Желтизна

Уйдя в лес пораньше обычного, я разделся — уже давно перестав чувствовать неловкость от этого — и пошёл вглубь. Я уже давно автоматизировал этот процесс. Если раньше мне проходилось ухищряться с тайниками, искать свою палочку и блуждать, растерянный, в поисках выхода, то теперь я выучил заклинания для всего: то, что ставило метку на земле (чтобы я не искал тайник), аппарацию (которой меня обучил долбаный Декур), беспалочковое Акцио… Лес, который я выбрал, находился на Аляске. Огромный, дикий — тут бы меня не нашли при всём желании. Я не мог аппарировать к нему напрямую: приходилось сначала камином добираться до самой Аляски, а затем уже аппарировать на опушку леса, вдаль от цивилизации. Тут было холодно. Очень холодно. Даже сквозь греющие чары я покрылся мурашками. — Ебучий Декур, — пробормотал, ложась на землю, прямо в хрустящий снег. На дворе стоял январь, а я был на Аляске — неудивительно, что снег густо покрывал траву. — Ебучий Риччи. Интересно, какое зрелище я представлял со стороны: голый шрамированный олух, свернувшийся на снегу в позе эмбриона и костерящий вслух людей. Вот нужно было Декуру так портить мне настроение? Почему ему не похуй на меня и на мои взаимоотношения с отцом? Неужели было так уж необходимо давить и ковырять мои раны? О мёртвых не говорят плохо. Мне не нужно анализировать поведение своего отца и решать, был он заботлив или стал причиной всех моих психологических бед. Он мой отец. Мой мёртвый отец. Их не критикуют. А Риччи? В последние дни я постоянно злился на него, и дело было даже не в том, что он оскорблял меня или что-то в этом роде… В смысле, да, моментами он был груб, но это не выходило за грани привычной нам грубости: дружеской, в ответ на которую смеёшься, а не обижаешься. Так почему теперь мне стало неприятно? Риччи был… Риччи был моим. Все эти годы, возвращаясь из прославленного Хогвартса в более тихую гавань моей жизнь, там я встречал Риччи: кудрявого, загорелого, весёлого Риччи, с которым было легко. Понятно. Мы проводили рядом недели, — или месяцы, если летом, — дурачились и веселились. Он был… Как что-то, к чему я постоянно возвращаюсь, но что не занимает передний план моей жизни. Теперь мы жили вместе, ели за одним столом, спали рядом — соседство неизбежно выводит отношения на новый уровень, хуже или лучше. Поначалу мне казалось, что лучше: мы хорошо уживались вместе, веселились, и бытовые дела казались интереснее с ним. Тем не менее… Позвав его с собой путешествовать, я, оказывается, поступил эгоистично. Потому что, по сути, я взял его как бесплатное развлечение. Я хотел, чтобы он отвлекал меня, если я буду в плохом настроении, чтобы улыбался, как всегда, и был мне таким же приятным, ненапряжным другом, каким был на протяжении нашей дружбы. Удобно было выставить себя щедрым благодетелем, обеспечивающим его всем необходимым, но на самом деле я просто пользовался Риччи. И… Стоило ему отойти от своей роли моей подушки безопасности, я разозлился. — Это действительно жалко, — пробормотал, уже теряя контроль над телом. В последующем рычании волка мне послышалась насмешка.

