Желтизна

Как я уже для себя объяснял, метод индейцев был, по сути, усовершенствованной специально для оборотней анимагией. Поначалу я искал в этом какую-то логику, пытался проследить, каким именно образом продемонстрированные практики могли объединить меня с волком... Но сдался, потому что когда это магия вообще имела смысл? Анимагия была просто одной из тех странных магических практик, для которой ты выполняешь случайные действия, проходишь странные этапы и в конце концов обретаешь результат. Я задавался вопросом, каким вообще образом маги до этого допёрли. Может, в этом была логическая цепочка, которую я просто не понимал? В общем, неважно. Я был практиком, а не теоретиком. Кстати, между простой анимагией и индейской было одно большое, нет, огромное различие: индейской анимагией для ликантропов могли пользоваться все, что маги, что магглы. Это взорвало мне мозг, когда я впервые об этом услышал, потому что... Серьёзно? Как такое вообще возможно? Единственное объяснение, которое я для себя находил, звучало так: раз уж ликантропия — магическое проклятие, то, по сути, если наделить им маггла, то последний в какой-то степени соприкасается с магией. Ничем иным, кроме как магией, превращение в животное не объяснить, а значит все заражённые ликантропы — маги и магглы — имеют частичку магии в себе. Может, это что-то типа паразита? Магический паразит, который проникает в тело при заражении, таится в организме, а для его активации нужен лунный свет именно в полнолуние? Значит, если каким-то образом сымитировать эффект лунного света, то превращаться можно когда угодно? Мой мозг уставал просто при мысли об этом. Но месяцы шли, и у меня ничего не получалось. — Я не понимаю! — как-то раз я вспылил, когда в ходе очередного ритуала, после которого, по идее, всё должно было наконец получиться, я остался человеком. Поднялся на ноги и зашагал из стороны в сторону, беспомощно уставившись на безучастного индейца. — Я делаю всё, как надо! Все ритуалы, все этапы, всё идеально! Мы занимаемся этим уже полгода, но нихуя у меня не получается! Я перекладывал вину на кривые ритуалы, тогда как мысленно до дрожи боялся услышать приговор: ты просто для этого не создан, Ремус. У тебя ничего не получится, потому что ого, прикинь, не всё в этой жизни будет у тебя получаться! Думал, всё так легко, а? Но я не мог быть неудачником. Не мог быть настолько неудачником, что проебал единственный способ облегчить себе жизнь. На контрасте моей вспышки гнева, индеец звучал спокойно: — Ты прав, мальчик. Это странно, — он нахмурился, уставившись в потрёскивающий огонь. — Все реакции идут хорошо. Почему не получается? Сегодня, например, меня просто болезненно скрутило. Я чувствовал себя так, словно что-то внутри хочет вырваться наружу, словно всё идет по плану, а потом... Что потом? Да ничего. Всем прекратилось, и я в неудовольствии зарычал, выставляя себя полным придурком. — Я тоже не понимаю. Может, волк этого не хочет? — я провёл ладонями по голым плечам, чувствуя надвигающийся холод, и приблизился к костру, чтобы он меня согрел. Стояла ночь, а в лесу было холодно даже летом. — Тебе нужно избавиться от привычки говорить о волке, как об отдельном существе. Он — это ты, — ругающим тоном отрезал индеец, ходя туда-сюда передо мной, словно в раздумьях. Я нахмурился. — Но он и есть отдельное существо, — как ещё его назвать? У моего волка был характер, совершенно отличный от моего собственного. Он поступал, как хотел, и мог всё: обижаться на меня, злиться, даже кусать. — Может, он просто не хочет сливаться воедино? Индеец остановился. Взглянул на меня из-под выступающего лба с таким скептицизмом, что я немного смутился. Что я сказал не так? Разве это не звучит логично? — Что для тебя волк? — спросил, наконец, он. — Ну, моя сторона оборотня... Он контролирует тело в полнолуние. Не знаю, может, вы тут в детства налаживаете с ним контакт и поэтому слияние получается легче, но я впервые с ним заговорил лет в двенадцать, поэтому... Может, поэтому у нас проблемы? Я часто запирал его в полнолуние, и хоть сейчас он на свободе, может, он таит обиду? Я не знаю. Правда не знаю. — ... И как вы разговариваете? — долгую паузу спустя спросил он. — В подсознании. Можно как-то ещё? Если да, то я не знал. Мне пришлось поработать над окклюменцией, чтобы заговорить с ним. И мы замолчали. Ну, я ждал от него ответа и предположил, что он думает над моими словами. Действительно, может, дело в нашем позднем контакте?Индейские оборотни наверняка никогда не запирались в полнолуние... Поэтому, наверное, слияние и даётся легче. Да. Думаю так. Когда я успел себя успокоить, индеец, наконец, открыл рот: — Мальчик, — он подсел у костра напротив меня, и пламя зловеще освещало его жёсткие черты, — возможно ли, что у тебя какое-то расстройство личности?

