Солнце умирает в полдень

      Обито, стиснув зубы, стянул мокрые бахилы — плечо пульсировало, будто внутри поселился отбойный молоток. Дождался, пока офицер нехотя и с явным подозрением вернёт рюкзак. Поднял воротник и, прячась от ветра и дождя, поспешил следом за Какаши, который уже уверенно резал толпу в сторону парковки. Комиссар первым добрался до машины, снял с сигнализации, сел за руль. Обито обогнул капот и, не сбавляя хода, швырнул себя на пассажирское. — Патрульная? — хмыкнул Учиха, ставя рюкзак у ног. — А свою где потерял? — Подогрели ночью, — тихо ответил Какаши. Потёр ладонями мокрые волосы, вытащил из-под пальто пухлую папку, закинул её на заднее сиденье. — Как и все машины на моей улице. Удивительно, что дом не подожгли.       Обито посмотрел в сторону, усмехнулся — так улыбаются тем, кто должен был сгореть из-за тебя, но об этом не знает. Плечо дёрнуло — воздух вырвался сквозь зубы. Он рывком стянул куртку, простонал. — Аптечка в бардачке, — отозвался Какаши, выруливая с парковки, — заметив портупею у него на груди, уточнил без нажима: — Разрешение на оружие есть? — Есть, — кивнул Обито, не моргнув.       Открыл бардачок, вытащил сумку с красным крестом и, стиснув зубы, начал перебирать содержимое. — Тогда замнём, — произнёс Какаши. — Сейчас не до мелочи. Сам понимаешь. — Понимаю, — Обито кивнул, не глядя. «И замечательно», — мысленно добавил. Допроса не будет — а значит, версию событий можно будет не выдумывать.       В аптечке обнаружилась куча бинтов, пластыри, витамины, пачка медицинских масок времён ковидной истерии, таблетки от запора — и ни капли антисептика. — Отлично… — процедил Обито, швырнул аптечку обратно в бардачок и полез в рюкзак. Там всё было по уму: ножницы, чтобы разрезать кофту, пузырёк перекиси — тут же вылитый на рану, и заряженный шприц с обезболом. Обито вогнал иглу в мышцу, нажал на поршень — быстро, без суеты. Даже не поморщился.       Какаши скосил взгляд: — Вот это сноровка.       Он наблюдал, как Обито, работая одной рукой и зубами, быстро стягивает бинт. И добавил: — А ты говоришь — в отставке. В рюкзаке, глядишь, ещё и палатка с сухпаём? Мало ли, к какому апокалипсису ты готовился, собираясь в больницу.       Обито откинул голову на подголовник — закружилось. — В этом городе может случиться что угодно… — пробормотал он, прикрывая глаза. По телу разлился жар, губы стало покалывать. — Ты побледнел, — отметил Какаши. — Ничего. Рана не глубокая, — отмахнулся Обито, хотя сам уже не был уверен.              Какаши включил сирену. Машина резко ускорилась. — Держись. До больницы ещё километров десять.       Обито кивнул, тяжело вздохнул. В голове всё сильнее шумело — будто ватой набило изнутри. От губ к шее поползли мелкие иглы, грудь сжало. Он дёрнулся, открыл глаза. Сердце ухнуло вниз и пошло вразнос — тахикардия накрыла как молот. Вырвался кашель, и Обито едва не вывернуло наизнанку. — Всё в порядке?       Учиха, давясь кашлем, опустил стекло. Воздух был влажным, режущим. — Какие-то… странные симптомы, — выдохнул он. — Потерпи, — голос Какаши звучал сухо. — Я лично сдам тебя в приёмный покой.       Обито кивнул. Свежий воздух ударил в лёгкие и чуть притушил панику, но иглы продолжали ползти под кожей — колкие, живые, как что-то чужое. В глазах медленно сгущалась тьма.       Какаши включил рацию — по ней передавали сводку по дорогам. Фоновое бормотание, дождь по крыше, визг дворников, вой сирены — всё это держало Обито на плаву. Чтобы не отключиться, он уставился в окно.       