Солнце умирает в полдень

      Кацу возился со шлангами как инженер на амфетамине. Выдернул пару труб из коробки промышленного кондиционера, проверил на трещины, плюнул, растянул — держат. Один конец скрутил, второй обмотал хомутами и закрепил к анкеру — старому остову от демонтированного рекламного щита. Рядом пристроил второй шланг — как страховку. Двигался резко, сосредоточенно, с выражением сантехника, спасающего мир. — Пойдёт, — бросил, — ты же лёгкий у нас… — Восемьдесят кило, — отозвался Обито. — Пиздец, ты точно не девочка.       Кацу обмотался как парашютист-камикадзе, подтянул перчатки, глянул на Обито. — Если рухну — просто сожги вместе с винтовкой.       Он перевалился через край крыши и пополз вниз, упираясь берцами в фасад. Штукатурка сыпалась, пальцы скользили по резине, шланг поскрипывал под весом, но держал. Ноги скользили — под ногами будто глина. — Сука! Стена мыленая, как моя жизнь! — выругался Кацу в пространство, сцепив зубы.       Резко повис на шланге, тело качнуло, ударило боком о стену. Он едва не сорвался, но дёрнулся обратно, зафиксировался. Продолжил, затаив дыхание. Добравшись до нужного окна, встал на подоконник, выстрелил в упор. Стекло разлетелось. Кацу добил осколки берцем, влез внутрь. Захромал, но выпрямился, привязал шланг к батарее, подёргал за него — «готово».       Очередь за Обито. Он мотнул головой, сделал глубокий вдох и полез. Пальцы сжимали шланг через тактические перчатки — скользко. Стена холодная, воздух с привкусом гари и железа. Морось стелилась по фасаду, превращая его в ледяную жопу.       На полпути вниз хлопнули выстрелы. — Ебать! — Обито вздрогнул, резко вцепился сильнее, его чуть не качнуло вбок.       Пули пробили фасад ниже — обошлось, но это пока что. Кацу выглянул из окна, дал пять выстрелов — скорее для испуга. Посмотрел наверх: — Двигай, блять, не тормози, пока жопа цела!       Обито впрыгнул внутрь, перекатился, шланг остался болтаться за ним, как кишка. Рухнул на паркет, зарычал сквозь зубы — больной бицепс жгло, бедро свело, перчатки мокрые и уже подранные. Сердце гремело в груди. Он со стоном выдохнул, стянул шлем — тот был потным изнутри, словно хаммам. — Нормально? — хлопнул его Кацу по плечу.       Обито выдохнул в паркет и проворчал: — Живы… Охуеть сюрприз. Идём дальше, — и, пошатнувшись, поднялся на ноги.       Кацу хохотнул: — Если доживём до старости — я поставлю тебе памятник. В форме жопы.       Обито фыркнул, тряхнул головой. — С хуём внутри — чтоб не расслаблялся.       Они нервно засмеялись. На секунду. Потом снова — в режим. Дальше будет хуже. Оглянулись — квартира разнесённая, хозяева вместе с ротвейлером — у стены. Мёртвые, в разных позах, уже начали гнить. Обито скривился от жужжащих над трупами мух, упёр руки в бока, тяжело дышал. Трупный запах уже казался привычным ароматом, как аэрозоль в родном толчке. — Ищи что-нибудь, чтоб лифт вскрыть, — он обернулся к окну. — Эти шланги на спуск второй раз не прокатят.       Кацу пошёл по квартире — собирать снарягу для спуска. Обито пошагал к выходу. Прислушался — шум далеко, ещё не под дверью. Потянул ручку — вышел на плитку. Галдят где-то на восьмом. Рука нырнула в подсумок. Он дёрнул чеку, подошёл к сквозной щели в лестнице, кинул гранату. Метнулся в квартиру, встал у стены.       Грохнуло. Стенка встряхнулась, потолок осыпался, шея инстинктивно вжалась в плечи.       Учиха снова вышел: пыль, стоны, на десятом — обвал. Вытащил ещё одну. Чека, граната вниз — контрольный. Юркнул в квартиру. Ба-бах! Кусок потолка обвалился в сантиметрах от головы. Вышел Кацу, ухмыляясь: — Ты чё там, салют пускаешь? И без меня? — Ты инструменты нашёл? — струсил штукатурку со шлема Обито.       