***

Как, вы думаете, я отреагировал? Засмеялся, конечно. Этот вопрос звучал настолько сюрреалистично, что я засмеялся вслух и спросил, с чего он так думает. Индеец, в противовес, был смертельно серьёзен: пытливо вглядывался в моё лицо и не отпускал, пока я не дал осмысленный ответ. — Нет! Конечно, нет! Я здоров, — тут расстроился уже я. — С чего вообще этот вопрос? — Потому что ни один ёбаный оборотень с волками не общается! — рявкнул он, и от этой резкости я растерялся. Что я вообще сделал, чтобы заслужить такую грубость? Нахмурившись, я посмотрел прямо на него. — Я всегда думал, что тебе просто легче выражаться о ликантропии, говоря «волк». Я не думал, что ты правда считаешь, что общаешься с каким-то там волком! Почему ситуация выглядела так, словно я ребёнок, придумавший себе воображаемого друга, а потом его спалили родители и наругали? Мне это не нравилось. Мне это совсем не нравилось. — Вы хотите сказать, что это ненормально? «Что я какой-то ёбаный шизофреник?». — Да, — прямо и решительно заявили в ответ. — Волк не отдельное существо. Это просто ты, превращающийся в зверя в определённое время с определёнными условиями. Это всё ещё ты, просто твоего разума как бы и нет, тело действует инстинктивно, ведомое голодом. Ты понимаешь? Нет никакой второй личности, которая берёт тело под контроль. Это всё ты. Я молча поджал губы, отведя растерянный взгляд. Это всё я, говоришь? Тогда какого, блять, чёрта существует волк? — Тогда почему? — я тут же озвучил вопрос вслух, понизив голос. — С чем я говорю с двенадцати лет? Почему оно у меня в голове? Что это? Много вопросов. — Я не знаю. И ни одного ответа. В тот же день я попросил прекратить занятия.

***

Я бежал, ведомый ужасом. В тот же момент, как с губ моих сорвалось первое «почему», я понял, почему. Потому что я не был нормальным человеком. Потому что то, как я тут оказался, было неправильным. Кем мог быть волк, кроме как прежним «я»? Как его звали? Я не знаю. Или, может, я настолько посходил с ума в четыре года, запертый в одном доме с биполярным Лайеллом, что создал в своей голове что-то совершенно новое? Может, я настолько поддался ненависти Лайелла к оборотням, что стал воспринимать себя и свою волчью сторону отдельно, лишь бы он меня — Ремуса — не ненавидел? Я нихуя не понимал, но я знал одно: никто не должен был этого знать. Я не был готов никому рассказать то, что я не был настоящим Ремусом Люпином. И поэтому я оборвал все контакты с теми, кто первым узнал о моей ненормальности. И я не шизик, понятно? Это произошло в начале июня. Затем, в конце того же июня, закончилось моё ученичество у Декура. Изначальный контракт длился полгода, и Декур признался сам, что дальше меня учить не мог: — Ты теперь знаешь, как всё устроено, так что дальше осталось только тренироваться и сражаться, — он хлопнул меня по плечу, какой-то неожиданно... Старый. И добрый. Таким его делала отцовская гордость во взгляде? — Путешествуй, бери заказы, копи знания — живи, Люпин. Ты ничего не добьёшься, если продолжишь сидеть у меня под крылышком. Я поджал губы — слишком уж уютно мне было в Нью-Йорке — но понятливо кивнул и даже как-то растрогался. Давно стало понятно, что он относился ко мне хорошо, и придирки мне шли лишь на пользу: к концу обучения — а это плюс-минус всё те же полгода — я ощутимо вырос в мастерстве и открыл для целую новую ветвь: беспалочковое колдовство в бою. Декур сделал для меня столько же, сколько, наверное, делал только Ференц Розье. Или мой отец. — Спасибо вам большое, — я здорово полюбил этого старикашку, поэтому в крепкое рукопожатие были вложены все мои тёплые чувства и благодарности. — Давай без этого, я же тебя не за бесплатно учил, — закатил он глаза. — И то верно, — широко улыбнулся я. Мы тепло попрощались, и дальше меня в Нью-Йорке ничего не держало: все цели выполнены, знакомства заведены, клубы все посещены. Риччи был того же мнения, поэтому практически сразу, в начале июля, мы оперативно собрали вещички, вернули квартиру заколдованному риелтору и побежали дальше колесить по свету. Для начала, как и планировалось, съездили в Бразилию: там Риччи влился, словно родной, бегая полуголый по улицам и играя в футбол с пацанятами, пока я участвовал в уличных дуэлях и пытался не нарваться на неприятности с картелем. Тамошние маги так лихо колдовали, с такой врождённой ловкостью, что я почти завидовал — почти, потому что больше старался походить в этом на них. И вообще, бразильцы мне очень понравились. Конечно, страна была чуть более опасной, чем моя родная Англия или те же США, но там царила своя особенная атмосфера. Я ни черта не понимал из того, что они говорили, но мне было весело заниматься с ними какой-то хренью, а бразильские девушки? Мы поговорим о бразильских девушках? Мы пробыли там аж полтора месяца, по сути, до конца лета, потому что одновременно с этим я нашёл очень интересную работу: нанялся одним из телохранителей для экспедиторов, которые изучали магическую флору и фауну в Амазонке. Оказывается, зоологи прямо-таки облизывались на неё, и даже смертельно опасные существа их не останавливали. Честно говоря — как бы нелестно это ни звучало — но лучший боевой опыт я получил в Бразилии: начиная с уличных дуэлянтов, обожающих прятаться за домиками и пользоваться невербалками, заканчивая самой невероятной нечистью в джунглях, которую я, нахуй, впервые видел. Впоследствии я даже завёл себе небольшой дневник, в котором записывал где, как и почему проебался в бою: это помогало мне проанализировать и понять, как вести себя в будущем в похожих ситуациях, и для боевого мага вроде меня это было бесценно. В общем, Бразилию я ужасно полюбил и в сентябре расставался с ней неохотно.

