Желтизна

Прожив более десятка лет под именем Ремуса Люпина, я плохо помнил своё прошлое «Я». Даже само понятие прошлой жизни стало для меня расплывчатым. То есть, я знал, что когда-то давно я был другим, что существовал кто-то до Ремуса... Но легко было забыть, когда ничего об этом не напоминало. Как запомнить, что когда-то я говорил на русском, если никто в моём окружении этого не делает? Я не мог вспомнить своего имени. Знал, что оно было, но не знал каким оно было. Длинным? Коротким? Распространённым или редким? Окклюменция позволяла мне не забыть те детали, которые были жизненно важны, но вот остальное, ненужное, она опускала. Растворяла где-то внутри личности семнадцатилетнего Ремуса Люпина, чуть более зрелого для своих лет, но в остальном — обычного человека. Я не понимал, поменялась ли моя личность между этими двумя периодами. Каким был тогдашний «я»? Были ли мы похожи физически? Шутили ли одинаковым юмором? Жили с одинаковой ношей? Реагировали ли на препятствия похожим образом? Возможно, я был мягче, возможно, больше нуждался в окружающих... Пережитое в этой жизни сделало меня слабым. И вот опять. «Пережитое» — говорю, словно прошёл две войны и вынес три плена. У меня просто умер отец и произошла грязная интрижка, а я уже расклеился, распался, словно криво построенный карточный домик: бам! — и Ремус лежит на полу, пялясь в окно, как овощ. Как бы я себя ни обманывал, проблема была не просто в Лайелле. Я почти восстановился после его гибели, вставал на ноги, начинал учиться... Что тогда пошло не по плану? Конечно. Белобрысый пидорас мне всё испортил. — Это всё происходило периодами. Папа умер в июле, и до января прошлого года я прожил, как овощ: с трудом функционировал и старался ни о чём не думать. Потом мне казалось, что дела пошли лучше, и на пару месяцев всё действительно было так, — я выложил всё на одном дыхании, пялясь на столик, как дурак. Подытожил: — Но вот я здесь. — Почему так? Что-то произошло такое, что вернуло тебя в это состояние? — ...Нет. Не думаю. К этому моменту — началу апреля — психолог неплохо меня знал. Отложив исписанный блокнот, он своим дурацким жестом поправил очки (без диоптрий — он просто пытался казаться умным) и бескомпромиссно заявил: — Ты мне лжёшь. Я... с трудом принимал то, как легко он меня читал. С каждым разом это было всё унизительнее: казалось, что с того сеанса в марте прорвало плотину, и он с ходу считывал мои мысли, опасения или возражения. Если раньше я ощущал себя лабораторной мышкой, то теперь — препарированной лабораторной мышкой, чьи внутренности выставлены на всеобщее обозрение. — Часто бывает, что люди помалу оправляются от пережитой травмы, чувствуют себя лучше, а потом резко возвращаются в то же состояние. Это называется рецидив, и у этого должна быть причина — хоть малейшая, вроде выгорания или ссоры с родным человеком... У тебя было что-то такое? Он пытался копать глубже, тогда как я уже с трудом пытался переварить новую точку зрения на свои отношения с Лайеллом. Это было сложно, но отчасти приятно — разобраться в том, в чём я годами себе отказывал, и принять горькую правду: никогда мне не везло на идеальных родителей. Ни тогда, ни сейчас. Но вот в любви мне обычно везло. Мне попадались хорошие девушки, с которыми всё начиналось просто и заканчивалось ненапряжно. Я не был из того типа людей, что тосковали по бывшим и пьяными им написывали — мне это казалось унизительным. Или я просто никогда не знал настоящей любви, такой, когда совершаешь поступки, которые ранее казались стыдными. (Можно ли вообще