Город за стеклом выглядел мёртвым. Токио опустел — будто миллионы просто испарились. Пустые улицы, разбитые витрины, тлеющие вывески, мусорные завалы, хруст стекла под колёсами. Вместо утренней суеты — бронемашины, полицейские с автоматами, щиты, прожекторы. На развязках военные возводили огневые точки — мусорные баки, бетономешалки, мешки с песком.       По асфальту медленно продвигалась тяжелая техника. Перекрёстки — наглухо заблокированы. Блокпосты — везде. Но их машину, вопящую сиреной на всю округу, пропускали без задержек. Обито прислонился к холодному стеклу. Щека горела. За окном — небо.       Низко жужжали дроны, кружа, как мухи над мёртвым телом. Высоко рычали вертолёты — эвакуируя кого-то важного. Гул самолётов висел в воздухе, давил. Казалось, сам воздух дрожал от напряжения. — И надолго у нас военное положение? — прохрипел он, почти не открывая рта. — Пока всех не поймают, — ответил Какаши, не оборачиваясь. — Надолго… — выдохнул Обито. Прикрыл глаза.       Рация шипела и брякала. Шорох покрышек убаюкивал. — Поработать не хочешь? — вдруг бросил Какаши сбоку.       Обито вздрогнул, вынырнул из темноты. — Что? — глаза никак не могли сфокусироваться, круги перед ними пульсировали, как лужи света. — Нужны люди с боевым опытом. И с мозгами, — уточнил Какаши.       Обито покачал головой, стряхивая оцепенение. — Я давно не в строю. На кой чёрт я тебе? — Судя по сегодняшнему, ты форму не растерял, — отозвался Какаши.       Обито смотрел в одну точку. Брови медленно поползли вверх. Что-то сдвинулось внутри — смутное предчувствие, интерес, лёгкая злость. Всё это тонуло в мареве, но всплывало на уровне инстинкта. — Что делать надо? — сипло спросил он. — Штурмовать город. Нужен свой человек в группе. Пейн давно готовился, успел купить или запугать половину офицеров. — Придётся лезть в Нагою? — Придётся.       У Обито в голове что-то щёлкнуло. Идея — свежая, хищная — вспыхнула внутри. Он едва заметно усмехнулся ей. «С официальной подачей всё пойдёт куда быстрее…» Но мысль не успела оформиться. Всё вокруг качнулось — и провалилось в темноту.       Когда веки наконец разлепились, первой в поле зрения всплыла собственная рука. В локтевом сгибе — катетер, крепко зафиксирован. По трубке в вену капала прозрачная жидкость.       Обито вскинул брови, выдохнул. Осмотрелся. Одиночная палата. Деревянная мебель, телевизор, плотные шторы. Ковёр — круглый, бежевый. Не больница, а санаторий. За приоткрытым окном догорал закат. Свежий воздух медленно затягивал комнату.       Он зевнул. Дёрнулся — боль вспыхнула в плече. Перевязано туго, аккуратно. Хмурясь, потянулся к кнопке вызова.       Пришла медсестра. Миниатюрная, с ямочками на щеках. В розовом костюме, сидящем так, будто его перешивали под заказ. Глаз не поднимала — лицо Обито не особо вдохновляло. Говорила по делу. Нейропаралитик, почти убили. Яд, скорее всего, попал в момент ранения. Далее — два дня комы. Пока поняли, что за дрянь — время утекло. Но вытянули. Повезло.       Обито слушал молча, утыкаясь взглядом в её губы. Или в бёдра — взгляд гулял сам по себе. А потом вдруг всё выключилось. Ни сестры. Ни штор. Ни заката. Просто — темнота. Как будто всё это ему приснилось.       