***

Затем мы оказались в Аргентине, Мексике, потом в Канаде, от которой Риччи, ненавидящий холод, отпирался до последнего, но в конце концов жрал кленовый сироп и не жаловался. Все эти страны, честно признаться, слились в сплошную яркую цветную мозаику. Где-то я гулял по залитым солнцем улицам, где-то пиздился с местными хулиганами в качестве тренировки (в Мексике так и вовсе чуть не умер — что за стыдоба), где-то ел вкусную еду... Магические сообщества в этих местах были весьма хаотичны, но, в целом, ничего сверхкритического — не намного хуже Англии, в которой, кстати, вот-вот прогремит гражданская война. Но чем больше я путешествовал, тем больше понимал, что консервативность Англии выделялась даже среди магического общества. В Южной Америке, например, внешним видом маги ничем не отличались от магглов; в той же Италии пусть и почитались традиции и формальной одеждой считались те самые тоги, которые мне так нравились, но в целом маги носили и обычную одежду. А Англия? Выйдешь в свитере — всё, грязнокровка, фу. Даже в школе чистокровные часто косились в сторону магглорождённых, которые надевали что-то из маггловского мира. Покинув Англию, я почти забыл о понятиях чистокровности. Это было освежающе. Проведя на Западе общим счётом год, из которых полгода — в подобии нью-йорской стабильности, мы двинулись дальше. Что идёт после запада? Восток, очевидно! В общем, с размаху первым же выбором пала Япония, от которой впечатлений была масса — что хороших, что плохих. Ну, во-первых, там было очень красиво: всё довольно чуждое, незнакомое, но оттого вдвойне интересное. С ходу возникли проблемы: галлеоны там не принимали. Приходилось искать банк, что в условиях японской негостеприимности и полного отсутствия путеводителей было той ещё задачкой — уверен, мы выглядели как два придурка. В целом, трудности были везде: с общением, с поиском жилья и подработки для меня... Риччи не переставал ныть, потому что не мог заняться ничем интересным, а местное население на него неприязненно косились — смугленькая полу-египетская мордашка, ага. Учитывая, что даже на меня поглядывали, хотя у меня была более стандартная европейская внешность, то что уж говорить про бедняжку Риччи. На турниры иностранцев не пускали (почему?), а в таких условиях найти хоть подработку в местной боевой ассоциации я тоже не мог. Появился риск того, что у нас закончатся деньги (хотя я их прилично накопил ещё с джунглей Амазонки, но всё-таки), поэтому, плюнув на всё, решили просто насладиться маггловской частью страны и пойти дальше. Японское магическое общество было о-очень закрытым. И иерархичным. Разделение «чистокровный-нечистокровный» и «аристократ-челядь» там оказалось ещё строже, чем у Англии, что я считал невозможным. После этого мы поехали в Корею (осторожно, Южную), и тут ситуация была примерно как в Японии: очень интересно, очень красиво, но неуютно из-за местного населения. Страна тоже только начала экономический рост, и магическое общество было настолько консервативным и иерархическим, что иностранца там рассматривали как не более чем как грязь под ногтями. Корея вообще в это время не была похожа на то, какой её воспринимал я. Войны её помотали, она ещё не развила свои знаменитые сферы деятельности и вообще была не на слуху. Я расстроился, но не так сильно; по крайней мере, её получилось посетить. Мы провели там неделю, пока мне не надоело наплевательское отношение со стороны тамошних магов (которых, кстати, было мало — я слышал что-то о японских геноцидах в прошлом). Дальше ждало разочарование: Китай в это время посетить было невозможно. Если магглов ещё кое-как пускали под строгим надзором, то вот магов разворачивали на подлёте — слишком уж закрытая страна. Я слышал, что там маги тесно сотрудничают с маггловским правительством, вернее, управляют им из тени, но ничего достоверно известно не было. Пожав плечами, мы с Риччи направились на юг: Тайланд, Новая Зеландия, а затем и Австралия. В последней провели целый месяц, потому что я снова нашёл прибыльную подработку с исследователями и нарабатывал боевой опыт. К тому же, там говорили на английском, а это был большой плюс — я, честно, заебался покупать новый камень перевода в каждой стране по огромным ценам. Ещё в Австралии я завёл много друзей, таких, о которых не забываешь на следующий день после вылета из страны. Худший опыт был в Южной Африке. Даже не потому, что там было так уж опасно или бедно, просто... Ну, Южная Африка в семидесятых? Пик Апартеида? Мне было физически плохо находиться в стране, в котором настолько откровенно унижалось коренное население; достаточно было пройтись по улицам, чтобы заметить разницу в их жизнях. Я казался просто очередным мерзким белым туристом, приехавшим полюбоваться на господство белого меньшинства, и это было до ужасно неприятно. Особо мы Африку не исследовали, но вот в Египте — родине моего дорогого египтёнка — задержались. За это время я заметил, что оборотни, кроме как в Европе и северной Америке, нигде особо не водились. Это подтверждало информацию, что ликантропиия впервые зародилась где-то в центральной Европе, предположительно — в Германии... Которую я до сих пор, кстати, так и не посетил. Сам не знал почему, просто так вышло. Это и решили исправить.