отнести Люциуса к этой категории? Или он просто из касты хуесосов, что подпортили мне жизнь?). — Скажи мне, Ремус. Я думал, мы уже поняли, что откровенность работает лучше всего. Открыв рот, я думал соврать. Сказать, что расстался с девушкой и это спровоцировало меня на новую депрессию. Отчасти даже правда — я ведь действительно расстался с Пауль где-то в тот отрезок времени, с разницей в несколько месяцев. — Я... пережил один, эм, неприятный инцидент, — нехарактерно запинаясь, начал я, и тут же мысленно поморщился: я казался жалким. Глубоко вздохнув, продолжил: — Это было, ну... Предательство. То, что он сделал, действительно можно назвать предательством. Друзья так не поступают. Хорошие люди так не поступают. — Со стороны друга? — принялся он задавать наводящие вопросы. С заминкой я кивнул. — В чём конкретно оно состояло? — Это неважно, — я облизнул губы. — Просто мне было неприятно, и с тех пор я чувствовал себя подавленно. Помедлив и, видимо, заметив моё выражение лица, психолог всё-таки не стал допытываться. Я не обманывался: знал, что он ещё будет спрашивать об этом, раз уж мы двинулись дальше по списку моих травм, но на время я успокоился, и мы смогли закончить сеанс на сносной ноте. Выйдя из кабинета, я потянулся — диван был неудобен для человека моего размера — и понял, что домой не хочется. Было восемь часов, и небо склонялось к ночи; уставившись на уходящее солнце, я пожевал губу и подумал, что мог бы пойти напиться. Я был лицемером в этом плане: не одобрял сигареты и не выносил их запах на людях (дело в моём усиленном нюхе?), но ничего не имел против выпивки. Оправдывал для себя тем, что от последнего получаешь хоть какое-то удовольствие помимо отвратительного вкуса... На самом деле я просто любил быть пьяным. Удивительное состояние, в котором ни о чём не думаешь, а эмоции как на ладони. Уже успев освоиться в городе, я направился в любимый бар. Прозвучал как алкашня, с досадой подумал я.

***

— ...слушай, вот эта вот хуйня про «живи сегодняшним днём»... Кто её вообще придумал? Этим соплякам — милый, я не про тебя, честно — так вот, этим соплякам интереснее усиленно гробить здоровье, нюхать всякую дешёвую шмаль, чтобы словить кайф в моменте, а потом всю жизнь лечить зависимость или просить дозы в канавах. Пожили сегодняшним днём, ага! Послушай, в жизни важны три вещи: первая... Скорчив серьёзное ебало, я кивал на её слова, глубокомысленно уставившись на донышко бокала. В голове уже туманилось что-то глупое и желающее секса, поэтому я теснее заобщался с женщиной лет тридцати на вид — красивая, громкая и откровенно флиртующая. Будучи в свободном плавании, я обнаружил, что мне нравились женщины постарше. Я не знал, может, так на мне проявлялось отсутствие матери, но было приятно получать внимание от людей повзрослее: быть «хорошим мальчиком» и угождать так, чтобы стать для них незабываемым. «А вот моя мама меня бросила, прикинь! Я для неё не был самым важным! Мы теперь даже обсуждаем это с психологом». Моргнув в приливе грусти и обиды, я прервал её непрекращающийся поток самосознания и, наклонившись к её уху, озвучил эту мысль вслух. Зачем — не знал, но глупо искать логику у пьяных людей. Отстраниться не смог — она крепко обняла меня за шею, и голосом, полным жалости, всхлипнула: — Как она могла бросить такого сладкого мальчика? — затем взяла за щёки и крепко чмокнула в губы, словно надутого ребёнка. Во мне тут же разлилось тепло, какое только родители могут подарить своему ребёнку. Или взрослые любовницы подобным мне мальчикам. — Пойдёшь ко мне домой? Это