Через какое-то время Обито выдернул из забытья резкий запах мандаринов. Цитрус вбился в нос плотно, цепко, как будто кто-то целенаправленно вдавливал его в рецепторы. Он моргнул, отлепился от сна. Перед глазами — силуэт во весь рост. Зецу. Стоял, как ни в чём не бывало, и неторопливо чистил мандарин. Галстук фиолетового цвета играл неоном в свете диодных ламп. Зелёнка по-прежнему мазалась по волосам, как нарочно. Белый пиджак сидел безупречно, и это раздражало больше всего. — Гля кто очнулся! — обрадовался Зецу. — А я уже и не мечтал… Больше часа тут торчу, всё думаю, когда ты проснёшься. — Что случилось? — промямлил Обито и потянулся к подбородку почесать двухдневную щетину. — Тебя пырнули ножом, на лезвии был яд, — мужчина прошёлся к мусорке и деловито выкинул апельсиновую цедру в ведро. — Конан знала, что в больнице тебе окажут помощь, так что налила яду побольше, — он сунул в рот несколько долек и, усердно жуя, подытожил: — Умная баба, все б такими были, — Зецу вдруг скривился и выплюнул в ладонь пережёванный цитрус. — Невкусный… Гадость какая-то, — поспешил он к ведру и скинул туда остатки.       Обито вспомнил события, нахмурился и сел на постели. Растёр лоб, почесал голову и затылок, глубоко вздохнул и тут же поймал лёгкое головокружение. Зецу прошагал к раковине и, помыв руки, выдрав из диспенсера пару салфеток, проворчал: — Долго ты тут валяешься, бездельник. А мне говорили: «всё под контролем, щас очухается». Ага. Нашей спящей красавице только подушку дай — сразу в кому.       Обито отмахнулся: — Не бубни, и так голова болит, — сдавил он виски и простонал. — Кстати, тебя друг твой в больницу доставил… — тёр руки мужчина. — Комиссар полиции. Не хочешь рассказать, что за дела ты с ним имеешь? — Просто я решил покаяться в грехах и сдаться властям. Как видишь, не взяли. — Так и думал, что в последний момент всех кинешь, — хохотнул Зецу и направился к вешалке с верхней одеждой, на ходу добавил: — Смотри, на зоне крыс не любят. Сразу в «опущенные» зачисляют.       Обито пропустил мимо ушей наставления: — Когда выписка?       Мужчина надел строгое пальто и кивнул: — Сейчас. Вещи в сумке на кресле, взял из твоей квартиры. Собирайся, поедем в Киото. Там помоешься, поешь и отлежишься, в таком состоянии ты бесполезен, — застрял он у двери. — А блокпосты? — Легко проезжаются с правительственными номерами. Как раз вчера вечером мне такие подогнали. Давай быстрей двигай пролежнями, жду внизу! — с этими словами Зецу открыл дверь и вышел.       А Обито только обрадовался. На горизонте маячил отпуск за счёт Мадары — в родовом поместье. Не как в Токио. В Киото всё было иначе: дом в традиционном стиле, без ковров и каминов. Без кирпича и зелёных лужаек. Только лес, холмы и глушь. На склоне — тишина, никаких тебе голосов.       Он быстро собрался. Взял выписку, поблагодарил медсестёр и спустился к парковке. Через полчаса уже сидел в раздолбанной «Хонде» — потёртой, бывше-зелёной, дребезжащей от каждого поворота. Молился, чтобы Зецу перестал давить тапок в пол. Мотор выл, кузов трещал, машина собиралась развалиться. Колонки орали песни о воровской жизни, и Зецу весело подпевал. На светофорах тормозил так резко, что Обито приходилось хвататься за поручень. Через полчаса его уже подташнивало. А до Киото — часов пять.       Ближе к девяти вечера Учиха не выдержал, вырубил магнитолу и рявкнул: — Может, хватит гнать?! Мы что, от кого-то удираем?       Увидев очередной виток дороги, он инстинктивно вжал ногу в воображаемый тормоз, но Зецу и не подумал сбавлять — вжал в поворот на той же скорости, и только чудо удержало «Хонду» от встречи с кюветом. Обито едва не вывернуло. — Чё ты нудный как пенсионер? Хорошо же ехали! — оживился Зецу, и, пока мотор надрывался, включил блатной трек и горланул: — «Сижу я на зоне-е-е, тоскую по свобо-о-оде-е-е!..»       