***

В общем, на следующий день я вернулся домой, а Риччи не было — он, должно быть, меня избегал. Через день мне нужно было на занятие к Декуру, и тут уже я не горел желанием видеть его морщинистую рожу. Я гадал, поменяется ли что-то в нашей динамике: я был готов проигнорировать произошедшее и вести себя, как ни в чём не бывало, а он? День я маялся этим, гуляя по городу и занимаясь гордым ничем, но от занятия, по итогу, уклоняться не стал. Декур действительно провёл занятие, как ни в чём не бывало, и попросил меня задержаться лишь в конце. Он не извинился и вообще не упоминал то, что между нами произошло, и я был искренне за это благодарен. Вместо этого он лишь просканировал меня изучающим взглядом и заявил прямо: — Мне не нравится видеть, что мой ученик так неправильно относится к своей сущности, — он хмурился, говоря это, и постукивал палочкой по ладони. Штаты, как бывшие колонии, очень многое переняли от европейских держав, включая манеру колдовать: в большинстве своём палочкой и лишь изредка кольцами. «И что мне с этим делать?», хотелось огрызнуться, но я лишь молча наклонил голову, показывая, что слушаю. Он был пока что довольно терпелив — нельзя было настраивать такого человека против себя. Декур не разочаровал: — Может, у тебя, в Англии, ликантропию и любят замалчивать, но тут её активно изучают. Слышал о коренных американцах? — я покачал головой, и он продолжил: — А зря. Эти ребята вывели ликантропию на совершенно новый уровень. Итак… Существовала целая популяция оборотней, которые обращались когда хотели. На этом моменте меня перемкнуло, и на Декура я уставился с высшей степенью ахуевания. — Не подумай, это не что-то распространённое, и многие всё ещё считают это слухами… Но я знаком с одним из таких оборотней, и да, это возможно. В полнолуние, конечно, он теряет контроль, но в остальное время обращается по желанию. Интересует? — Шутите? — облизнул я пересохшие губы. — Конечно! Моя радость ничуть не померкла от того, что в полнолуние контроль всё равно терялся — достаточно было и того, что я мог обращаться! С полнолунием я смирился, а вот с тем, что оборотничество не приносило никаких особых преимуществ по жизни — нет. Конечно, вернувшись домой и задумавшись, я осознал, что, вообще-то, мало где смогу применить спонтанное обращение: в бою, чтобы все узнали о моей сущности? Это был не вариант (хотя окажись я в смертельной опасности…). Другой вариант — выдать это за анимагию, но любой мало-мальски образованный маг может отличить простого волка от оборотня, поэтому и эта мысль отметалась. И что по итогу? Просто гулять по лесу, если будет настроение? — …Ну, лучше чем ничего, — пробормотав, я сверил адрес на записке с тем, что было написано на здании передо мной. Коренные американцы? Что за грёбаные Сумерки?