недалеко. Моё пьяное «я» не думало дважды. Я придерживал её за талию, когда мы выбирались из бара. Было уже темно, и фонари освещали до сих пор оживлённые улицы; Нью-Йорк, по ощущениям, никогда не засыпал. Она вела меня к своей машине, собираясь подвезти нас обоих, и выпитый алкоголь её не волновал — в Америке семидесятых вождение в нетрезвом виде несильно регулировалось. Мы негромко переговаривались, держа друг друга: — ... я давно знаю этого бармена, мы даж учились вместе в старших классах. Прикинь, строит такого загадочного за барной стойкой, а я помню, как его пиздили после уроков. Сладкий, ты когда школу закончил? — Пару лет назад, — с безмятежной улыбкой соврал я, и она захихикала: — Мал-ы-ыш. В этот же момент я обратил внимание на парня, вышедшего из соседнего бара. Увидев его, я остановился и прищурился, пытаясь угадать контуры лица в свете вывески; мне очень настойчиво хотелось констатировать, что это Риччи, но я не был до конца уверен. Затем он повернулся спиной, шатающейся походкой направившись в переулок рядышком, и я обрадованно улыбнулся: — Точно он! — мадам взглянула на меня озадаченно, пытаясь повести дальше, но я сжал её тёплую руку и ненавязчиво повёл в сторону того же переулка. — Подожди секунду, я там кое-кого знакомого заметил. Риччи часто ходил по барам в этом районе города, поэтому я ни разу больше не усомнился, что это он — волосы были точь-в-точь такие же взъерошенные, рост такой же, нос в профиль такой же... Это был мой Риччи! Мой пьяный мозг так ему обрадовался, что, ни секунды не раздумывая, я пошёл за ним. Поприветствовать, что ли. Пригласить с нами, если моя спутница согласится. — Риччи, — хрипло позвал, встав у входа. В самом переулке было мрачновато, но на моё место бил свет, освещая меня, словно маяк в ночи. Сощурившись, я уставился в мужские силуэты в темноте. Не без труда, но они угадывались. Я попробовал снова: — Риччи? Второй парень, с которым Риччи стоял рядом, заметил меня первым: поднял взгляд и, кажется, открыл рот, собираясь что-то сказать. В тот же момент его к себе притянул Риччи и крепко поцеловал. Ну, с моего ракурса так казалось. Моргнув, я мутно наблюдал, как они целуются с чмокающими звуками, словно два похотливых кобеля. К моему боку прислонилось тёплое тело — Джин, вспомнил я её имя. Она сонно пробормотала что-то вроде «что происходит?», пока я, не думая ни о чём, пялился в переулок. — Блять, мужик, подожди секунду, — наконец, послышался голос незнакомого мне парня. Он придержал Риччи за плечи, кидая взгляды в нашу сторону. — Это твой знакомый? В этот момент я каким-то магическим образом протрезвел и, наконец, осознал, какого хуя только что наблюдал: Риччи повернулся и уставился на меня с мутным раздражением, но, увидев моё светящееся в свете фонаря лицо, эмоция резко сменилась — страх, почти ужас. Риччи скривил лицо и пару раз переводил взгляд: с меня на своего спутника и обратно. Это было похоже на немое кино. — Пиздец, ты чё творишь? — а это был уже я. Джин обвила руками мою талию и проскулила: — Да оставь ты их, милый, мы спешим... — Нет, подожди, — я с силой провёл по глазам, усиленно моргая. — Это мой лучший друг. Риччи, это ты? В этот момент Второй, наконец, осознал, что происходит, и воспользовался паузой, чтобы поспешно уйти. Он, не оглядываясь, выскользнул из переулка, пройдя мимо меня; я услышал несмелое бормотание, что-то вроде «да он сам меня засосал, педик клятый», словно он пытался оправдаться перед нами, незнакомцами. Проводив его взглядом, я вновь повернулся к Риччи. — Привет, — сказал он неловко.