Обито, не раздумывая, выдрал AUX-шнур, схватил магнитолу и с силой метнул её на заднее сиденье, как будто вышвыривал психоз из головы. Отвернулся к окну, закатил глаза, втянул воздух. В виске пульсировала тупая боль, словно кто-то стучал бильярдным шаром. — Эх ты, боец, — с нажимом выдал Зецу, хлопая себя по груди, — не умеешь ты кайф ловить с простых вещей! — вытащил сигарету из пиджака, щёлкнул зажигалкой и раскурил. — Жизнь короткая! А ты всё как будто на похоронах, причём своих. — Крути руль молча, — проворчал Обито, сжав плечо в районе раны, откинулся в кресле и прикрыл глаза. Тошно было не только от езды — от него.       Зецу, будто не услышал, затянулся и на выдохе пропел: — «Жизнь вора — не сахар, но мёд слаще не бывае-е-ет!» — Интересно, — лениво открыл один глаз Обито, — и как только Мадара-сама доверяет человеку, который дважды побывал на зоне? — он чуть повернулся, чтобы видеть его боком. — Получается, тебе и доверить ничего нельзя. За что ни возьмёшься — сразу этап.       Улыбка на лице Зецу замерла. Секунда — и она сменилась тенью. — Ты даже не знаешь, по каким статьям я сидел, — проговорил он, не глядя. — Но уже вывел формулу: «раз сел — значит мусор». Никакой фантазии. — Судя по твоим песням, всё — классика жанра: грабёж, мошенничество, может, с разбойчиком. За убийство ты б по сей день там чалился.       Зецу хохотнул и, будто бы вяло, но с каким-то акцентом, бросил: — Ты мне намёки не растягивай. Говори прямо, а то похоже, что ссышь. Презираешь меня, да? Считаешь себя лучше? — Да иди ты… — отмахнулся Обито. — И скорость сбавь, пока мы не легли на бок. — Или это всё из-за той шишки, которую я у тебя нашёл? — Это было хрен знает когда. И да, я бы сам себя сдал, потому что молодые идиоты не должны жрать химию, которая делает из них овощей, — он поёрзал, устроился удобнее. И тихо добавил: — Я в принципе бывшим зекам не доверяю. Не реабилитируются они. Только прикидываются. — «А сердце устал-о-о, а сердце на волю хоче-е-ет»! — заорал Зецу, будто в ответ. Обито дёрнулся и прикрикнул: —Да заткнись ты уже, блять!       Зецу заржал. Не злобно, а как будто по-братски — но с таким привкусом, что воздух в салоне стал тяжелее. Выдохнул, помолчал пару секунд. — Я сидел по приказу Мадары. За его контору. За его схемы. Кто-то должен был лечь под статью. — Надеюсь, оплатили по прайсу, — Обито не открыл глаз. — Иначе ты ещё и дурак. — А ты ведь тоже по его маршруту двигаешься, — мягко продолжил Зецу. — Он скажет: «Прыгай» — ты спросишь: «С какого этажа?». Скажет: «Сядь» — сядешь. А скажет: «Молчи» — и язык откусишь. — Думаю, до такого не дойдёт. — Ага, думай. Я так же думал.       Наступила пауза. Густая, как табачный дым. Обито распахнул глаза, в тоне — угроза: — Чё, блять?       И тут Зецу — уже снова весёлый — на полную включил голос: — «Жизнь вора — не сахар, но мёд слаще не бывае-е-ет!» Ну? Подпевай!       В тот момент Обито ощутил острое желание впечатать Зецу лицом в руль. Желание было яркое, пульсирующее — как приступ мигрени, только с адреналином. Но он сдержался: бить водителя на скорости — плохая идея. Поэтому только шумно выдохнул сквозь нос, достал из внутреннего кармана телефон и разблокировал экран.       