***

«Как до такого дошло?», подумал я, искоса пялясь на широкую спину спящего придурка сбоку от меня. Голую. И всё, что пониже, тоже было голое. И я тоже был голый. Поначалу всё шло как обычно: жильё, камень-переводчик... Это были первые этапы в любой стране, которую мы с Риччи посещали. Потом он шёл развлекаться, а я — исследовать магические кварталы и пытаться понять, чем я могу заняться. Немецкие маги славились своими научными открытиями. Типа, они произвели дохрена редких лекарств, придумывали необычные заклинания и в целом были умными ребятами. Вместе с тем у них вёлся жёсткий контроль за тёмной магией, и тех, кто пытался его обойти, сажали далеко и надолго — в тюрьму где-то на севере страны. А ещё тут пытались найти антидот для ликантропии. Пока безуспешно, но сам факт! Это была хорошая страна, чтобы развить себя, и я с удовольствием этим воспользовался: пошёл участвовать во всевозможных мероприятиях боевой магии. Как раз в это время в Германии проводился международный турнир, на который съехались многие европейцы, поэтому всё предвещало быть крайне интересным. Вообще, это было очень необычно — международное мероприятие у магов. Я уже понял, как мало маги взаимодействовали с кем-либо вне своего круга, поэтому подобного рода мероприятия проводились чисто по одному мотиву: спортивному. Что квиддич, что турниры по различным дисциплинам были хорошим поводом собраться и похвастаться своими талантами. Вообще, по задумке прибывали делегации из разных стран со специально отобраными молодыми людьми, и я, по этой логике, должен был приехать из Англии с каким-то дядькой из Ассоциации, но и просто так записаться тоже было можно — требовалось просто иметь официальный статус подмастерья и внести залог. Итак, я туда пошёл. После первого же дня был банкет, на который приглашали всех, кто участвовал, начиная от организаторов и заканчивая кандидатами, как я. Скучая, разумеется я решил сходить — почему бы и нет, собственно? Особых знакомств у меня не было, а это казалось хорошей возможностью их завести. Я успел себя проявить в первых же дуэлях, так что ко мне сначала подошёл один парень, примерно мой ровесник, потом я познакомился с его компанией друзей, тоже немцев или австрийцев примерно моего возраста... Там и встретил его. Немец из западной Германии (магического деления, кстати, не существовало, так что уточнение было излишним). Двадцать три года. Чуть ниже меня, русые волосы в короткой, почти армейской стрижке, кажется, голубые глаза — в освещении банкетного зала было трудно разглядеть. Киран Эйнсворт. С ебанцой в глубоко посаженом взгляде и крепким рукопожатием. — Привет. Ты Ремус, да? — он чётко произносил «р», отчего его немецкий звучал грубее. — Откуда к нам пришёл? ... Ваша честь, он начал это первым. — Англия, — тогда, ещё ни о чём не думая, я вежливо улыбался, обращая на него не больше внимания, чем на остальных; хотя он, конечно, выделялся. Даже не внешностью, а выражением лица — словно вот-вот сделает какую-то хуйню. — А тебя как? Мы передавали между собой камень-переводчик, и тогда меня развеселило, как он, говоря, почти касался его губами — слишком близко подносил, словно боялся, что не сработает. — Я Киран. — Поначалу я даже имя его не запомнил. Что поделать, людей было слишком много. В общем, в тот вечер мы впервые познакомились, и даже тогда мне стоило обратить внимание, что он редко от меня отходил и всегда возвращался, чтобы сказать какую-то глупость. Я хорошо провёл время, и продолжать турнир стало намного веселее — теперь я мог за кого-то болеть, поскольку уже почувствовал к одним больше симпатии, чем к другим. До этого я просто болел за англичан, коих было всего четыре — консервативная закрытая страна, помните? Ещё и все незнакомцы, так что я был очень рад сблизиться с остальными. Так вот, турнир шёл навеселе, после каждого этапа все шли гулять и пить в город, я флиртовал и общался с разными людьми... Потом наступил полуфинал, куда я, к своему удивлению, прошёл достаточно легко — сказывался активный боевой опыт во всяких ебенях. К тому моменту нас осталось четыре: я, какой-то болгарин, ещё одна француженка и Киран. Если бы мы оба победили, то схлестнулись бы в финале. Так и получилось. Киран был весьма и весьма талантлив. Не сильно старше меня — на пять лет, мне к тому моменту уже успело исполниться восемнадцать — и с очень резким стилем боя, которому было сложно противостоять. Он любил пользоваться беспалочковыми обманками и очень быстро колдовал. Достойный противник, но зря я, что ли, считался талантом века? Шучу. Я победил его, отправив в нокаут молниеносным Ступефаем. Публика взревела, я заулыбался, принимая медаль от жюри, и некоторое время просто стоял на сцене, смакуя момент. Киран к тому моменту уже оклемался и отмахивался от целителей. Я не заметил, как он шатающейся поступью оказался рядом и встал почти вплотную, а затем наклонился к уху и тихо спросил: — Willst du zusammen trinken? Неплохо так подучив немецкий за почти месяц прибывания в Германии (по крайней мере всё, что связано с едой), я понял его вопрос и, особо не раздумывая, согласился. Пить я любил, а в хорошей компании так тем более — Киран был весёлым. В общем, после турнира и вручения всех наград мы пошли пить в берлинские бары, потом гуляли по улицам, потом часик танцевали в каком-то клубе... Вот там он и начал действовать смелее, верно подумав, что у меня уже выработалась симпатия и я заметил его намёки до этого (вот тут уже провал). Прижался ко мне во время танца со спины, уперевшись щекой мне в плечо. Я был плюс-минус трезв к тому моменту, поэтому спросил: — Чё делаешь, Киран? Он понимал английский, так что поднял ко мне взгляд — спокойный, игривый, вовсе не пьяный — и спросил с акцентом: — Что, не хочешь? К этому моменту я уже почти спокойно относился к идее секса мужчин друг с другом. Мог для себя признать, что широкие плечи, крепкие задницы и мускулистые бёдра могли возбудить меня не хуже женского тела; я не так легко допускал эти мысли, но и не давил это в себе так стремительно, как раньше. Раньше во мне всегда тлела мысль, что гомосексуальность присуща только, эм, плохим людям. Звучит глупо, но это была просто подсознательная установка, которую я никак не контролировал. Но с тех пор, как Риччи мне открылся, я подумал, что... Ну, он нормальный. Хороший человек, друг, парень — просто хороший. Если Риччи практикует секс с мужчинами и остаётся нормальным здоровым человеком, то что мешает мне? Правильно — исключительно мой травмированный мозг. А я хотел брать от жизни всё. Всевозможное удовольствие, которое только мог получить. Если... Если бы я контролировал процесс, то, может, секс с Кираном мог бы быть приятным? Я обдумывал всё это, пока его руки лежали у меня на пояснице, а моё тело лениво покачивалось под музыку. Наконец, разозлившись на себя за нехарактерную мне нерешительность, я мысленно плюнул: — Ну давай, Эйнсворт. И это был полный карт-бланш.