Кацу протянул подсолнечное масло, тряпки, фомку: — На, спецназ, хули. Входите в шахту, спускайтесь нахуй.       Обито выдохнул: — Надеюсь, стандартный лифт, двери дешманские. Тряпки, масло на хрена? — А ты как, блять, по тросу будешь скользить своими лапками нежными? В конце с культями останешься!       Обито вскинул брови, встряхнул бутылку с маслом, сморщился: — Инженер, блять… Чтоб ты так в шомполах разбирался, как в верёвках. — Я на одной из них скоро тебя повешу! — двинулся Кацу к выходу. — И табличку налеплю: «Слишком много умничал».       Вышли по бетонной крошке, подошли к лифту. Кацу вставил монтировку между створками и раскачал корпус: — Тут уже всё разболталось, замок — хлам. Если повезёт — один из роликов уже сдох, — он резко дёрнул фомкой — с характерным треском защёлка отвалилась, створки приоткрылись. Кацу ухмыльнулся: — Вся хата на соплях. Квартиру я тут брать, конечно, не буду.       Обито глянул вниз — шахта тонула в сырости и черноте. Кабина застряла на девятом, по стенке тянулись стальные тросы — гладкие, жирные, как пончик только из фритюра. Они обмотали руки масляными тряпками, фонари к шлемам примотали изолентой. Внизу тем временем снова начался шум — выкрики, переговоры, команды.       Кацу аккуратно влез в шахту: руки вцепились в тросы, ноги — упор в стену. Он скользнул вниз по тросу, отозвался: — Нормально!       Обито влез следом. Вцепился, проскользил. Его тут же накрыл шум в ушах, руки из-за трения жгли, будто он над горелкой их держал. Обито сцепил зубы, прошагал вниз по стене несколько метров — и чуть не сорвался. Затормозил берцами и заорал: — Пиздец! Надо было с крыши прыгать!       Кацу заржал внизу. Учиха через «не могу» проскользил до кабины, приземлился. Чуть не треснул по ебалу ухмыляющегося Кацу — тут десантура дала фору, хрен поспоришь. — Чё лыбишься? Вскрывай люк! — рявкнул Обито и сжал ладони — пальцы свело, кисти еле сгибались. Больной бицепс, кажется, разбух.       Вскрыли фомкой аварийный люк, прыгнули. Внутри — вонь, темнота. За дверьми слышались голоса и суета. — Открывай, я зачищаю, — снял винтовку Обито, приклад упёрся в пульсирующее плечо.       Кацу дёрнул створку. Щель, дуло, три выстрела в воздух. Трое неизвестных врассыпную. — Я налево, ты направо, — шепнул Учиха.       Кацу приготовил винтовку, распахнул створку. Влетели в пролёт. Обито сразу начал косить по лестнице — одна пуля в спину, вторая в шею, третья раскроила кому-то голову. Кацу не тормозил: двое в наколках шевелились под завалами — доходяги, но потенциально опасные. Он вмазал по одному, потом по второму — прямо в череп, чтоб наверняка.       Послышался топот внизу. Гулкие голоса. Обито аккуратно глянул — чисто. По стенке спустились до завала. Вскарабкались, по бетонным камням сползли до лифта. Снова вскрыли, Обито заглянул в чернеющую глубину. — Опять тросы… — вымученно проговорил он. — Ага. До парковки, мать её… — шмыгнул носом Кацу и грузно выдохнул.       Обито стянул тряпки на больных руках: — План тот же: приземление, зачистка. Осталось четыре гранаты. Могу выдать только две… — Ищем живую тачку? — И покрупнее, выезд будет жёстким. Я прикрываю, ты ищешь. Затем смена: ты — палишь, я поведу.       Кацу кивнул: — Давай рюкзак. Ты с перевесом точно грохнешься.       Обито отдал ему груз, тот натянул. Затем влез в шахту, вцепился в тросы. Скользнул вниз так, будто каждый день по шахтам спускался. Обито сжал челюсть, полез следом.       Пара метров активного спуска — и клин в мышцах. Бедро, бицепс, руки. От боли навернулись слезы, и он взревел: — Свело! Блять, рвёт мышцы!       