Двойное дезертирство

      Амбиции. Наш рисунок того, кем мы станем и хотим стать в будущем. Кто-то жаждет стать выдающимся художником. Кто-то имеет вожделение к славе военного героя, кому-то ближе дело писательства. Для кого-то жизнь заканчивается в счётной палате какого-то провинциального банка или на ранчо, которое из-за неплодородной почвы далеко не продвигается.       У всех они очень разные. И чем они больше, тем больше шанс, что по пути загубят человека. Да так, что тот сам срубит сук, на котором сидит. Наверное.       Сумеречное утро подближалось к камере, сиделец которой подсчитывал последние часы перед смертью. Вот так он, похоже, и закончит. Всеми забытый, всеми преданный, никем не понятый… в том числе, непонятый собой. Как его попытка вернуться на Марли с целью спасения родственников от тирании марлийских господ обернулась таким провалом? Как от него отвернулись друзья? Почему в последний момент, когда у него была возможность сбежать за Пик и Зиком, он этого не сделал?       Должно быть, сдался перед судьбой.       Помазанные местами цементом стены не могли скрывать целиком ветхих кирпичей, по всей видимости старше всей династии Гуверов. Она никогда не была величественной, как и любая элдийская семья: нищета, гетто, суровые условия сегрегации. Бертольд помнит, что на его глазах полицейские избивали до мяса двух ребят, лишь несерьёзно нарушивших закон. А мама рассказывала ему, что видела, как собаки загрызли какую-то девочку, а парня с ней увели. Затем нашли убитой.       Сейчас и мамы нет — в последний путь Бертольда Гувера провожал отец. Он видел, как Бертольд публично читает текст воинской присяги перед огромной сценой людей — таких же уставших элдийцев, глубоко в сердце ненавидящих Марли, но надеющихся, что падение Парадиза снимет с них оковы рабства.       Он понимал, что всё не так просто с тех пор, как оказался здесь. Когда уже в первые дни экспедиция лишилась одного участника. Он понимал, что их послали на верную смерть, даже не спросив.       В итоге эта верная смерть достигла только его. И совсем не от того, что он действительно был верен присяге: в своих чувствах, целях и задачах он запутался настолько, что сам себя завёл в ловушку своей же неизведанной игры.       Бессонная ночь дала ему понять кое-что — Энни действительно была целиком права. Не было ни одного слова, которое бы она произнесла неверно.       — Жан.       — А? Чего тебе, придурок?       — Тц… Можешь, пожалуйста, дать мне листок и карандаш?       — Зачем тебе?       — Хочу оставить послание напоследок. Всё равно меня ждёт смерть.       — Хорошо, — ответил Кирштейн, смачно зевнув.       Что-то светлое проснулось с ним, когда пришло горькое осознание сотворённого. Насколько далеко он зашёл в попытке играть по своим правилам? Сколь многих убил? Сколько жизней несправедливо унёс за собой?       Можно было играть в отрицание и не жалеть ни о ком. Но задумываться о том, что у них всё же были судьбы и семьи, любовь и работа, свои дела и свои дети, кто-то из которых, вероятно, продолжает нести величие предков… так и вспоминается крик Йегера, чья мать погибла в том самом бою за Шиганшину.       Теперь всему этому наступает бесславный конец. Всё, что остаётся — записать последний свой, посмертный поток мысли — единственное, что будет принадлежать лично ему, после его смерти.       Жан, чей взгляд был исполнен усталости и презрения, уронил в камеру бумажку с карандашом.       — Держи.       — Спасибо.       — И всё-таки, Берт. Не поделишься, почему ты нас кинул?       — Я говорил, что у меня нет выбора. И попросил у тебя бумагу, потому что понял, что выбор всё это время был.       — Ты… даже не думал?!       — Мир жесток… жесток потому, что мы редко думаем, прежде чем принять решение. Думаем по-настоящему. Я мало похож на себя, каким вы и я меня помним, но пусть мой исход тебе и другим будет уроком.       — Решил раскаяться, когда стало уже поздно? Тебе это вряд ли поможет.       — Я на это не рассчитываю. Честно говоря… я хочу умереть. Я не могу больше бороться. Как бы я ни пытался, всё, что из меня получается — кровожадное оружие, что хочет найти свой покой там, где его нет.       — Ты уже смирился. Что же. Мы вряд ли будем по тебе скучать.       — Догадываюсь… ну, что уж поделать.       Грифель скользил по бумаге, оставляя не очень ровные буквы. Писал он долго — около часа. Часто чёркал, вслух поругивался, перевернул лист. Закончив, он отложил его на соседнюю койку, за которой, словно за столом, писал, и улёгся в свою. Впервые за всё время он уснул, не укладываясь в странную позу.       Эрвин и Энни пришли за Бертольдом через час, сопровождаемые несколькими другими бойцами 104-го кадетского и парой солдат, связавших Гувера и понёсших на руках, словно на алтарь жертвоприношения.       — Не забивайте мне рот! — сказал Бертольд, когда к его лицу поднесли кляп. — У меня есть право на пару последних слов?       — Да. — холодно ответила Энни.       — Это казнь?       — Нет. Это жертвоприношение.       — Надеюсь, Энни, я ещё окажу вам хорошую службу.       Они так и не наложили на рот кляп. За время, которое он находился в крепости, он легко мог сбежать. Сдетонироваться титаном и направиться восвояси, разгромив всё и вся. Даже несмотря на то, что каждый час ему отрубали руки и ноги, чтобы регенерация истощалась, и он истощал силы.       