***

Итак, мы танцевали, потом несмело — с моей стороны, словно я был каким-то дурацким робким мальчиком-геем — поцеловались, потом он обнаглел и начал лезть с языком... В общем, всё шло гладко. И мы оказались в номере. Тут я слегка занервничал, осознав, что недостаточно для этого выпил, но отступать было поздно — целка я или кто? Чтобы замаскировать стеснение, неосознанно начал действовать грубее и первым толкнул Кирана на кровать, чтобы взобраться сверху и придавить своим телом. С виду сексуально, а ещё помогало мне успокоиться. Киран что-то бормотал на немецком, но доставать камень и просить его говорить внятнее в такой ситуации было бы совсем неуместно, поэтому болтать он мог что угодно — я бы не понял его возбуждённые грязные разговорчики. Зато слух они ласкали заложенным в интонации влечением. — Тебя или меня? — спросил он на грубом, рваном английском, стягивая с меня одежду. Его полуприкрытые голубые глаза следили за каждым движением, не отрываясь. Инстинктивно я понял вопрос и обвёл взглядом его тело: плотные упругие мышцы и дорожку светлых волос, ведущих к паху. Киран развёл ноги и впустил меня между ними, как только я повалил его на кровать, Крепкие бёдра, стискивающие мою талию, ощущались хорошо; во рту скопилась слюна. — Хочу трахнуть тебя, — не знаю, что ударило мне в голову, раз я это сказал, но всё было правильно, потому что лицо у Кирана загорелось моментально. О, какой стыд. Я был готов на большой шаг, но не настолько большой, ладно? Как-нибудь в другой жизни трахнут и меня, но сегодня я хотел всё контролировать. Вообще, Киран казался опытным, потому что взял дело в свои руки и первым наколдовал нам смазки. Я только стянул с него штаны и ванильно поцеловал в колено (я всегда был за нежный аккуратный секс с прелюдиями!), а он уже предлагал спуститься ниже. Я слегка нервничал, но достаточно хорошо помнил, как всё происходило с Люциусом, поэтому не забывал про подготовку. Мужчины — не женщины, напоминал я себе, скользя влажной рукой Кирану между ягодиц. Мужчина для пенетрации не создан; он нежнее в этом плане. По какой-то причине мысль о том, насколько неправильно то, чем я сейчас занимаюсь, лишь сильнее меня возбудила. — Иди сюда, — сказал он, приподнимаясь на локтях так, чтобы лицом оказаться на уровне моего твёрдого качающегося члена. Растрёпанные светлые волосы упали на лоб; он смотрел на меня из-под ресниц, словно хотел съесть. — Трахни меня в рот. Поправка: он действительно хотел съесть. Я ни на секунду не был девственником и сосали мне не впервые, но моё лицо горело адским пламенем, когда Киран, сжимая мне одной рукой ягодицу, насаживался ртом. Я гладил его по волосам, едва удерживаясь от того, чтобы не вцепиться в них крепко-накрепко, и тяжело дышал. Это всегда было небольшим комплексом — то, что я никогда не мог оставаться на месте, пока мне доставляли удовольствие. Мужчины по какой-то причине выглядели так, словно там, внизу, ничего не происходит, а я вот просто сходил с ума: то ли я слишком чувствителен, то ли в постели мне попадались одни богини секса (но я ставил скорее на первое). И кончал я в таких ситуациях — когда приходилось просто оставаться на месте и принимать — слишком быстро, что было не очень хорошим качеством для мужчины. Я этого не стеснялся, но приходилось вовремя останавливаться, чтобы всё не запороть. — Подожди, — мягко ухватив его за волосы, я отстранился и наклонился к Кирану, чтобы без брезгливости его поцеловать. Я был ужасен в том плане, что в постели меня не смущало ничего — я лизал и глотал, если было нужно, а свой собственный вкус меня так тем более не волновал. Киран заполошно дышал, слишком старательный в своём желании удовлетворить, и меня это умилило. Он весь раскраснелся и порозовел, как могут только светлокожие люди, и на большом, крепком мужике это смотрелось до странного хорошо. Член у него стоял крепко. — Я растяну тебя, ладно? — он быстро-быстро кивнул, пробормотав на немецком что-то, похожее на «поторопись», и я вновь его поцеловал. С Кираном всё было совсем по-другому. Он крепко обнимал меня ногами, дрожа от желания, и во всём его теле ощущалась жажда — чистая, горячая, простая. Он не руководствовался никакими помыслами, а просто хотел меня трахнуть; я так ценил в нём эту лёгкость, что мог бы заплакать. Его немецкий звучал горячо. Кровать скрипела под нашими тяжёлыми телами. Он кончил, едва я к нему притронулся, и сжался так восхитительно, что за ним последовал и я. — Ты первый мужчина, с которым я переспал, — сказал я, пока Киран лениво трогал пресс на моём вздымающимся животе. Я чуть набрал вес, когда прекратил активные тренировки и начал везде есть вкусную еду, но это лишь сделало меня чуть мягче на вид и на ощупь. Я не скучал по стальному прессу. «Переспал добровольно», не добавил я. — Правда? Ты знал, что делаешь, — он положил подбородок мне на бок, и я пожал плечами. — Рад быть первым. Было своё очарование в том, какими простыми рублёнными фразами он говорил, лишь бы передать свою мысль. Удивительно, что Киран вообще знал хоть немного английский — отсутствие маггловской глобализации, помните? Он говорил с акцентом, но и у меня был британский акцент, который не все хорошо понимали. — Ага, — я улыбнулся и уставился задумчиво в потолок. Этот гештальт закрыт, да?