***

Итак, месяц спустя, уставившись на луну с балкона пентхауса, в котором жил (не думал, что когда-либо скажу такое), я подводил итоги. По сути, меня — по просьбе Декура — обучали немного изменённой анимагии. Я много читал о ней, когда пытался найти способы контролировать волка, но ни к чему стоящему так и не пришёл: я никогда не был талантлив ни в транфигурации, ни в зельях, и процесс подготовки был невозможен для меня, оборотня. Каким образом мне держать листок мандрагоры во рту месяц, если волку во время полнолуния было глубоко похуй на мои далеко идущие планы? В общем, затею пришлось забросить, да и я сильно сомневался, что, став анимагом, я магическим образом начну контролировать волка в полнолуние. Теперь мне объяснили, что индейская «методика просветления оборотня», как её назвал я, не сильно отличалась от традиционной анимагии: нужна была длинная подготовка, какие-то потанцульки под луной, тошнотворные на вкус зелья и бла-бла-бла. Я — нетерпеливый дурак — каждый раз хотел всё бросить, но это не было в перечне вариантов. В общем, через труд и уныние, но я старался. — Ты морально нестабилен, — заявил мне как-то пожилой индеец, чьё имя я не возьмусь выговаривать даже мысленно. Сидящий под деревом — и дождём — я лишь приоткрыл глаза и косо на него взглянул. Мы проводили очередной ритуал «единения», где мне нужно было слиться с природой по древним индейским методикам. Честно — хуйня полнейшая, но я послушно делал всё, что мне сказали, в надежде на чудо. Правда, со мной это не работало. — В каком смысле? — сдался я, когда он не продолжил. Взмахнув длинными чёрными волосами, он чопорно — и с сильным акцентом — пояснил: — Ты на взводе и думаешь о какой-то чуши, поэтому и не можешь успокоиться. — И о чём же я думаю? — скептически нахмурился я, по-собачьи стряхивая с волос капли воды. Я был в одних штанах, мне было холодно и я ужасно себя чувствовал с самого утра; дождь раздражающе хлестал по макушке. Уже третью неделю шло моё так называемое просвещение, но ничего путного не получалось: инструктор так и продолжал звать меня слишком взвинченным и беспокойным. — Откуда мне знать? — нахмурился он, вставая со своей удобной на вид сидушки. — Тебе не быть единым с природой, если ты не един с самим собой. Возвращайся, когда успокоишься. И меня выгнали. Я едва удерживал себя от злобного рычания, топая домой. «Вернуться, когда успокоюсь», да? Что ж, теперь мне будет очень сложно успокоиться: я был ужасно зол на всю эту ситуацию. Моя первоначальная радость обернулась раздражением от того, что… Ну, я казался безнадёжным. Мне уже объяснили, что далеко не у всех получалось оборачиваться по желанию, и, поначалу уверенный в себе, я терял почву под ногами. Как он вообще хотел, чтобы я в себе «разобрался»? Со мной всё отлично! — Ладно, — остановился я на полпути. Это неправда. …Допустим, я действительно был сильно раздражён в последнее время. Часто взвинченный, недовольный жизнью и хмурый — я был не лучшей компанией эти недели. С Риччи всё не становилось хуже, мы сносно разговаривали и всё такое, но и к прежнему уюту не возвращались. Я выкладывался на тренировках, ходил развлекаться с людьми, но ничего по-настоящему приятного не делал. Ссора трёхнедельной давности всё не выходила у меня из головы. Та, что с Декуром, и та, что с Риччи; к психологу сходить, говоришь? Честно говоря, я так и не увидел в себе проблемы. Да, я был зол, но разве такого не случалось до этого? Почему окружающие вдруг начали вести себя так, словно я бомба замедленного действия? Я делаю что-то, чего не осознаю, или все они ебучие королевы драмы? — Ёбаная Америка, — прохожий косо на меня посмотрел. Стоило признать, что по пизде всё пошло ещё с Альфарда.