***

Домой мы возвращались в гнетущем молчании. Риччи мне ничего не говорил, а я не начинал диалог первым — пытался осознать произошедшее. В голове, пьяной и шокированной, была пустота. Время от времени я бросал на него косые взгляды и пытался понять, каким образом Риччи — смелый, мужественный хулиган Риччи — мог оказаться... Ну, этим. Это настолько не укладывалось в голове, что я принялся судорожно анализировать своё с ним взаимодействие. Во-первых, Риччи никогда ни с кем не встречался. Даже не влюблялся — по крайней мере, мне он о таком не рассказывал. Он в целом был парнем не чувственным и вечно высмеивал влюблённых знакомых; говорил, какие они нелепые, и клялся, что с ним такого никогда не произойдёт. Даже секс, в отличие от большинства мальчиков-подростков, он обсуждать не любил. Я всегда списывал это на его католическое воспитание, на мальчишеские повадки и просто его стеснительность... Как-то раз я рассказал ему о том, что произошло у меня с Пауль, а он назвал меня отвратительным и перевёл тему. Значит, тебе просто мерзко слушать о женщинах? Что, трахаться в переулках с мужиками привлекательнее? Тот уродец даже не был таким уж красивым! — ...и что это было? Я первым прервал молчание, как только мы оказались в лифте. Голос гулко отскочил от стен, и в зеркале я заметил, как напряглись плечи Риччи — и резко расслабились. Не глядя на меня он отозвался: — А на что похоже? Мы вышли на своём этаже, на котором была только наша (одолженная-тире-спизженная) квартира. Не разуваясь, Риччи быстрым шагом подошёл к раковине на кухне и подставил рот под холодную воду. Наверное, пытался протрезветь как можно скорее. Я и сам был подшофе, а в этом состоянии меня мучила излишняя мелодраматичность. Уставившись на его сгорбленную спину, я патетически восклинул: — С хуя ли ты молчал? — А что бы ты сделал, если бы я рассказал? — агрессивнее моего ответил Риччи. Вытер рот тыльной стороной ладони и сжал кулаки, точно это я его разозлил, а не наоборот. Он был в рубашке-поло, и на загорелом запястье красовались дорогие часы. Как я раньше не замечал этот педиковатый стиль в одежде? — Ты думаешь, я не знаю, как ты относишься к таким как я?! — А как я к ним отношусь? Я вскинулся. — Как к неполноценным, вот как! — он взмахнул рукой, и тут молчаливого доселе Риччи было не остановить: — Знаешь, сколько раз ты за эти полгода пиздел эту чушь про пидорасов?! Да раз сто, не меньше! Каждый раз, как мы в клубах палили сосущихся гомиков, ты кривил ебало и задирал нос! Что мне после этого делать, а? Привет, Рем, я, кстати, из тех самых пидорасов, которых ты так ненавидишь! — Да не ненавижу я их! — воспользовавшись секундой паузы в еге спиче отозвался я, наверняка выглядя смешно с насупившимся лицом и сведёнными бровями. — Пизди больше! — уже, кажется, истерично крикнул он. Ещё немного, и мы бы начали драться. Я походил туда-сюда, пытаясь успокоиться. — Так ты поэтому вёл себя как сучка всё это время? Риччи, и так подрумянившийся от гнева, стал совсем копчёным. Открыв и закрыв рот, он, не найдя иного выхода, первым ударил меня по лицу. — Сам ты сучка! Ну, в общем, мы подрались. Я бил сильнее, потому что был мясистее, но Риччи подпитывала ярость пополам с обидой, поэтому через минуты две мы выглядели примерно одинаково. В какой-то момент я смог завалить его на спину, и Риччи, как истинная тварь, начал беспорядочно бить меня ногами — словно ребёнок, ей-богу. — Слышь, пиздюк, перестань, — прошипел я, хватая его за лодыжку. — Тогда отъебись! — с этими словами он пнул меня по животу, и я чуть не отдал душу праотцам — вот настолько мне стало хуёво. А ведь сейчас я мог бы счастливо