***

Мы ещё несколько раз спали, пока я был в Германии, но полноценной романтики не завязалось — ни я, ни он этого не хотели, поскольку оба уезжали на разные концы света. Риччи мне не поверил, когда я об этом рассказал. Он всё ещё с осторожностью упоминал, с кем проводит время, видимо, опасаясь моих неприязненных мыслей, а потом я пошёл и вывалил ему, что отныне бисексуал... Он растерялся, да. Но это было приятно — окончательно разрешить напряжение, так что от моего удачного секса с мужчиной были одни плюсы. Пока был в Германии, ещё почитал труды в научных журналах, посвящённых ликантропии, и узнал пару новых вещей. Ну, в плане, я сам до них допёр, но увидеть подтверждение было приятно. Например, ликантропию реально назвали магическим паразитом, который проникает в тело человека и меняет его суть: если по-простому, то это мини-волк, который разрастается и меняет тело из-за катализатора — полнолуния. Не требовалось даже контакта с лунным светом, просто самого факта полнолуния было достаточно. Подтвердилась и мысль о том, что это одноразовое проклятие, которое со временем стало укоренившимся паразитом, который, как бы сказать... Обрёл собственный, примитивный разум. Чем больше заражённый с ним контактировал и развивал, тем больше волчьей стороны в нём пробивалось: поначалу просто обострённые чувства и довольно неплохие преимущества в виде хорошего чутья или лучшей реакции, но если переборщить, то буквально становился полуживотным. Как именно проявлялся этот контакт? Никто особо не понимал, но тут уже догадался я: индейцы как раз-таки и пытались научить меня этому. Это вовсе не было общеизвестной информацией, а если начать процесс слияния неправильно, то ты и становился таким... Животным, да. Это как вести борьбу с паразитом, но проиграть и приобрести больше его негативных черт, чем позитивных. Ещё пытались сымитировать эффект лунного света, но пока безуспешно, да и не сказать, что ликантропию исследовали так уж охотно: в обществе ещё царило чуть брезгливое отношение, и финансирования на такого рода эксперименты уж точно не было — всё на скромном энтузиазме немецких учёных. Я ценил, что они вообще об этом думали. В общем, пару новых вещей я узнал, но к тайне своей шизофрении так и не приблизился. Больше оборотней я не встречал. Было неприятно вновь откладывать дело в долгий ящик, но что я мог поделать? Только теряться в догадках.