Вспомнил, что не дочитал историю Кайи. Под завывания Зецу, которые всё ещё гуляли по салону, пролистал диалог до нужного места. И чтение снова засосало:       «И Мадара стал звать к себе в гости. Ну как звать — за мной просто приезжала машина, отвозила за город, и мы проводили время в его библиотеке. Он рассказывал истории из жизни. Странные были встречи… А потом признался, почему так интересуется мной: якобы я напоминаю ему покойную жену. Хотя, если честно, внешне мы с ней не особо похожи. Я видела фото — общее что-то есть, но не больше. Его это не смущало. Он продолжал звать меня, и в какой-то момент предложил… выйти за тебя замуж.       Сказал, если стану твоей женой, унаследую часть его состояния. Он очень хотел, чтобы ты был счастлив. Столько о тебе рассказывал, и с такой гордостью… Я согласилась. Но знала, что придётся сделать всё, чтобы ты влюбился. Мадара-сама не хотел, чтобы ты жил с женщиной, которую не любишь. Так что я записалась в тот спортзал, где ты занимался. Поставила точку в старом браке. А остальное ты знаешь».       Он дошёл до конца монолога и хмыкнул вслух: — Охуеть…       Зецу вдруг притих. Покосился на соседа, зевнул, будто тянул воздух в желудок, и уставился в лобовое. Обито тяжело вздохнул и подумал: «А дед-то совсем поехал. Уже и женить меня решил…» И мысленно пожалел Кайю. Бедная девчонка — судя по переписке, долго выдавливала из себя чувства, которых не было. Всё, по сути, за бесплатно: Мадара только пообещал наследство, но гарантировать ничего не стал… И вдруг стало мерзко. «Ладно дед-маразматик — он всю жизнь играет людьми, и до сих пор не надоело. Но она-то… Как могла на это пойти?». Из наивности? По дурости? Или по расчёту? А может, вся её игра в вечную жертву — просто образ, сцена, акт?       Обито выдохнул сквозь зубы. «Плевать. Пусть просто валит на хуй». Он не собирался в этом копаться. Не будет устраивать разборы полётов или вытаскивать из неё драму — дел и так по горло. И начать хотелось бы с простого: нормального отдыха. Без всех этих дешёвых сериалов с подставной любовью и манипуляциями.       Он цокнул языком, свернул мессенджер. Среди уведомлений нашёл новое — от неизвестного номера. Открыл: «Привёз тебя в больницу. Все вещи оставил там. После реанимации тебя переведут в частную клинику, твоя семья позаботится. Когда очнёшься — позвони».       Обито сразу понял, от кого эта весточка. И тут же вспомнил комиссара с его предложением — как раз в тот момент, когда у него в голове потемнело и сознание куда-то укатилось.       Заблокировал смартфон и развалился в кресле. Возвращаться в штурмовую группу желания не было — от слова «совсем». Слишком высокая вероятность умереть сразу, да и геройствовать в миссии «любой ценой достать Пейна» как-то… не вставляло. Всё уже было: разруха, мёртвые тела, вонючий шлем, мокрая башка, затёкшее тело, вечно сжатое очко. «Уже как-то неинтересно…» — мелькнуло в голове. Он зевнул, сунул телефон обратно в карман и, поморщившись от головной боли, прикрыл глаза.       Спешки в плане не было. Швы ещё не сняты, да и с Мадарой надо было поговорить: кто такой Нагато, как связан с Пейном, с чего Конан полезла под пули… Мысли стёрлись в серую кашу. Через пару минут Обито провалился в сон.       Около двух ночи Зецу разбудил соседа — пару раз тронул за плечо, буркнул что-то про дом и добавил, что заедет завтра. Обито, будто из глубины болота, вынырнул в реальность. Потянулся за рюкзаком, взял сумку и с натужной неохотой вылез из машины. Шаг за шагом направился к громадному крыльцу с ярусной крышей — в темноте оно казалось выше и мрачнее, чем было на самом деле.       