***

Психотерапия не была особо распространена в это время. У рабочего класса она считалась глупостью и блажью богатых и безработных, которым нечего было делать, кроме как «говорить о маме с шарлатаном, гребущим деньги лопатой». Действительно, стоила она ужасно дорого, и всерьёз её воспринимали исключительно «изнеженные городские интеллектуалы». Допустим, расскажи я об этом Риччи — который сам и сказал впервые страшное слово «психолог», имея цель лишь унизить — он бы захохотал и назвал меня скучающей домохозяйкой. Поэтому я ему и не рассказывал, да и сам этим не особо гордился… Психолог в семидесятых — сущая блажь. Был ли у меня иной выход? Если и был, то я о нём не знал. — Расскажите о том, что вас тревожит, — безмятежно улыбнулся средних лет мужчина, поправив тонкие очки. Если и было олицетворение стереотипного изнеженного интеллектуала, то он им и был: носил кремово-розовый свитер с выпирающим воротничком, аккуратно зачёсывал каштановые волосы и со спокойствием Будды мне улыбался. Я откинулся на диване, уставившись на стеклянный столик между нами. Там стояла ваза с какими-то паршивыми цветами — чей аромат я легко мог учуять со своего места — на которых я и решил сосредоточиться. — Да ничего такого, — я пожал плечами и замолчал. Улыбка его не дрогнула ни на секунду. Ублюдок, подумал я с неохотной симпатией. — Раз уж вы тут, значит что-то вас всё-таки беспокоит, — легко констатировал он и потянулся к папке. Поправил очки — я был почти уверен, что это был простой демонстративный тест, нежели реальная нужда — и сказал: — Вы что-то говорили о проблемах с агрессией и тревожностью… Вы поэтому пришли? Ну, мне пришлось заполнить какой-то опросник, когда я впервые просил о сеансе. Имя, фамилия, семейное положение… Пришлось наврать, что мне девятнадцать, что с моим внешним видом — и симпатичной волшебной палочкой в кармане — не было проблемой. На вопрос о «причине обращения» я, подумав, накалякал что-то про агрессию. Почти не соврал! — Да, — кивнул, стараясь не топать ногой под столиком. Взрослый я или кто? И психолога мучать своей несговорчивостью не хотелось — я ведь сам к нему пришёл и сам заплатил. Поэтому, сделав усилие, я продолжил: — Уже несколько человек мне сказали, что я, эм, нестабилен. И неприятен в общении. — Кто эти люди? — Ну, мой лучший друг, мои… репетиторы, — в голове всплыло морщинистое лицо индейца и высокомерный взгляд Декура. Скривившись, я закончил: — Из-за этого страдает моя учёба. И отношения с людьми. Кивнув, он что-то записал в блокнотик, что, честно, здорово меня нервировало — я ненавидел чувство того, что являлся какой-то подопытной свинкой, чьи реакции записывают в лабораторную книжечку. Глубоко вздохнув, пришлось потерпеть и вновь уставиться на столешницу. — Сами вы чувствуете, что ведёте себя необычно? Он всё продолжал задавать уточняющие вопросы, и я отвечал честно, по крайней мере, когда мог: да, я действительно стал раздражительнее, да, я довольно общительный, нет, родителей рядом нет… За последнюю тему мужик, предсказуемо, зацепился, следуя знаменитой идее того, что «все проблемы родом из детства». — Какие у вас отношения с родителями? — к этому моменту я расслабленно развалился на диване, оперевшись на подлокотник, и атмосфера стала чуть фамильярнее. Пожевав губу, я отозвался: — Никакие, — психолог поднял взгляд, требуя продолжения. — Ну, отец мёртв, мама… Не знаю, где она. Она бросила меня в детстве. Это было довольно необычно, да? Чтобы бросала мама, а не отец. По глазам психолога я понял, что так и было, но, как профессионал своего дела, он не показал иной реакции, кроме как чуть более долгий взгляд. Записав — опять, блять, — что-то в книжечку, он уточнил: — Можешь рассказать поподробнее? Ты рос с отцом? — Да. Он вырастил меня. — В одиночку? — Ну, у него появилась женщина, когда мне было лет одиннадцать, которая ненадолго стала мне мачехой. Книжечка. Шуршание страниц. — И… Что произошло? — Они оба погибли в одном инциденте. Полтора года назад. — Как ты это пережил? А как, блять, можно пережить смерть родителя? Чудом не закатив глаза, я незаинтересованно отозвался: — Хреново, — вспомнился зомби-я с начала учебного года, на которого хмуро оборачивались учителя. Психолог поднял брови, экспрессивный мудак, и я неохотно продолжил. — Скатился по учёбе, постоянно спал, чуть не проебал дом. Прошло уже полчаса. Мы застряли на моём грёбаном отце, словно не было других тем для обсуждения. Как мы жили, какие у нас были отношения, как часто он меня обнимал… Не выдержав, я попросил сменить тему, на что психолог многозначительно кашлянул и послушался: — Хорошо, хорошо. Вы упомянули своего друга…? — Да. Риччи. Мы живём вместе, — на вопрос, как так получилось, пришлось пояснять. — Ну, изначально я уроженец Англии. После учёбы поехал путешествовать, но одному не хотелось, поэтому я взял Риччи с собой. Мы погуляли по Европе и остановились здесь, чтобы я мог получить высшее образование. Это звучало так, словно я был богатеньким мажором, который запросто мог организовывать друзьям путешествия… Впрочем, его это не должно было удивлять: бедные к психологам и не ходили. — И что с вашей дружбой не так? — Он меня бесит, — мгновенно отозвался. Неохотно дополнил: — Ну, я его тоже… Поначалу нам было весело, но потом мы слишком отдалились. Я занимался своими делами, он счёл, что я зазвездился, и начал пренебрегать в ответ. Мы не дерёмся, но и как прежде не общаемся. До конца сеанса мы говорили о Риччи: что я чувствую от ссор с ним, считаю ли себя виноватым, хочу ли что-то исправить… «Плохо, нет, да». Ничего нового я о себе не узнал, но даже я понимал, что один час наедине с психологом ничего не изменит: он собирал обо мне информацию, я с трудом открывался — процесс шёл медленно. Возвращаясь домой, я не чувствовал себя особо продуктивным. Тренировки в индейской резервации продвигались плохо, на уроках я справлялся не хуже и не лучше обычного, Риччи дома не было… — Что я за сопля? — задался вопросом вслух и скривился. Нужно было поспать.