***

В мае семьдесят восьмого из Германии мы с Риччи направились на север, в скандинавские страны, первым делом оказавшись в Швеции. Оказывается, у магов было такое понятие, как Скандинавия — по сути, объединение всех тех раздробленных маггловских стран наподобие Швеции, Норвегии и так далее. Они говорили на разных языках, но считали себя одним народом, что было большим различием, если смотреть на контраст с магглами. До них я такого нигде не наблюдал (но интересно, а что было бы, существуй у магов Римская империя?). У скандинавов была куча общин, живших недалеко друг от друга, и воспринимались они менее закрытыми, нежели те же англичане. Понятия чистокровности там и вовсе не было («какой ещё полукровка, ребёнок? уверен, в родословных этих ваших аристократов тоже затесалась парочка магглов, ха-ха!»). Мне там понравилось. Я бы вернулся. К июню я научился хорошо рыбачить, живя в Исландии. Здесь было так красиво, что захватывало дух, и я регулярно купался в ледяной — несмотря на лето — воде. Помимо прочего, я завёл там роман с мужчиной, второй в моей жизни, который тоже прошёл хорошо. Это вновь меня успокоило. В целом, там было довольно скучно, но я любил природу и тишину, поэтому не жаловался. В Исландии к ликантропии относились с жалостью, а не отвращением, и это тоже было приятно, пусть и немного неожиданно. Оказавшись в августе в Дании, я впервые встретил вампира, до сих пор не могу поверить. Это был юнец лет двадцати на вид, который попытался выпить крови из шейки пьяненького Риччи в переулке за баром. Я вовремя оказался рядом и остановил его, но это стало таким шоком, что я тут же решил побольше узнать о вампирах. Итак... Вампиры не заражали, как оборотни. На самом деле, вампиром можно было только родиться, и они считались довольно загадочными существами: до ужаса боялись солнца и, по сути, жили либо в пещерах, либо в отдельных вампирских общинах. Они считались глупее людей (это был миф, просто у них было меньше доступа к благам цивилизации), но физически совершеннее, а ещё редко где водились: преимущественно в восточной и северной Европе. Невозможно было быть магом и вампиром одновременно; либо то, либо другое, поэтому они являлись не сильной угрозой волшебникам и питались больше магглами. Выглядели обычными людьми, но старели гораздо медленно и зубы были во много раз острее человеческих, а детей они могли иметь только друг от друга — поэтому и считались совершенно отдельным от людей видом. Это довольно сильно отличалось от моего ванильного представления о вампирах. Шел всё тот же август. Я переспал с вампиром. Женщиной-вампиром, если точнее. Вампиршей. Наверное, она пыталась меня соблазнить в баре, чтобы испить крови во сне, но как-то увлеклась и мы правда переспали (к слову, это было чудесно). Потом я проснулся, когда она водила клыками по моему плечу, убедил перепуганную вампиршу остаться, добровольно дал крови и мы пошли по второму кругу. Хороший опыт, мне понравилось, но укус потом ныл несколько дней — это было далеко не так романтично, как показывали в сериальчиках. Где-то между сентябрем и октябрём мы с Риччи перебрались дальше. Швейцария прекрасная страна, но ничего нового я в ней не встретил (кроме потрясающих гор, конечно). Ещё здесь продавался обалденно вкусный шоколад, которого я решил набрать побольше. В декабре я узнал, что, спустя полгода после предыдущего европейского турнира по боевой магии устраивался новый. Угадайте, где? В Советском Союзе.

***

Я был так взбудоражен возможностью посетить СССР, что присоединился к итальянской команде (при слове на «Ит-» у меня всё ещё шла дрожь по позвоночнику, ёбаные психи) в качестве подмастерья от их страны. Вообще-то, я думал, что с этим будут проблемы, но маги так наплевательски относились к границам и бюрократии, что меня просто взяли с собой, как дополнение. Вообще, стоило заметить, кто к этому моменту меня уже нередко узнавали. Всё-таки, я много где мелькал и побеждал в турнирах, так что даже если они не помнили моего имени, то часто говорили, типа, «это же тот парень, который занял такое-то место в таком-то там турнире!». Ещё я был общительным и симпатичным на лицо, а это тоже способствовало узнаванию. В общем, взяли меня без проблем, если это означало вероятность того, что я займу первое место и утру от их имени нос соседям. А то, что я, по факту, англичанин? Да кого волнует! Чего, кстати, не скажешь о Риччи. Он поехать не смог, потому что не участвовал в соревнованиях, да и сам признался, что не хотел (ему больше нравились тёплые южные страны), поэтому я оставил его в Италии, пообещав вернуться через неделю. И я впервые за четырнадцать лет услышал русскую речь. Я успел поговорить сам с собой на русском и осознать, что, во-первых, у меня появился английский акцент, а во-вторых — я грёбаный недоучка, который многое забыл. Вообще, это было на руку, потому что гораздо сложнее было бы объяснить, каким образом я говорю на идеальном русском без акцента, имея нулевой процент славянских корней, но я всё равно расстроился. Это круто — говорить на языке, как носитель, а я это проебал, как полный неудачник. Ну, в общем, неважно. Мы прибыли в Москву, и я чуть не всплакнул от восторга. ... чтобы понять, что Россия, в которой родился я, и Советский Союз семидесятых были, ну, не совсем одинаковыми. Я не был тупым и понимал, что так будет, но всё равно ощущал себя неуместным: несмотря на то, что речь я понимал, всё ещё чувствовал себя шпионом в разгаре миссии по внедрению. Усугублялось всё хмурыми, полными подозрения взглядами местных волшебников. Советские граждане, э, не очень любили чужаков, поскольку сами из дома не выезжали и активно культивировали идею того, что все вокруг враги и тормозят их духовность. У магов царил не такой пиздец, как у магглов с коммунизмом, но я быстро заметил, насколько разные ценности и восприятие магии у нас были. Они активно взаимодействовали между собой и стремились возвысить нацию, о чём те же британские обыватели не помышляли — патриотизм вообще не был у магов в приоритете. Самих по себе магов было мало, вследствие чего выше ценилась индивидуальность и самодостаточность. Если маггл не мог — ну, среднестатистический маггл — тупо уйти в горы и жить там, то маг, при должной мотивации, был способен на что угодно. Конечно, это как если бы у каждого человека в мире была волшебная палка-выручалка, которая легко может убить или напоить. Стал бы такой человек послушным рабом? Малейшее недовольство системой — и всё, пока, вот тебе Авада в сердце, а я телепортируюсь и прячусь в чужой стране, с которой моя бывшая родина никак не сотрудничает. Поэтому меня удивила советская сплочённость. Наверное, попади я всё-таки в Китай или любую другую коммунистическую страну, то там была бы похожая ситуация: режим в стране, пусть и в разной степени, но затрагивал всех. Зато — хорошая новость — никаких дискриминаций по крови в Союзе не было. Даже такого понятия, как чистокровный, не существовало; всех магов считали равными, одарёнными от природы людьми, которым следовало направить дар в правильное, угодное обществу русло. Это как если бы в гражданской войне в Англии победили всухую магглорождённые и упразднили само понятие грязнокровности. Всё было... двойственным.