На пороге его ждал Зайкотрон. Рыжий кот, будто зная, что человек вернулся надломленным, бросился к нему, урча так, что звук прошёлся по нервам. Тёрся о ноги, пытался заглянуть в глаза. Обито остановился, присел и провёл рукой по пушистой спине. Чувство было простое, почти детское — тепло, тяжесть в груди и что-то вроде импульса: «я дома». Кот бодался, вставал на задние лапы, запрыгивал на ботинок, требуя ответа.       Обито погладил его ещё раз — сдержанно, без суеты. Всё остальное вдруг захотелось отложить. — Ваша комната готова, Обито-сама, — раздался голос сверху.       Он вскинул взгляд, заметил женщину в синей униформе, выпрямился и вежливо с ней поздоровался. Отдал подранную куртку в руки горничной, стянул кирзовые ботинки и, забросив рюкзак на плечо, молча пересёк прихожую, ступая по широким доскам красного дерева. Жёлтый свет фонарей, обтянутых рисовой бумагой, дрожал на стенах, вытягивая тени. Кот семенил за ним следом, почти неслышно.       Свернув направо, Обито обогнул застеклённую террасу — внутренний двор затаился в темноте. Где-то внутри скрипела ночь. И тут он услышал голос.       Остановился. Звук шёл со стороны сада. Он подошёл к сдвинутой створке и заглянул в подсвеченную гущу — за изгибами сосен, среди мшистых валунов, сидели двое. Мадара в бархатном халате и знакомое лицо напротив — лидер оппозиционной партии: внимательный до благоговения, будто слушает исповедь. Оба сидели под цветущей сакурой. Говорили негромко. Обито затаился у порога. — …поправки должны коснуться многих статей, принятых после сорок пятого… — произнёс Мадара — глухо, сипло.       Обито криво усмехнулся. «Ну разумеется власть примет оппозиция. Не Мадаре же править, находясь одной ногой на выписке из этого мира…».       Он уже хотел уйти, но остался. Слишком уж редки были эти разговоры. Слишком много в них звучало о будущем, где, по идее, для Мадары уже не было места. Или он сам так считал. Учиха замер у двери. Впитывал всё — до последнего слова.       За три минуты честного подслушивания Обито успел выловить суть: Мадара добивается отмены демилитаризации, навязанной Японии после Второй мировой. Хочет выдавить Запад из всех щелей, воскресить «самурайский дух» и вернуть стране некую «настоящую идентичность». Говорил об этом с тем же придыханием, с каким юнцы признаются в любви. А лидер оппозиции, кивая своей полулысой башкой, послушно внимал, бормоча что-то про гарантии, вложения и будущую выгоду — мол, всё окупится с лихвой. Два старых маразматика пилили глобус. И, судя по интонациям, делали это под градусом.       Обито скривился. «Всего лишь хотят загнать страну в диктатуру. Тоже мне, великий план», — мысленно хмыкнул он и продолжил путь вдоль террасы.       Не успел дойти до поворота, как из коридора вылетела Кайя — босая, в халате, с растрёпанными волосами и глазами, полными паники. — Зайка! — кинулась она к коту. — Вот ты где!       Кот дёрнулся, застыл, как пугало, и приготовился к бегству. Но не успел: Кайя сгребла его в охапку, прижала к груди. Завидев Обито, ойкнула — и замерла. Будто её застукали не за котом, а за подлогом.       Обито сжался. «Щас, блять, начнётся. Жалость, слёзы, извинения». Вдохнул через нос и на выдохе чуть скривился. Плечо тянуло от бинта под футболкой — напоминание, что разговоров ему сегодня хватило. Прошёл мимо, даже не кивнув. И вдруг: — Обито! Подожди…       Он остановился. Нога осталась в воздухе, будто наступал на мину. Повернулся через силу. — Да?       Кайя стояла растерянная. Пальцы вцепились в Зайку, как в спасательный круг. Кот дёргался, когтил её за плечо, но она не отпускала. Веки дрожали, взгляд метался, дыхание сбивалось — как перед прыжком со скалы. — Я… Я не должна была так… Я просто… запуталась. Прости.       