Кацу отозвался снизу: — Не тужься, дебил, хуже будет! Тяни носок! Выпрями ногу, не корчись! Щас вырвешь себе всё — и пиздец, я тебя одной рукой не поймаю!       Обито запрокинул голову: всё, приплыли. Походу, здесь он и сдохнет. На памятнике напишут: «Скалолаз-придурок сунулся без снаряги». Закрыл глаза, продышался. Паника отступила. Вытянул носки, упёрся ими, как балерина. Судорога отпустила, но руки всё равно сводило.       Ладно. Пошёл прыжками — не шагами. Первый тормоз — и вес тела навалился с такой силой, что берцы заскрипели, будто искры летели из-под подошв. Ещё прыжок. И ещё. Каждый рывок вниз — будто обдираешь себя наживую. Пот ручьями. Мышцы орут, как будто мясо с кости слезает. Голова гудит как пустой барабан — не думает, просто делает.       Ноги коснулись бетона. Обито не сразу понял, что это конец. Кацу рванул его за шиворот: — Стоять! Не падай, мать твою!       Обито пошатнулся, вцепился в стену. Всё тело — как после пытки. Руки тряслись как у алкаша. Он хотел плюхнуться на жопу, но… — Не умирай здесь, придурок! — потряс его Кацу. — Я не буду тебя тащить!       Обито встряхнулся. По идее, сейчас должен был накрыть второй прилив — раскалённая злость и адреналин. Он размотал тряпки, отлепил фонарь от шлема, сорвал автомат, дёрнул затвор онемевшими пальцами. Последний рывок. В который раз.       Кацу сунул фомку между створок. Щель. Обито выставил дуло — палил влево и вправо. Кацу дёрнул — металл взвыл, створка отъехала. Первая граната — полетела. Вторая — вдогонку.       Грохот, вспышки. Они понеслись сквозь дым — к машинам. В лицо ударил горячий воздух. Пахло гарью и железом. Кто-то стонал. Кто-то матерился. Обито юркнул за капот.       Выставил дуло. Дёрнул затвор. Начал отстрел. Не считал, не выбирал цели — тупо гасил, чтоб не поднимались. Ответка пришла быстро.       Очередь с гулом врезалась в капот. Трассеры расчерчивали мрак. Металл визжал.       Обито нырнул за укрытие. Сменил магазин. Прислушался — очередь стихла. Вскочил. Снова очередь. Короткая, жёсткая. Отдача била в плечо. Гильзы звенели об асфальт. В ушах гул, как под водой. — Нашёл! — крикнул Кацу где-то за спиной.       Резкий визг тормозов. Обито, не переставая стрелять, начал пятиться. Из тьмы вынырнул битый джип. Кацу уже прыгал на пассажирское и палил через окно. Обито швырнул себя за руль. Даже не взялся за баранку — сразу вжал газ. — Пристегнись! Визор!       Он сам пристегнулся одной рукой, второй вырулил. Дёрнул визор вниз. Занос. Поворот. Выезд. Впереди — три машины вместо шлагбаума. Из-за капотов — дула. Обито съехал вниз по сиденью. Очередь ударила по лобовому. Треск, осколки в лицо. Визор треснул. Руль, тормоз, рывок назад — и снова вперёд, как танком. Одна из машин отъехала боком. Вторая поддалась. Назад. Газ в пол. Кацу стрелял вслепую — по бликам.       Удар. Машины разошлись, и джип вылетел на трассу. Обито крутанул руль. Занос. Газ. Машина рванула.       Сзади — выстрелы. Треск. Лопнуло заднее стекло. Джип дёрнуло вбок. Заднюю ось повело. — Твою мать! — заорал Обито. Вцепился в руль.       Колесо выворачивало. Машина шла боком. — Поворот! — орал Кацу.       Обито дёрнул в сторону. Борт чиркнул об отбойник, посыпались искры. Впереди завалы. Тормоз в пол. Вылетели.       Бежали по плитам, прыгали как черти. Поворот. Ещё. Узкий двор. Будка с мусорными баками. Заскочили, сдвинули. В одном углу — два трупа в опарышах. В другом роились крысы. Обито и Кацу тяжело ловили воздух, как после удушья. Каждый вдох — с хрипом. — Блять… — Кацу закинул голову, шлем упёрся в стену. — Вернёмся — нажрусь в говно.       