Просто смирился. Встретить свою смерть в полной тишине было бы неплохо: голову и так давно уже раздирают демоны его же собственного порождения, которых он взрастил и которых побудил в себе действовать на пользу текущей его судьбы.       Мама и папа не были бы рады узнать, что именно и в какой последовательности Гувер сделал, находясь на острове. Похоже, он действительно предал всех, а в первую очередь — свой выбор, свой разум, и себя самого.       Его не собирались вешать, отрубать голову или расстреливать. Не собирались четвертовать или закидывать камнями. Не только из-за бесполезности действа, а ещё и потому, что шифтеров всегда убивали иначе. Отчего-то он знал, что его убьют именно так, как он получил свою силу Колоссального — иначе ведь им станет случайный ребёнок, которого ещё поди отыщи.       Поступь была долгой. Наконец, связанного бойца приволокли на поляну. Там Энни и Райнер, кажется, занимались улучшением титанового мастерства. И где-то неподалёку Берт и пролил кровь своего «злейшего врага», а по факту того, в ком он видел себя. Если бы он был чуточку больше похож на Армина… сколько всего можно было бы избежать…       Наконец, он лежит на алтаре. Со всеми чувствами, переживаниями, мыслями. Случившееся понимает как страшный сон, большую ошибку, состояние аффекта; но не хочет уже это оспаривать. Не может. Ведь сам понимает: дай ему волю — и он снова сотворит какое зло.       — Я могу сказать последние слова? — громко спросил Берт у публики, собравшейся посмотреть на смерть.       — Если успеешь! — выкрикнул ему голос Эрена.       К полю подвезли носилку с раненным бойцом. По прядям вдалеке лежачий приговорённый опознал в нём Армина.       — Я буду убит им?       — Конечно! На что иное ты рассчитывал, покусившись на его жизнь?       — Нет! Я рад умереть от его руки… то есть, зубов!       К ложе подошла Энни со шприцом в руках. Прежде, чем она смогла его достать, из сил Армин притянул её к себе. Берт не разглядел, для чего, но ему это было отчасти понятно.       Укол в вену. Жёлтая вспышка.       — Ребята! — пытаясь перекрыть рёв появляющегося неразумного титана, воскликнул Бертольд. — Эрен, Микаса, Энни! Армин! ПРОСТИТЕ МЕНЯ ЗА ВСЁ! ЖИВИТЕ! И ЖИВИТЕ СЧАСТЛИВО!       Рука чудовища потянулась за добычей, а остальные отбежали.       — Сделай это быстро! Ну же! АРМИИИИИН! Давай!!! ДАААААА!!!       Крик оборвался, как только огромные зубы раздавили наконец бренное тело, и проглотили его.       Как только это случилось, из титана извергнулись клубы пара. Он выходит наружу.       Участники действа подбежали поближе. Из чудища вылез полуголый юноша. Он был далеко не такой хорошей формы, как раньше, и как другие солдаты разведки; но всё-таки он всё ещё был сильнее среднестатистического человека.       Сознания в нём не чувствовалось. Леонхарт первой подбежала к нему, крепко обняла, ощутив, насколько же Армин тёплый. Теплее, чем обычно. Это тепло не обжигало; наоборот, согревало и слегка веяло надеждой.       Затем, вскрикивая «Армин!», к нему подбежали и Эрен с Микасой. Так они и обняли его, после чего перенесли на носилки.       — Он не сразу проснётся, — ответила Энни. — Его лучше на время вернуть обратно в лазарет, чтобы он очнулся.       Так бойцы, принёсшие его, унесли обратно. А все трое уселись на пол, дабы понаблюдать за тем, как последние струи пара уходят в воздух.       — Значит, это всё кончилось? — спросила Микаса, наблюдая за зрелищем. — Армин будет в порядке?       — Да.       — Отлично. Ты в порядке? — вдруг добавила девушка, обращаясь к Энни, чем сильно её удивила, но та не подала виду.       — Да. Лучше, чем было.       — Жан говорил, что ты ходила к Бертольду, — вклинился Эрен. — Что вы там обсуждали?       — Я хотела сказать ему всё, что о нём думаю. И хорошо. Мне теперь гораздо лучше.       — А что ты… о нём думаешь?       — Если бы мне не сказали, что Армин в сознании, я бы разорвала его голыми руками. А Жан — сплетник. Хотел бы в чём-то разобраться — тогда хоть бы подслушал.       — Хм… Да. Жан иногда любит побалаболить, когда воинский долг соблюдать необязательно, — с небольшой злобой подметил Йегер. — И что ты будешь делать дальше?       — А что делать? Останусь с вами. Я знаю, что мы вернёмся на Марли. Если это случится, я бы очень хотела увидеть одного человека. Он научил меня всему, что я знаю.       — Останешься с нами? Даже если мы пойдём войной на твою страну?       — Армин без вас никуда не пойдёт. А значит, я остаюсь с вами.       — Да, это многое объясняет.       На поляну вдруг кто-то спустился, увидев немного поникшие лица недоспавших солдат, проснувшихся заранее.       — Кто вам, кстати, рассказал про казнь?       — Жан же и рассказал. Не знаю, откуда он услышал.       — Всё-таки подслушивал.       — Вижу, всё прошло хорошо, — перебил всех капитан Леви, спустившись перед бойцами. — Как Армин?       — Его отправили в госпиталь.       — Хорошо. Рядовые. Перед завтраком тренировка, до её начала двадцать минут. Не забывайте.       — Есть.       — Угу. Эрвин! Пойдём.       Аккерман подозвал командора, и они подоспели ко входу в замок.