отлизывать Джин, пронеслось в голове отстранённо. Наконец, настала тишина. Мы тяжело дышали, сидя в метре друг от друга — сохраняли социальную дистанцию, ага. Я упрямо смотрел в сторону, а потом как-то взглянул на несчастного, избитого Риччи, в глазах которого что-то заблестело и... Стало не по себе. Смягчившись, я спросил: — Слушай, тебя в детстве, случайно, не насиловал отец? — Чего? — сипло спросил он. — Знаешь, это имеет смысл. Ты поэтому так легко согласился уйти, да? Всё в порядке, я читал о таком... — Блять, ебанат, что ты несёшь? Он швырнул в меня пультом от кондиционера. Пульт попал мне прямо в лоб. Разозлившись, я швырнул его обратно с двойной силой, но Риччи увернулся. «Неудачник», читалось в его полном ненависти взгляде. — Часто молодые парни считают себя гомосексуалами вследствие сексуальной травмы. Например, одного серийного убийцу всё детство насиловал его отец, а потом он вырос и начал так же насиловать и убивать маленьких мальчиков... — Я тебе, сука, не серийный убийца, — не на шутку оскорбившись, прорычал Риччи. — И никто меня не насиловал! Я сам таким стал. Я уставился на него без единой мысли в голове. Риччи — и гей? Он был последним, кто мог им оказаться. Типа... Риччи? Тот самый Ричард Харрисон? Который в лицо говорил учителям, что у них изо рта воняет? Который в четырнадцать выкуривал по полпачки в день и воровал пончики в магазинах? Который любил мать больше жизни? Который был жизнерадостным, в общем-то, парнем? Риччи, который в одиннадцать подарил мне кольцо с нашими инициалами? — Только не спиздани что-то вроде «надеюсь, ты на меня не дрочил», — донеслось желчно, пока я думал. — Если я люблю хуи, это не значит, что я люблю каждый хуй в округе. — Я и не собирался, — скривился я. — Я не настолько самовлюблённый. Краткая тишина. Мы молча сидели на полу в гостиной, пока тикали часы. Не знаю, сколько минут прошло — одна или сразу три — но никто не двигался с места. Ощущалось кощунством просто так уйти, не разрешив конфликт, и в этом мы были удивительно солидарны. «Не ложиться спать, будучи в ссоре» — такой совет давали парам, да? — Слушай... — Я... Одновременно мы замолчали. — Говори. — Нет, ты. — Нет, давай ты. — Блять, да ты... — Заебал меня. Глубоко вздохнув, я начал: — Послушай, я не... Гомофоб, — прозвучало неубедительно, и Риччи недоверчиво на меня взглянул. — Откуда ты знаешь такие умные слова? Ну да, оно появилось только в начале семидесятых и пока не так уж активно использовалось... Я нахмурился. — Неважно. Я не гомофоб, просто все геи, которых я встречал, были какими-то пидорасами, — я осознал ошибку в миг, когда это произнёс. С досадой поджал губы. — Каламбур. Прости. — И скольких геев ты встречал? — ... Ты второй. Скептицизмом в глазах Риччи можно было убивать. — Нет, подожди, просто... — я вскинулся, собираясь на одном духу выложить то, что так и не смог сегодня сказать психологу... Но замолчал. Тишина нарастала, а я так и не мог заставить себя это сказать. — «Просто» что? — Я... — меня кинуло в жар. Встав, я открыл окно и подышал холодным ночным воздухом, чтобы прийти в себя. Безучастно уставился на огни города и проезжающие далеко на земле машины. Успев выставить себя полным придурком, я вернулся на пол и, трогая приятно охладившееся лицо, сказал: — У меня был неприятный опыт с одним, э-э, парнем. Он... — ... к тебе приставал? — незаинтересованным тоном предположил Риччи. — Нет. Да. То есть, не только. Блять. Я не мог об этом рассказать. К чёрту эти советы для парочек. — Нахуй. Я ухожу, — горло свело. Я встал и на деревянных ногах зашагал прочь, бросив напоследок сипло: — Спокойной ночи. Прозвучало, как издёвка.

