будет логика. Почему дело закрыли так быстро? Ни шума, ни новостей, ни интервью. Просто: «Итачи Учиха — убийца», и точка. Объявили в розыск и забыли. Никто даже не искал. — Потому что государству плевать на обычных головорезов, — процедил Саске.       Обито усмехнулся. — Или потому, что государство и заказало зачистку. Чётко, быстро, без следов, — он замолчал. На пару секунд. Воспоминание заскреблось где-то под рёбрами. — Я был там. Лично. Четырнадцать выстрелов — из моей винтовки, — голос стал тише. — Итачи тогда помог замылить периметр. Да и сам работал чётко. Но он поставил одно условие — тебя не трогать.       Саске вспыхнул: — Чтобы остался свидетель? Чтобы я всю жизнь помнил ту ночь?! — Нет, — отрезал Обито. — Потому что он тебя любил. Хотел, чтобы ты остался в стороне от всей этой мясорубки.       На лице юноши что-то дрогнуло. Вскипело — и тут же погасло. Он медленно поправил повязку и тяжело выдохнул, будто сдулся. Ни слов, ни упрёка. Обито, наблюдая за этим ледяным штилем, продолжил без эмоций: — Потом Итачи забрали на базу, дали другую личность и легенду. И по сей день он работал на заданиях под прикрытием. — Ну и зачем правительству было столько смертей? — резонно заметил Саске. — Могли бы просто всех пересажать. — Они хотели вырезать саму идею, — спокойно ответил Обито. — А идеи, как известно, умирают только вместе с носителями. — Культ был настолько опасным? — спросил Саске, уже тише.       Обито зевнул, потер лоб. — Вопрос не в культе, а в людях. Если бы там были одни маргиналы — всем было бы плевать. Но это были Учихи. Бизнесмены, полицейские, депутаты… Они могли построить государство в государстве. Даже из-за решётки. — Интересная версия, — ухмыльнулся Саске. — Но она не оправдывает Итачи. Ни его выбор, ни его действия.       Обито глянул на него, как на стену, и ответил хлёстко: — У него не было выбора. Его просто поставили перед фактом: или работаешь на них, или смотришь, как они режут всех, кто тебе дорог. А потом — тебя.       Он замолчал. Следил, как Саске чуть приоткрыл рот, как выдохнул — сдержанно, но с горечью. И добавил: — Да, у государства есть эксклюзивное право на насилие. Так устроена система. И с ней не договариваются.       Саске резко поднял голову: — И где доказательства? Всё это — слова. — У меня есть адрес. Квартира, где он жил. Там ты найдёшь свои ответы, — он сделал паузу. — После пересадки сетчатки. Когда снова увидишь.       Саске молчал. Челюсть была сжата, взгляд — пустой. Обито наклонил голову набок, выжидая. Знал, как это работает: сначала злишься, потом думаешь. Он сам через это проходил.       Парень тяжело выдохнул, сглотнул. Несколько секунд тишины. Потом глухо: — Обито, да? — Верно. — На тумбочке, слева от меня. Какая-то женщина оставила тебе послание.       Обито с интересом потянулся к тумбочке. На ней лежал тонкий конверт. Он вскрыл его, достал открытку с минималистичным деревом — что-то из разряда «спокойствие и дзен», не в тему. Перевернул. На обороте ровным почерком:       «Это первое и последнее предупреждение. Не преследуй нас. Иначе наказание будет жестоким. К-н.» — О как… — прищурился Обито, почесал под носом. — Кое-кто решил оскалиться.       Без сомнений: стиль, подача — это Конан. Только вот тон настораживал. Слишком самостоятельный шаг — похоже, действует в обход Пейна. Или, что хуже, крутит свою игру, держа Яхико на поводке.       Он нахмурился. Что-то в этой троице давно не сходилось. «Пейн что, язык проглотил? Не может мне лично нахамить? Или баба теперь за угрозы отвечает? Ещё и беременная…» Открытка ушла во внутренний карман. Стул скрипнул, когда он поднялся. Голос прозвучал спокойно, но с нажимом: — За тобой заедет Кабуто. Помощник хирурга. Перевозка — сегодня вечером.       Поставив стул на место, Обито задержался у изножья койки. Саске лежал неподвижно, безразличный ко всему, что происходило вокруг. Обито усмехнулся, склонил голову набок и мысленно добавил: «А во время реабилитации ты достаточно глубоко войдёшь в число «своих» у Орочимару, так что можно будет использовать твои рот, новые глаза и уши. Главное, будь тихим и покладис…».       Что-то тонкое и резкое врезалось в горло. Обито дёрнулся, сделал пару шагов назад — и рухнул на соседнюю койку, с глухим ударом поясницы о металлическую спинку. Сильные ноги захлопнулись вокруг шеи, шнур затянулся ещё туже. Дыхание резко перехватило. Голову зафиксировали жёстко, без шансов на движение. — Что происходит? — насторожился Саске, но ответа не последовало.       