***

Где-то к февралю Декур предложил мне сходить вместе с ним провести пару уроков в Ильверморни. Недолго думая, я согласился: хотелось развеяться, увидеть новое место, познакомиться с новыми, нейтральными ко мне людьми… Да и об Ильверморни я слышал много хорошего, поэтому был заинтригован самой большой магической школой в Штатах. Их было несколько — норма для настолько большой страны — но славой пользовался конкретно Ильверморни. Мне в этом всём предложили роль ассистента профессора: помогать Декуру показывать заклинания и проводить учебные дуэли (нередко в качестве подопытного манекена). Всегда хотел стать тем-самым-крутым-заместителем-на-недельку и к делу приступил с энтузиазмом. Вообще, лишь оказавшись за границей я осознал, насколько Хогвартс действительно хорошая школа. Я замечал в ней кучу недостатков, это правда, но она не зря считалась одной из лучших: учителя — сплошь и рядом мастера своего дела, замок — древнейший артефакт с сотнями других легендарных артефактов внутри, ученики — знаменитые волшебники и волшебницы в перспективе. Одного Хогвартса было недостаточно, но он давал крепкую базу и очень полезные знакомства для будущего. Узнав, где я учился, иностранцы всегда живо распрашивали про мой опыт и просили рассказать, каким был Дамблдор. А ведь я и не знал, что Дамблдор настолько знаменит за пределами страны… «Смешной старик с бубенцами в бороде»? Конечно, обхохочешься. — Дамблдор — легенда! — заявил мне какой-то администратор в Ильверморни, когда речь зашла обо мне и, соответственно, Хогвартсе. — Тебе очень повезло учиться под его крылом! Ну да, повезло… Вообще, в магическом мире редко можно было встретить всемирно известных волшебников. Каждая община была сосредоточена больше на себе, чем на окружающем мире: англичане, допустим, жили в своём тесном вакууме, довольствуясь одними и теми же лицами. Не было такого, что государственных лидеров узнают на улицах, как оно бывает у магглов. Ильверморни был во многом похож на Хогвартс (что неудивительно, учитывая, кто его основал), но по атмосфере — совершенно другим. Более… свободным, даже фамильярным. Не сказать, что в Хогвартсе ученики ходили по струнке, но всё-таки опрятные мальчики и девочки в школьных формах выглядели внешне прилично; во всём чувствовалась та небольшая английская чопорность, и бледных высокомерных лиц (зачастую в зелёных галстуках) было многим больше. Я выпал при виде первого же ученика в рваных шортах. И в готическом макияже. И с тяжёлыми армейскими берцами. И… Ну, в общем, контингент был разнообразным. — А ну заткнулись! — рявкнул Декур на первом же уроке, едва заслышав чей-то робкий шёпот. Дети в синих мантиях — здешние старшеклассники — вытянулись. На уроках все выглядели опрятно, но тут и там мелькали… Довольно творческие интерпретации школьной формы. Такое было и в Хогвартсе, но там, например, за чёрную помаду или блёстки на капюшоне меня бы давно отпиздила Макгонагалл. — Сегодня у вас особенный урок боевой магии! — Декур прошёлся туда-сюда перед доской, следя за их лицами, как орёл. Я едва подавил улыбку. — Я профессор Декур, там, у стенки — мой ассистент, мистер Люпин. По мелким вопросам обращаться к нему! Поняли? Как по команде, все обернулись на меня. Напустив неприступный вид, я взглянул на них в ответ. Зашушукались взволнованно старшеклассницы. … Это будет тяжело.