Он почесал плечо, будто стряхивал с него её слова. — Ну да, с кем не бывает, — выдал он с сухим сарказмом. — Всего лишь прикидывалась другим человеком, чтобы поиметь чужое наследство, — уголок его рта дёрнулся. — Хорошо, что всё выяснилось до того, как всё зашло слишком далеко. А то бы ещё алименты платил.       Кайя распахнула рот, но сразу его закрыла. Взгляд упал в пол. Обито чуть наклонился вперёд: — Но план — зачёт. Я почти купился, — сделал паузу, скосив взгляд на её руки. — Интересно, чьих больше было идей — твоих или его? — Это не из-за плана… Я правда… Мне не всё равно, — пробормотала она, пряча глаза в рыжую шерсть кота.       Зайка наконец вырвался из рук и сиганул вниз по коридору, спасаясь бегством. Кайя осталась стоять с пустыми ладонями. Обито кивнул. Без радости. Почти по-человечески. — Уже неважно. План провалился — забудь. Прими как есть и живи дальше. — Значит, всё? — Со мной — да, — ответил спокойно. — А что там у вас с Мадарой — без меня разберётесь.       Он не стал ждать ответа — просто ушёл. Слушать дальше не хотел, тем более спорить. Добрался до своей комнаты, открыл дверь и прошёл внутрь без звука. Когда за ним щёлкнул замок, он выдохнул — будто кран перекрыли. В голове стало тихо, как после эвакуации. Больше ничего не зудело под черепом.       Комната была почти как раньше: татами, футон, низкий стол, графин с водой. Из душевой тянуло лавандой — свежей, горьковатой. Всё было подготовлено. Чувствовалось: его здесь ждали.       Он скинул сумку у входа, бросил рюкзак рядом. Прошёл в ванную, не думая об аккуратности: одежда осталась там, где с него сползла. Сел на край деревянной купели, размотал бинт на плече. Рана — сущая ерунда, четыре сантиметра. Но синяк на бицепсе ныл, будто кто-то медленно вкручивал туда ржавый гвоздь. Он смотрел на себя пару секунд, как на чужого. А потом — нырнул. Вода приняла его с глухим звуком, и он ушёл под толщу. Гул в голове начал стихать. Если бы можно было — остался бы здесь. Навсегда. Когда вышел, стол уже был накрыт. Пиалы выставлены вровень, как под линейку. Пар тянул в нос запахи — мясо, уксус, рис. Но внутри была пустота. И никакой едой её не заполнить.       Он заставил себя есть. Потому что надо. Потому что организм — не машина, сам не заведётся. Жевал вслепую, будто кормил не себя, а кого-то другого. И вдруг — шаги: тяжёлые, с характером. И стук трости, как точка в предложении. Через пару секунд в дверях появился Мадара. — Следуй за мной. Есть разговор, — бросил он, не глядя. И, не дожидаясь отклика, скрылся в коридоре.       По звуку шагов Обито понял, что дед вышел в сад и будет ждать его там. Он медленно поднялся, бросил палочки в пустую пиалу, надел ветровку, достал из сумки сигареты и пошёл следом.       Выскользнул на террасу, натянул одноразовые тапки, прикурил. Усадив дым в лёгкие, капюшон на голову и злость под кожу, спустился по камням к пруду с оранжевыми карпами. Дымил и молчал. Через несколько минут обогнул ивовую тень и увидел его. Мадара сидел на скамье, будто встроенный в неё. Трость — вертикально, руки — крестом, взгляд — сквозь ветви. Не обернулся. — Мне нужен «Рестарт», — сказал он требовательно. — Поезжай в Нагою и разберись с этим.       Обито сдёрнул капюшон. Гнев жужжал под кожей. Он выдохнул дым и шагнул ближе. — Может, для начала объясните, что за внезапная оккупация? Вы в курсе всего плана. Кто такой Пейн, откуда вы его откопали? Конан, Нагато… Что за фигуранты?       