***

Сеансы были через день, поэтому целый день мы с Риччи избегали друг друга и вообще не разговаривали: он ушёл к каким-то друзьям (у меня пошли мурашки при этой мысли), а я был в Ильверморни с профессором. Ходил, как зомби, потому что ночью заснуть так и не получилось, и меня мучила тяжёлая рефлексия и переосмысление своих ценностей. Вообще-то, раньше — до Люциуса — я не был таким агрессивно гомофобным. То есть, я не был образцом толерантности, но никогда меня не бросало в дрожь при мысли о гомосексуальности. Мне просто было неловко и стрёмно, но не противно. Потом произошёл Люциус, а с ним и побочки от его тупой наркоты, и тот ужасный поцелуй с Пауль, и вся хрень, что давила на меня из-за него... Всего этого бы не было, не окажись он гомосексуалистом. Не приглянись я ему и его больному мозгу, я бы не пережил ту хуйню, через которую он меня провёл. Мне не было сложно признать, что мне понравилось произошедшее чисто с физической точки зрения. Мне было сложно признать, что мужчины-гомосексуалы могут быть... Ну, адекватными. Это ведь изначально неправильно. Я мог одинаково насладиться и женскими, и мужскими телами — что сложного в том, чтобы довести человека до оргазма? — но морально мне было легче с женщинами. Они просто были безопаснее. Женщина не могла меня изнасиловать, не могла заставить чувствовать себя грязным, не могла осквернить так, как мог мужчина. И... Господи, я был так зол. Люциус Малфой, гори, блять, в аду. — И тогда, в марте... Я, то есть, меня... Психолог участливо молчал, позволяя мне говорить, но я чутко отслеживал каждую эмоцию на его лице. Малейшее отвращение — и я готов был вытащить палочку и наложить Обливиэйт, чтобы он навсегда забыл меня и мою жалкую жизнь. Повезло, что он экспрессивный. Я сразу замечу, как только что-то пойдёт не так. — В общем, — я набрал побольше воздуха, успокаивая сердце. — У меня был один... знакомый старшекурсник. На два года меня старше. Мы оба состояли в футбольных командах и иногда играли друг против друга, и в клубе тоже одном были... Ну, наверное, нас можно было назвать друзьями. Он был тем ещё высокомерным богатым мажором, так что сложно было понять, как он ко мне на самом деле относится. Я уставился вниз, на его обувь. Коричневые мокасины. Кто носит мокасины? Да ещё и коричневые. — И... Он узнал кое-что обо мне. Не знаю, как он вообще додумался. Это была вещь, которая могла разрушить мне жизнь, если бы её обнародовали, понимаете? — он с заминкой кивнул, и я продолжил. — Я здорово тогда пересрался. Не понимал, зачем он это делает, и чувствовал себя преданным. Ну, так и было. Он был моим другом и предал меня. «Мне нужен ты». Ты, блять, никогда и не рассматривал меня, как равного. — А потом... Потом он... — я сцепил деревянные руки в замок, спрятав нижнюю половину лица. Быстро взглянул исподлобья — на лице психолога ничего не было. Подозрительно ничего. — Он попросил секс в обмен на то, чтобы сохранить мою тайну. Я, ну, я согласился. О нет. Блять, блять, блять, я облажался, я полностью облажался. Полностью. Нахуй. Облажался. Это прозвучало так, словно я шлюха. Я с ужасом поднял голову. — Я не гей, секрет был не в этом! — тут же заговорил, подстёгиваемый стыдом. Он молчал, и это пугало меня до нервозности. — Я, я, я был в ужасе, понимаете? Я мог бы попасть за решётку, расскажи он, и я бы лишился друзей, директор бы от меня отвернулся, и... Это было несправедливо. Мой голос сломался. Некоторое время мы оба молчали. — И...? — он звучал иначе. Я не мог объяснить, или, может, я сам себе это надумал, но он звучал иначе. — И я... — я поднял голову. Увидел натянутое спокойствие, чуть поджатые губы. Это не было отвращением, но мой разум, доведённый до ручки, не выдержал. Встав резким движением, я потянулся к палочке. — Блять, нахуй всё. Наставил её на его растерянное лицо. Прощай, Густав. — Обливиэйт. Свежий пасмурный воздух щекотал скулы. Я медленно бродил по тротуару, незаинтересованно вглядываясь в витрины. Остановился, лишь когда заметил малолюдный бар и бутылки алкоголя позади престарелого бармена. Прощальный Обливиэйт крутился в голове, сводя меня с ума. Я мог лишь надеяться, что оно наложилось правильно. Невозможно было жить, зная, что какой-то человек знает обо мне такое. Спустя пару минут я направлялся к дому, держа в руках полную бутылку рома. Окружающие наверняка смотрели на меня, как на пьяницу, но мне было плевать. Долгое время руки била дрожь, а сам я ощущал себя полнейшим придурком. Густав этого не заслужил, крутилось в голове осуждающим отцовским голосом.