Обито замер. Вдох — не идёт. В ушах нарастал звон. Он вцепился в чужие колени — крепкие, будто из стали. Бесполезно. Давление росло. Кровь ударила в лицо, перед глазами поплыли тени.       Обито напрягся, нащупывая опору. Левая нога нападавшего чуть соскользнула с его груди — хватка дрогнула на долю секунды. Этого хватило: рывком Обито дотянулся до кобуры, выдрал пистолет и дважды выстрелил в стену.       Грохот сработал — рефлекс. Захват ослаб. Обито дёрнулся, пытаясь вырваться. Но не успел — в глазах потемнело, голова закружилась, и он рухнул на койку. Пальцы разжались, пистолет выскользнул. Сознание погасло.       Вернулось почти сразу — вместе с резкой болью в плече. Что-то острое выдернули из бицепса, и импульс пронзил всю руку. Обито зашипел, попытался приподняться — без толку.       Нападавший оттолкнул его, соскочил с койки. Обито, действуя на автомате, вцепился в его руку — и тут же получил коленом в лицо. Всё тело сжалось, он отпрянул, инстинктивно свернувшись в ком. Чужие шаги — быстрые, гулкие. Хлопнула дверь. Исчез. — Что произошло? — снова задал вопрос Саске.       Обито медленно сел на койке, морщась от боли и звона в голове. Выдохнул, пошатнулся, сжал ладонью плечо — рана жгла. Куртка уже напиталась кровью, рука почти не слушалась. — Кто лежал напротив тебя? — хрипло спросил он, выравнивая дыхание. — Не знаю. Его только сегодня привезли.       Обито взглянул на дверь, скривился: — Сбежал, сука…       Он всё ещё смотрел в проём, тяжело дыша. «Не добить хотел. Напугать. Уложи он меня всерьёз — я бы уже не дышал. Минуты давления на сонные артерии хватило бы с головой…». Мысль перескочила. Открытка. «Интересно, ждал, пока я дочитаю? Чтобы на контрасте врезать? А Конан умеет заходить с перчинкой…»       Он вновь втянул воздух сквозь зубы, размышляя, как прикинуться пострадавшим с электростанции, чтобы без шума спуститься вниз и получить медицинскую помощь.       Вдруг на пороге показались двое полицейских. — На пол! — рявкнул один, целясь в Обито. — Живо!       Он поднял руки, закатил глаза: — Твою мать…       Поднялся с койки, дождался, пока подойдут. Обшарили быстро, без нежности. — Сначала медпомощь, потом допрос, — буркнул он и поморщился, когда ему заломили руки и защёлкнули наручники. — Не сопротивляйся, это просто протокол, — отрезал офицер, беря его под руку.       Сзади раздался голос второго: — Это его рюкзак? — А мне, думаешь, видно?! — отрезал Саске.       Следом — грузный выдох: похоже, офицер наконец заметил разбитое лицо подростка.       Обито провели через коридор и вывели к лестнице. Кровь уже не текла — впиталась, остыла. Плечо пульсировало. Он всё понимал: стрельбу на этаже услышали моментально, поднялись, кого-то схватили, кого-то допросили. Схема рабочая — по галочке. Теперь ему предстояла камера, протокол, штраф за стрельбу в здании. «Только время потрачу впустую…» — мысленно злился Обито, пока его волокли вниз по лестнице.       На первом этаже царила привычная суматоха: кровь, каталки, запах лекарств и паника. Его повели к выходу, притормозили, когда поток людей перекрыл проход к парковке. И едва его дёрнули под дождь, к машине, как из толпы выстрелил голос: — Обито?.. Стойте!       Учиха обернулся. Сквозь шум и толпу пробился знакомый силуэт — Какаши. Он быстро приблизился, кутаясь в серое пальто, взгляд — настороженный. — Что здесь? — коротко бросил он, взглянув на офицера. — Стрельба в палате, — отчитался тот. — В рюкзаке — боеприпасы. Подозреваемый задержан. — Меня атаковали, — выдохнул Обито, — я защищался. У меня ножевое, но, похоже, это никого не ебёт.       Полицейский чуть прищурился, но промолчал. Какаши перевёл взгляд на офицера. — Кто оформляет? — Мы передадим в отдел, составим протокол. Медики в курсе. — Отлично. Тогда так… — он достал удостоверение, раскрыл быстро, не делая из этого шоу. — Это человек из нашей структуры. Работаем по линии внутренних расследований. Все претензии — через моего начальника. Контакт есть?       Офицер замер. Потом кивнул: — Есть. — Хорошо. Он в моей юрисдикции, я его забираю. Медпомощь — сейчас. Остальное — позже, по линии обмена. — Под вашу ответственность? — уточнил второй полицейский. — Именно, — кивнул Какаши. — Если будут вопросы — я всегда на связи.       Тот, кто держал Обито, нехотя щёлкнул наручники, освободил запястья. Обито сжал ноющий бицепс. Кровь уже запеклась, но жгло не хуже. — Ранен? — заметил Какаши. — Ножевое. Глубоко.       Какаши развернулся: — По дороге расскажешь. Тут не до тебя. Поехали в частную клинику, — и, не оборачиваясь, добавил: — Бахилы только сними.