Мадара, не отводя взгляда, проговорил: — Тебе незачем это знать. Мне нужна программа, которая у Пейна. К несчастью, он вне зоны доступа. Поэтому в эту зону поедешь ты.       Обито сплюнул в мох, злобно глядя на неподвижного старика. Походу, дед всерьёз думает, что может щелчком пальцев отправить его на убой. — Я только вышел из клиники. У меня не швы — живая рана. И даже не это главное. В Нагое сейчас мясорубка. Я туда не полезу без чёткой логистики. Ни карты, ни связи. Ни хрена. — Так организуй. Не зря же двенадцать лет в военной структуре проработал. — При всём уважении — это так не работает, — он стряхнул пепел, глядя в сторону. — Нужна команда, подготовка. Лучше всего — ЧВК, которые согласятся меня туда везти.       Мадара медленно повернул к нему голову. Без гнева. Но с той самой угрозой, которая не кричит — действует. — Ты отказываешься?       У Обито будто кожу стянуло со скул. Всё внутри сжалось — не от страха, а от ощущения, что из него снова лепят. По старому чертежу. Кусками, болтами, не спрашивая, нужен ли он вообще. — Я говорю, что это нерационально, — отрезал он. — Вариантов — минимум. Потерь — максимум. — А значит? — А значит, нужно время и ресурсы.       Старик вздохнул. Его рот сжался до нитки, тени под глазами потемнели. — Я тебя воспитывал как собственного сына. И любил как сына. Потому что твой отец с этим не справился — слабый, гнилой, сдохший в камере наркоман.       Обито промолчал. Челюсть напряглась. Мадара продолжил: — Я тебя вытянул. Из грязи. Вложил в тебя больше, чем в любого из своих людей. Ты это знаешь, — он замолчал. Ветви ивы качнулись от ветра. — Я дал тебе инструменты, которыми ты теперь размахиваешь. Это мои связи, мои схемы, мои протоколы. Твои навыки — не дар. Это конструкция. Моя. Ты сам пообещал, что всё пройдёт гладко. Что справишься. Что не облажаешься.       Словно плевок в душу. Обито и сам знал, откуда всё взялось. Но услышать это вслух, как бухгалтерскую отчётность, было тошно. До жжения в горле. Хотелось сорвать с себя кожу, забыть, что когда-то называл его наставником. Обито выдохнул сквозь зубы: — Я… — Забыл? — перебил Мадара. — Или решил, что теперь можешь свалить ответственность?       Обито сглотнул. Он знал — Мадара бьёт туда, где тонко. И делает это без промаха. Старик продолжил: — Когда ты провалил вступительные — я закрыл глаза. Когда ушёл в армию — не убрал тебя. Когда тебя чуть не убили на контракте — поднял на уши всех, чтобы вытащить живым. Потому что считал: ты — не ошибка, — он сжал трость. Голос стал ниже. Почти интимным: — Но если сейчас отступишь, Обито… Если сольёшься… Тогда всё, что я в тебя вложил — пустота. Значит, я просчитался. Ошибся. А знаешь, что я делаю с ошибками? — он посмотрел на него точно, въедливо. — Я их исправляю. Насовсем.       Дыхание Обито перехватило. Захотелось вмазать старику — слишком точно били его слова. По нерву, по основанию. Но он сдержался.       Ему хотелось закричать, что он больше не тень чужих амбиций, что имеет право уйти. Но голос предал — как в отрочестве, когда оправдывался в ответ на обвинение, которое не мог опровергнуть. Всё внутри выворачивалось, будто его не уговорили, а прижали к полу и заставили согласиться. Он выдохнул злость, кинул бычок под ноги и кивнул: — Я достану вам этот сраный «Рестарт». Но потом — ухожу. И надеюсь, после этого мы с вами больше не пересечёмся.       Мадара лишь дёрнул уголком рта. Похоже, добился, чего хотел.