Обито молчал. Воздуха не хватало даже на «угу». Прислушался — вдали шум. Они сжались, автоматы наготове, сменили магазины. Если обнаружат — расстреляют тут же, у стенки.       Послышался топот. Маты, выкрики. — Пусто! — прорычало где-то рядом.       Шаги возле будки. Приклад в плечо, дуло — между баков. Шорох сместился дальше. Пронесло.       Снова тишина. Только писк крыс в углу. Воняло как в Преисподней. Сил не осталось — только хрип. — Надо где-то отлежаться, — выдохнул Обито. — Всё, это мой предел. Вообще в этом месяце. — Будто я какой-то Супермен, — Кацу глухо закашлялся. Сглотнул, шумно втянул воздух. — Я бы тут остался жить. Пока не очнусь от этого дерьма.       Обито кивнул. Сердце сбавляло темп. Веки наливались — горячие, тяжёлые. Адреналин схлынул, тело обмякло. Лицо щипало от солёного пота. Кожу на ладонях будто зажало в тиски — пальцы подрагивали сами по себе. Он сжал кулак — не сразу вышло.       Сидели ещё четверть часа. Вроде зеки ушли далеко, хотя могли пасти район по периметру. Обито дал команду: — Движемся в ближайший подъезд. Я готов любого двинуть — лишь бы была койка и закрытая дверь. — Согласен. Тут компания не та, — кивнул Кацу на трупы. — Молчат, даже попиздеть не с кем.       Обито хихикнул — нервно, почти беззвучно. — У тебя рот только в перестрелке закрывается? — Ну и когда на тебя смотрю. Слов нет — одни маты в голове.       Учиха снова кивнул — без сил, на автомате. Шлем показался гирей, шея еле держала его вес. Встали, аккуратно вышли из будки.       Ноги волочились, боль проступала — везде, будто тело сигналило о полной аварии. В коленях хрустело при каждом шаге, лодыжки будто вывернули изнутри. Всё хреново, но всё — привычно.       Дошли до подъезда — как обычно, вскрыт. Первая дверь: слышен детский плач. Пропустили, двинулись выше. Две квартиры: в одной трещит радио, во второй — тихо. Лом замка. Вошли, зачистили — без концентрации, на рефлексах. Глаза уже мылило. Три комнаты, одна из них проходная. В одной — целые стёкла. Шкафы полупустые. На кухне — еда. Хозяева, похоже, свалили — успели.       Обито прошёл к незастеленной кровати. Снял шлем, драные перчатки. Рухнул. Бронежилет сдавливал грудную клетку. С усилием снял его, потом разгрузку, берцы. Носки были мокрыми, пятки счёсаны — обувь мала. Да и хрен с ней. Улёгся, вытер лицо одеялом, закрыл глаза. Резко свело спину.       Пальцы горели, будто он ими шарил в кислоте. Левая рука не поднималась — просто не слушалась. Бицепс ныл в глубине, спазмами. Навалилась полудрёма — сон из разряда «да хоть под артобстрелом, плевать». — Слышь, я тут будильник нашёл… — донёсся голос Кацу. — Сейчас уже девять. На сколько ставить? — На два. Час уйдёт только на раскачку. — Понял. Я в соседней, — донеслись шаги. — Я тебе воду оставлю на тумбочке.       Обито не ответил — засыпал. Авось проснётся. Хотя, скорее всего, проспит — и пошлёт всех на хер.              Писк послышался где-то вдалеке. Обито раскрыл веки и сначала не понял, где он. Затем — кто он. Потом в череп врезалась мысль: будильник. Из соседней комнаты донёсся голос Кацу — хриплый, как будто по горлу проехались гусеницей: — Вставай, чудо! Уже три. Я ставил на два, но походу промазал. Или проспал. Или всё сразу.       Обито не сразу смог даже выдохнуть. Всё тело ломило. Казалось, прострелены даже волосы. Он медленно сел, оставляя под собой отпечаток пота. С боевой рубахи тянуло кислым, шевелиться не хотелось совсем. — Воды, — прохрипел он. — Оставил у тумбочки!       