***

Если так подумать, я одинокий человек. Раньше я никогда так не считал. У меня был родитель, — даже два, — был лучший друг, были хорошие знакомые, была даже грёбаная собака. Учителя хорошо ко мне относились, а директор школы аж подвергал риску себя и свою репутацию ради того, чтобы я получал образование, как любой другой ребёнок. На сегодняшний день... Кто у меня есть? Из всего списка остался лишь Риччи — с которым мы пиздились двумя днями ранее — да Царица, которую я физически не мог взять с собой в путешествие. То есть, по сути, я остался почти один. Не было никого, кто выбрал бы меня. Это... Довольно печально, если так подумать. Почему что-то, что началось так хорошо, закончилось так плохо? — Давненько мы не обнимались, — пробормотал я, зарываясь лицом в пышный-пышный мех у волка на шее. Он снова подрос, окончательно превзойдя меня размерами — то есть, став ужасно внушительным. Увидь его в жизни, я бы до смерти перепугался, но в моей голове он опасным не ощущался. — Как идут дела? У выползшего из леса волка что-то хрустело в пасти. Он выглядел свирепо, почти дико — как здоровый лесной зверь, регулярно охотящийся на травоядных. Это... Хороший знак, мне кажется. Я давал ему полную свободу в ночь полнолуния, как делал давным-давно, и он вновь набрал в весе. Я хотел сказать ему что-то, возможно, поделиться результатами с тренировок с индейцами... Но резко и неприятно меня выдернуло из подсознания. — Я что, пьян? Оказывается, в состоянии алкогольного опьянения концентрация терялась и окклюменция была невозможна. Удивительно, да?

***

Риччи вернулся, когда бутылка опустошилась наполовину. Я сидел на полу — опять — и пялился в панорамное окно. Это сильно успокаивало, да и прикосновение холодного стекла к разгорячённой коже было очень приятным. Я услышал его еще на подходе к дому. Риччи тихо зашёл и прошёл пару шагов, а потом, наверное, увидел меня и остановился. Он бы в жизни не прервал молчание первым, поэтому навстречу пошёл я: — Помнишь, я рассказывал о том, как тяжело быть оборотнем? Риччи никогда не воспринимал это всерьёз. Для него это было сюжетом из фильма, в стиле «воу, мой лучший друг-ботаник, оказывается, имеет сверхспособности!», а не «ого, у моего друга СПИД, нахуй его», как ликантропия выглядела в глазах магического общества. Он не обесценивал это напрямую, но и суть проблемы не осознавал. — Дело не в полнолуниях. Дело даже не в том, что мне приходится скрываться и всё такое... Мне плевать на боль или другие неудобства, — я не сводил расфокусированного взгляда с улицы. Пьяный мозг — сколько раз я был в таком состоянии за последнее время? — легко выдавал даже самые постыдные мысли. — Дело в том, как... Как на тебя смотрят люди. Как они поступают с тобой, как только узнают правду. Пауль бы бросила меня — она чертовски боялась заразиться ликантропией. Норман бы меня бросил; точнее, он уже это сделал, но сделал бы ещё раз, если бы узнал. Джеймс? О, Джеймс бы остался... Подумал бы, что это смешно или круто. Непонятно, что взбредёт ему в голову. Риччи нехарактерно молчал. Просто сел на диване — я заметил движение в слабом отражении стекла и услышал шорох. Глотнув рома, я продолжил: — Я ведь упоминал того парня, ну, который, типа, приставал... Да, ты помнишь. Это долгая история. В отличие от кабинета