***

— Как бы ты описал своё детство? С хмурым лицом я облокотился о спинку уже ставшего мне родным дивана, разглядывая в солнечных лучах пылинки. Кабинет находился высоко-высоко в каком-то небоскрёбе, поэтому вид был очень красивый. Откуда столько денег, не понимаю… Может, психолог был кем-то вроде непо-бейби и пиздит тут со мной от скуки? — Нормальное, — дёрнул плечом. Наученный опытом и зная, как с меня потом стребуют дополнительные пояснения, продолжил: — Ходил в школу, дружил с одноклассниками… Что конкретно вы хотите знать? — Насколько успешен ты был в социуме? — милостиво уточнил он. — Довольно успешен. Ни с чем плохим я не сталкивался, и никто меня не буллил, — на самом деле, в младшей школе было весело, подумал я. — И друзей было много. — То есть, ты хорошо себя чувствовал в обществе людей? — Очень хорошо. Возможно, звучало нарциссично, но я был со многих сторон успешным человеком. Меня любили, со мной говорили, меня искали… Я не сталкивался со страхом отсутствия друзей или неприятия в обществе, особенно в маггловском. Так и что я, блять, делаю у психолога в розовом свитере? — Хорошо, — он задумчиво пожевал губу. — А дома? Что было дома? — Дома был отец. Он забирал меня со школы, когда мог, и мы гуляли вместе. И… В общем, хорошо всё было. Как сопливо. Я сейчас сблюю. — Ты скучал по матери? —… Да. Первое время очень скучал, — неважно, о какой матери речь. Я просто скучал по женской фигуре, которую мог назвать мама. — Но со временем всё забылось. Я привык, что у меня только отец. Ведь и папы у меня никогда до этого не было. Я смутно помню, как в первой жизни я жаловался, что рос без отца, а во второй жизни его получил… потеряв взамен маму. Что за шутка от вселенной? Мне что, нельзя иметь полноценную семью? С двух жизней по нитке? Ха-ха. Справедливо. — А твой отец? Как он пережил уход жены? «Она ушла, маленький». Влага, пропитывающая плечо. Заполошно бьющееся под чужой грудью сердце — ту-у-дум. Ту-у-дум. Большие шершавые руки на лопатках. Неестественная тишина. И страх. Не его — мой. —… Ремус? — осторожно окликнули меня. — Помню, как он плакал, — пробормотал наконец я. — И… Смотрел на меня. Очень часто. — Смотрел? Зачем? — Не знаю. Мне было четыре, думаете, я помню? —… Но ты помнишь взгляды. Тебя это пугало? Босые ноги на твёрдом полу. «Можно, пап?». Свитера Хоуп в чёрном мусорном пакете. Тревога, от которой вибрировали зубы. Долгие паузы при разговоре, словно он не знал, что сказать. И взгляды. Сталкиваясь с ними, моё сердце билось быстрее. — Пугало, но это было необоснованно. Мой отец бы ничего со мной не сделал, — вопреки уверенности в голосе, моё лицо потеряло все эмоции. — Это нормально, что он горевал. Не ходи туда, малыш. Сиди тихо, пока я не вернусь с работы. Всего часиков семь, правда, всё будет хорошо. Вот игрушки… Тебе не нравится? Хочешь отсюда выйти? — Ты до сих пор скорбишь по своему отцу? — Да.

***

Как-то раз, лет в шесть, мы с папой поссорились. Тогда я ещё лелеял мечту избавиться от проклятия ликантропии. Думал, вот почитаю книжку, и мой нестандартный ум из двадцать первого века сразу найдёт лазейку… Я был весьма самоуверен, это правда. Не понимал, насколько магия выше моего понимания. «Нет» — вот, что сказал мне Лайелл, когда я попросил впервые. Чем больше я просил, тем холоднее звучал его голос, пока, в конце концов… Он кричал на меня тогда. «Да что с тобой не так? Какая, к чёрту ликантропия?! Считаешь себя самым умным? Не произноси этого слова! Не произноси!». Он кричал и ругался, а затем замолчал и, взглянув огорчённо на молчаливого меня, схватил за руку. Инстинктивно я счёл, что он меня ударит, и… Поцарапал его. Впился в ладонь, чтобы он меня отпустил, и упёрся ногами в пол. Лайелл не отпустил — быстрым шагом направил меня в мою комнату и запер дверь на ключ. «Не выходи, ладно? Ты не оборотень. Ты просто ребёнок». Голос его был нежен, но я надолго запомнил его глаза. Немигающие. Почти пустые. Такие же у него были в день, когда ушла Хоуп. Он оставил меня там на несколько часов. Я не просил меня выпустить — мне казалось, взаперти мне даже безопаснее. Лишь смотрел на дверь, залитую редеющими лучами солнца, и отстранённо записывал в голове триггеры Лайелла. Хоуп. Ликантропия. Страх того, что люди обо мне узнают. Пап, ты меня стыдишься? Он вернулся и ласково пригласил меня ужинать. Вёл себя так, словно никакой ссоры не было и я просто самостоятельно решил запереть себя на ключ. Даже спросил меня, зачем я сижу в комнате… Но я был слаб, поэтому с отвратительной радостью поддержал его игру: обнял его и вновь подумал, какой хороший у меня на самом деле папа. Нужно просто… Контролировать себя. Избегать плохих тем. Не расстраивать его, такого искреннего в моём отношении. Ведь Лайелл меня любил. Я знал это.