Обито нащупал бутылку, глотнул — еле проглотил. Горло горело, будто его скоблили шомполом. Донеслись шаги из соседней комнаты — тяжёлые, медленные. Кацу преодолел порог с проклятьем: — У меня в голове кто-то дрелью работает. Слышь, если это ещё одна контузия, я подам в суд на весь мир. — На хер ты ему сдался, — пробормотал Обито, морщась.       Он попытался встать, но ноги не слушались. Зажмурился, пересилил. Кацу прислонился к дверному косяку. Под глазами — фиолетовые круги, лицо серое, губы обветренные. Он тоже не снимал боевую рубашку, только расстегнул ворот. — Я, походу, сейчас в контакте с фантомами. Голову трясёт, ухо пищит. Или это ты пищишь? — Это ты, — выдохнул Обито. — У меня всё тихо. Даже слишком.       Они перекинулись усталыми взглядами. Потом Обито натянул берцы, зашнуровал как смог. Пальцы вяло реагировали, будто были набиты паклей. Вставать пришлось с рывком, иначе бы снова рухнул. — Куда дальше? — спросил Кацу, отлепляясь от стены. — Торо… — Учиха пошоркал сквозь боль в коридор. — Блять, того же зека завалили… — Может, другого приведём? Разница будет только в статьях. Ну и рожа малость другая.       Обито с трудом дошёл до кухни, аккуратно выглянул в окно — ничего подозрительного. — Думаю, и без него прокатит. Да и ссыкло он для зека. Отправили того, кто и так балластом был.       Кацу взял чьи-то сигареты с подоконника, закурил и сел на стул: — А если выкуп потребуют? Мол, потеряли — платите.       Обито прижался задом к столешенице: — Наш великий Зецу будет расплачиваться. Он им провизию — мы ему кейс.       Кацу присвистнул: — Херасе ты умный… Небось, ещё и судоку умеешь решать. — Ага. Даже формулы помню. Если дискриминант меньше нуля — значит, сдохнешь, — Обито обернулся: — Чё пожрать тут есть?       Он сунулся к полкам — крупы, специи, банки с чаем. В холодильнике — вонь от стухшего мяса, в кастрюле тоже что-то сдохло. Зато радовали подсохший сыр и подвядшие помидоры — нормально, сожрётся.       Перекусили, собрались, двинули. Назад дорога была оживлённее. Приходилось чаще сидеть в укрытиях: сновали рейды «человечков в чёрном» на БМП, больше дронов, больше людей на улицах. На одном из перекрёстков разбирали фуру с гуманитаркой — всё под контролем, по карточкам. Блатные зеки получали ящики побольше — видимо, потом делили между своими.       Странно было видеть стариков, спокойно выгуливающих собак. В глазах — не страх, а усталый скепсис: мы это уже видели. У подъездов ржала молодёжь. Из одного дома доносились женские визги — насиловали, толпой, и никто не вмешивался.       Дорога к супермаркету затянулась. Навстречу попадались зеки, встревоженные, сбившиеся в стайки, что-то вынюхивали — кого-то явно искали, но не их. Возле супера тусовались пятеро: орали друг на друга, жестикулировали, ссорились. Пришлось подождать, пока уйдут. Уже смеркалось.       В потёмках зашли тем же маршрутом — через задний вход. Зачистили помещения, двинулись в зал. Возле овощного — лужи крови. Кровавые следы из-под тел тянулись к главному входу. Кто кого резал — было неясно. — Ну охуеть, блять, — сплюнул в бордовую юшку Кацу. — И чё произошло?! Куда теперь двигать?       Обито с усталостью отщелкнул фонарь с разгрузки. Глянул на улицу — пусто. Провёл лучом по полу, по разбитым ящикам, по сколам от пуль в плитке — Торо сопротивлялся. Кто выжил — уже вопрос.       Кацу прошоркал до их прежнего укрытия. — О, наколенник! — поднял из-под прилавка защиту Торо, осмотрел. — Битый. Будто молотком жахали…       Обито тяжело вздохнул. Лезть в толпу зеков, чтобы выяснить, что случилось, было бы самоубийством. — Уходим, — коротко бросил он.       