психолога, тут всё шло гладко. На одном дыхании. Я рассказал о том, как мы впервые заговорили с Люциусом, как дружили, как проводили дуэли... Как он испортил мне день рождения и последующие недели, как мне было страшно и унизительно. — Проблема не в том, что мне было больно физически или что-то в этом роде... Он даже прослушивался ко мне, знаешь? Уступил, когда я сказал, что не хочу в себя чл... О, это отвратительно. Неважно. Я хочу сказать, что, объективно, я остался в плюсе — мою тайну сохранили, я получил удовольствие от секса, всё было нормально, но... Блять, я не понимаю. Не понимаю, почему продолжаю к этому мысленно возвращаться. Это просто не даёт мне покоя, и я часто думаю о нём, и, знаешь... Мне мерзко даже больше от себя, чем от него. «Мне ведь это понравилось», оставил я невысказанным. Риччи молчал. Я не видел выражения его лица, но, в отличие от того, что произошло днём, мне было плевать — я был пьян. Пьян не в смысле я-ебанутый-мне-очень-весело, а в смысле я-рассказываю-пиздец-но-мне-плевать. — Ты осознаёшь, что это было изнасилование? — когда Риччи, наконец, прервал молчание, его голос звучал хрипло. — Изнасилование — насильственный половой акт. А я согласился. — Он шантажировал тебя, — с отвращением и какой-то странной дрожью в голосе выплюнул он. — Он, нахуй, тебя шантажировал. Ты не спал с ним по своей воле, и он это знал. Это изнасилование, Рем. Я промолчал. По сути, он был прав, но... Это как-то унизительно — признавать, что тебя изнасиловал какой-то белобрысый ебанат, да? Тот самый, который жалко скулил в подсобке и смотрел потом, как побитая уличная псина. Чтобы меня принудил к сексу Люциус Малфой, которого я превосходил в дуэлях, начиная с четвёртого курса? Да чёрта с два. ...И всё-таки это произошло. — Прости за то, что наговорил позавчера. Ты нормальный, честно, просто... В последний раз, когда мой знакомый оказался по мальчикам, это плохо для меня закончилось. Я просто... Извини. Мне жаль. Я старательно давил свою гордость, говоря это. — Ну, про отца было лишнее, — пробормотал Риччи. С паузой продолжил: — Всё в порядке. У тебя действительно был... Плохой опыт. Я молча протянул ему бутылку, спросив глазами: «будешь?». Без лишних слов он принял её и поднёс ко рту. Некоторое время спустя Риччи сказал: — Я был влюблён в тебя, когда мне было тринадцать, — с абсолютно пустым лицом признался он. Обернувшись, я безмолвно открыл рот. Увидев на моём лице вопрос, он добавил: — Не бойся, с тех пор я понял, какой ты придурок. Ты мне больше как брат. И передал мне бутылку. Я несмело улыбнулся. Сердце забилось быстрее от смеси волнения и ужаса, и следом же успокоилось. — Ты хороший человек, Рем. Обаятельный. Прозвучит банально, но люди правда к тебе тянутся. Я и сам, вот... Протянулся.. — он неловко дёрнул плечом, на что я подавил смешок. — Мне правда жаль, что с тобой такое произошло. Я... Я... Я бы хотел, чтобы ты наслаждался жизнью без этой, блять... Без таких уёбищ. И он шмыгнул носом. Разволновался, видимо. Словно по цепной реакции, нос закололо и у меня. Мы вместе заплакали, как два сентиментальных чудовища, после моего откровения о пережитом изнасиловании. — Эй, Рич. — А? — Я давлю в себе желание спрыгнуть с этого панорамного окна прямо сейчас. — Прыгай, пожалуйста. Думаю, мы помирились.