***

Вообще-то, в Ильверморни было весело. Декур был особенно смешным учителем, и не потому, что много шутил, а потому что вёл себя по-стариковски эксцентрично. Он швырял мелы, шпынял младшеклассников, разглагольствовал о бесталанной молодёжи… В общем, всё то, что я любил в школе (абсолютно точно не сарказм). На его фоне я выглядел добрым полицейским, и по-своему от этого страдал. — Пфе! Что это? — как-то раз за профессорким столом я подавился чем-то твёрдым в своём супе. Чудом не умерев, я открыл рот и… Декур быстро шлёпнул меня по затылку, и стало легче. — Что, впервые сталкиваешься с любовными валентинками? — Да нет, но… — я с ужасом поскрёб язык, замечая, как при речи вырываются мыльные сердечки. — Кто так вообще делает? Оказывается, ильверморнцы. На четырнадцатое февраля креативные ребята подсовывали любовные шняги в стиле мыльных сердечек, распускающихся на языке цветов (буквально), розовой ваты на голове… Это считалось способом игриво подшутить над возлюбленным, но мне лишь испортило аппетит. С того момента на уроках я находил радость в садизме. Но в целом мне нравились эти ребята. Они быстро просекли, что я ненамного старше них (а то и младше), и наше общение стало больше панибратским. Меня приглашали развлечься в городе (в Ильверморни, в отличие от Хогвартса, можно было запросто покинуть территорию школы и её окрестностей) и вскоре я стал приятельствовать со многими старшекурсниками. Учились в Ильверморни так же семь лет, и факультетов тоже было четыре… В целом, моделью он очень напоминал Хогвартс, что было, если говорить начистоту, немного скучно – я надеялся на разнообразие. Как-то раз меня по приколу даже пригласили пройти американское распределение. Это было интересно, поэтому я согласился и прошёл в Зал Распределения в компании весёлых шумных парней. Меня подтолкнули на узор, а передо мной стояли статуи. Сначала раздалось рычание (низкое, утробное, наверняка одиннадцатилетки очень пугались), а затем — громогласный визг и ветерок, донёсшийся со взмахом крыльев. Это был Вампус — магическое животное, похожее на гибкую сильную пантеру — и Громовая Птица. Покопавшись в памяти, я вспомнил что кошка обозначала воинов, а птица — искателей приключений. И то, и другое по духу можно было сравнить с Гриффиндором, и я понял, что «сила есть, ума не надо» — точно-точно про меня. — Ну! Кого выбираешь? Я демонстративно задумался, но уже знал ответ: — Всегда любил кошек. И это был Вампус.