Кацу что-то пнул, заметил и поднял. — О, шлем! — обшарил фонариком. — Кровища… Похоже, Торо башню снесли. Хотя стой — тут нацарапано…       Подошёл ближе, показал Обито. На глянцевом пластике кто-то наковырял: > < и ⋀. — Торо выжил. Это место встречи, — пробормотал Обито. — И сколько мы этот шифр будем разбирать? — Горка и что-то c углами, — Обито поднял взгляд. — Он не дал бы нам ориентиров, которые мы втроём не знаем.       Кацу буркнул: — Ну охуенно. Поиграем в «угадай, где я сдох» по версии Торо. Надеюсь, следующая подсказка будет в виде хуя на стене — чтоб точно не перепутали!       Обито покрутил шлем, всмотрелся ещё раз в наскальную живопись. — Горка… Где у нас горка была?       Кацу рявкнул: — Везде, блять! Завалы на завалах, они кругом! Слепой, что ли?       Обито со стоном выдохнул — голова еле соображала, тело просилось в отпуск, а тут ещё и ребусы… — Возвращаемся тем же путём, — подытожил он. — Смотрим углы, следы. Внимание — на максимум. Торо может подать знак, если нас заметит.       Он отдал шлем Кацу, достал мятую карту, посветил фонарем — идти всего метров пятьсот. Торо должен быть где-то по пути. — А если он в отключке? — Кацу кинул шлем на пол. — Будем всю зону прочёсывать? — Попытаемся, — Обито спрятал карту, выключил фонарь. — Не найдём — уходим.       Вышли через чёрный ход. За углом ревели мотоциклы, где-то орали алкаши. Они шли медленно. Двор, угол, заваленная проезжая часть, снова двор. Обито залипал: мысли тормозили, каждый шаг давался с усилием. Концентрация на нуле. Кацу уже спотыкался — тоже на последнем издыхании, но матерился. А значит, ещё пару часов проживёт.       До КПП оставалось рукой подать — но ни знаков, ни стонов. Обито про себя уже смирился: не найдут. Только силы зря сожгут.       Наконец — последний проход. Узкий зазор между стенками. Между ними — насыпь, метра три в высоту. Обито присел внизу, собирался с силами на подъём. Кацу плюхнулся рядом. Закурили молча.       Совсем стемнело. Тишина сгустилась, будто втягивала звуки. За завалом возились крысы — нашли чем поживиться. Обито бросил бычок, со стоном поднялся, начал карабкаться и перевалился через пик насыпи.       Вдруг — стон, едва слышный: — Ба… клажан…       Учиха сорвался вниз, поскользнулся, но удержался. Под стеной, между двумя валунами, лежал Торо. Дышал поверхностно, держался за бедро. Следом скатился Кацу: — Ебать…       Обито вцепился зубами в фонарь, присел к Торо, отдёрнул его руки. Кацу уже рылся в рюкзаке. Учиха вспорол штанину ножом — ткань липла к ране. Кацу подал воду — смыли грязь и кровь. Сквозное. Пуля вышла ближе к задней поверхности бедра. Без артериального фонтана, но пульсирующая кровь была — значит, задело ветвь.       Торо взвыл, выгнулся от боли. Обито уже достал шприц с фентанилом, всадил в дельтовидную мышцу. Пара секунд — и тело обмякло. Торо ещё дышал, но уже не стонал. — Дави, — скомандовал Обито.       Кацу наложил жгут выше ранения, утянул ремнём из разгрузки. Обито тем временем обработал рану спиртом, зажал вход и выход стерильными тампонами, зафиксировал компрессионным бинтом, наскоро перетянул. — Пить будешь? — спросил Кацу.       Торо чуть кивнул. Ему дали пару глотков воды, потом помогли приподняться. Сначала подхватили под плечи, потом подтащили на ровную поверхность. — Сможешь стоять? — Обито смотрел прямо в глаза.       Торо сглотнул, губы дрожали: — Попробую…       Они подняли его — и чудом удержали: нога не слушалась. Решили грузить на плечи. — Всё, пошли. Базаров больше не будет, — бросил Кацу, перекидывая руку Торо через шею. — Упрямый как чёрт. Повезло нам с тобой, — Обито проверил бинт и смахнул грязь с лица Торо.       И двинулись к КПП — медленно, тяжело, как три тени по краю мира.