***

«Если поднажмёшь, то к двадцати годам можешь стать мастером» — вот, что сказал мне как-то Декур. Уже стало понятно, что из всей группы я был наиболее успешен. Прогресс в беспалочковых заклинаниях шёл семимильными шагами, и уже через три месяца я достаточно хорошо пользовался базовыми заклинаниями в бою и повседневной жизни. Это улучшало и мою магию в целом, даже с палочкой: я тратил меньше магии и легче формировал чары. Декур был скуп на похвалу, и всё же произнёс эти слова с такой уверенностью, что я и сам поверил в себя. Мастерство в двадцать? Да раз плюнуть! Отношения с ним окончательно стали ровными, даже тёплыми, если так посмотреть, и это меня радовало: одной проблемой меньше. Потом, в марте, мы с Риччи отпраздновали мой день рождения, и вышло даже хорошо: мы оба были в хорошем настроении и весь день провели вместе, не находя отговорок. Это мне напомнило, насколько хорошо мы ладили раньше, и я чуть не пустил слезу: какого хуя мы вообще ссоримся? — Давай дружить? — бормотал он мне, умильно пьяненький, и я оживлённо кивал в ответ. Всё налаживалось. — Мне кажется, ты слишком идеализируешь своё окружение, — выдал мне как-то раз психолог в очередной попытке доебаться. Это его работа, в общем-то. Доёбываться. Но это не значит, что я не был раздражён. — В каком смысле? — буркнул. — Ну, возьмём отца, — он коротко взглянул на свои записи, сверяясь. — У тебя есть, что о нём рассказать плохого, но ты не признаёшь этого. Здоровая любовь — любить человека, зная о его недостатках, но ты? Ты умышленно замалчиваешь всё плохое. Отец в твоих глазах непогрешим, неважно, как он с тобой обращался и что говорил — ты цепляешься лишь за хорошее. Это неплохая черта, в общем-то, но от этого тебе плохо. Ты скорбишь по нему, но ещё ты… Я впервые поднял на него взгляд. Немигающий, предостерегающий взгляд. — …чувствуешь облегчение. Ненадолго он замолчал. Последние слова звенели в атмосфере между нами, вбиваясь мне в бошку, как в наковальню. Облизал губы. — С хера ли это я чувствую облегчение? — Он душил тебя, — нейтрально пояснил мужчина. Не смотрел на меня. Голос его звучал, как голая констатация фактов: — Твоя мама ушла, и ты цеплялся за него, как за единственного взрослого, прощая ему все неурядицы и конфликты. Ты сильный человек, Ремус, но восприимчив перед близкими, от которых зависишь. Готов уступать, лишь бы не расстраивать их. Прости, пап, я останусь дома. Но, может, я пойду в школу…? Можно мне пойти в школу? Я буду осторожен, честно, никто не узнает. А что бы он сделал, будь я настоящим ребёнком? Ребёнком, который бы не смог предложить компромисса: устраивал бы истерики, требуя выйти из дома, или наоборот — стал тихим асоциальным существом, потому что папа запер его дома. Он что, правда хотел держать меня взаперти всю жизнь? Это то, что произошло с настоящим Ремусом Люпином? — Ты сознательно ограничивал себя, подвластный его воле. Поэтому, когда он умер… Тебе стало легче, да? Не стыдись этого, всё нормально. Так и бывает с неидеальными родителями. Они душат нас, но мы любим их до самого конца. Единственное, в чём ты не прав — в том, что идеализируешь его, и в этом состоит корень проблемы: ты не можешь принять своё облегчение от смерти отца, потому что слишком его любишь. «Ты не можешь принять своё облегчение от смерти отца, потому что слишком его любишь». Не знаю, возможно, я первый человек, которому когда-либо это говорили. Я красноречиво залип на его лице, не зная даже, как реагировать: злиться? смеяться? — Как можно испытывать облегчение от смерти того, кого любишь? — наконец, хрипло спросил я. — Люди неидеальны, — почти соболезнующим тоном сообщили мне. — Особенно родители. Мы не контролируем свою любовь в их сторону, какими бы контролирующими они ни были, и нам всегда больно, когда они умирают. «Но я не должен был быть таким!», хотелось закричать. Я не ребёнок, я не ребёнок Лайелла Люпина, я грёбаный взрослый, очутившийся в детском теле. Так с хуя ли мне положено чувствовать, как ребёнку? Почему я так легко поддался харизме взрослого человека? Потому что он мой родитель? Почему я молчал, часами сидя в своей комнате? Почему улыбался перед тем, как щёлкал замок в подвале? Почему так жалко жил после его гибели? — Скажи мне, верны ли эти предположения. Мы встречаемся здесь уже больше месяца, и мне хочется верить, что я достаточно тебя узнал… Это так, Ремус? Я моргнул. Лайелл — хороший отец. Он часто обнимал меня, проявлял любовь так открыто, что это подкупало неискушённого меня. Он относился ко мне, как к ребёнку, и это было освежающе. Он говорил со мной, слушал меня, любил меня. Лайелл — плохой отец. Он запирал меня в подвале вместо того, чтобы попытаться помочь. Он относился ко мне, как к ребёнку, и это было удушающе. Он всегда выбирал лёгкие пути вместо того, чтобы взглянуть правде в глаза. Он стыдился меня и нашего секрета, предпочитал подвергнуть меня одиночеству вместо того, чтобы испортить свою репутацию. И… Лайелл был просто человеком. В меру добрым, в меру любящим, в меру трусливым. Когда он умер, у меня проскользнула мысль: «Теперь я могу проводить полнолуния в лесу». (И всё равно я не смог. Его осуждающий призрак висел надо мной, словно дьявол, и следил: не делай то, Ремус, не делай это, Ремус. Он контролировал меня, даже лёжа в могиле, и это делало меня жалким). — Да. Думаю, так и есть.