***

Турнир длился всего неделю и разрешение на пребывание, соответственно, тоже было в силе всего неделю (да ещё и исключительно в Москве — за неё заходить запрещалось), поэтому я решил максимально воспользоваться этим временем и завести друзей. Во-первых, с самого начала со всеми говорил на русском, во-вторых — приставал ко всем в манере доставучего англичанина. — Слушай, ты откуда вообще язык знаешь? — Паша из Волгограда, мой первый приятель в этой большой ужасной стране, смотрел на меня, как на дикий экзотичный экспонат. — Друг один научил, — с широкой улыбкой соврал я и тут же спросил: — А я точно не могу тут остаться подольше? Всю жизнь мечтал завести русских друзей. — Не, министр в последнее время совсем зверствует. Говорит, что в Европе полно тёмных магов, которые «развратят нашу молодёжь», — перекривлял он, наморщив румяный от холода нос. Мы гуляли, по какой-то причине закутавшись в пуховики и шапки вместо того, чтобы наложить согревающее. Паша тут же оживился: — Кстати, а ты не знаешь каких-нибудь тёмных заклинаний? Научишь? В Союзе куча ветвей магии были под запретом. Я ещё считал, что в Англии с этим слишком усердствуют, но тут всё было возведено в абсолют: вёлся строгий надзор над магами и тем, что они колдовали, лишь бы не допустить появления новых аристократов и их живодёрских ритуалов. С одной стороны правильно, а с другой — такой контроль душит. Вон, русоволосый коренастый Паша смотрел на меня со звёздами в глазах, словно я мог открыть ему целую новую вселенную. — Зачем тебе тёмные заклинания? Они ж не зря так названы, — я чуть стеснялся своего акцента, но меня не переставали хвалить за «почти идеальный русский» (вы не понимаете, он и должен быть идеальным!). — Да и у меня будут проблемы, если что-то такое выкину. — Ты прав. У нас дома был сосед, который продавал любовное зелье девочкам на районе, чтобы они добились своего суженого. Его повязали и отправили куда-то в Сибирь, — рассказал он. — Амортенция? У вас запрещена амортенция? — растерянно переспросил я. — У нас она продаётся в школьных магазинчиках. — Серьёзно? — Пашу перекосило. — Ну, вообще-то я всегда был этим недоволен. Мне как-то раз пытались подмешать амортенцию, я рассказывал? Паша был моим первым соперником, который мне впоследствии и проиграл. Он здорово злился, потому что приехал в Москву аж из Волгограда, лишь бы поучаствовать, но потом так удивился моему русскому, что мы заобщались и со временем подружились. Он был выходцем целого рода волшебников, которые — он рассказал это, как страшный секрет — раньше были какими-то важными аристократами, но потом пришла Большая Революция (так маги называли маггловскую революцию, которая оказалось настолько масштабной, что изменила всё и для магов) и они всё растеряли. Вообще-то, в этом плане Союз был намного современнее той же Англии. Если в Англии жизнь волшебников напоминала какой-то девятнадцатый век, то здесь маги шли рука об руку с магглами и их социальным прогрессом. Уж не знаю, что из этого получится при развале Советского Союза, но пока что их социальные устои стремительно менялись (в отличие от навеки застывшей Англии, в которой всё ещё носили жабо). Жаль, что я не смог действительно оценить масштабы — спустя неделю, заняв второе место (удар по гордости) сразу после какого-то сибиряка, мне пришлось уходить вместе с итальянцами. — Приезжай, когда тут станет свободнее, — пожелал на прощание Паша, пожимая мне руку. — Посоревнуемся. — Ага, — улыбнулся ему. Я был слегка разочарован, потому что надеялся на большее... Но, по крайней мере, я смог провести тут хотя бы неделю — не то что такой же коммунистический Китай, о котором даже задумываться не приходилось. А потом я вернулся к Риччи, и мы продолжили делать то, что делали на протяжении двух с половиной лет.

***

Мне успело исполниться девятнадцать, когда я остановился и подумал, что, возможно, готов. К чему готов? Получить мастерство, конечно же. Не хотелось себя переоценивать, но я давно начал соответствовать требованиям на мастерство, и уровень подмастерье лишь сковывал меня: я не мог брать более сложные заказы в Ассоциации, не имел допуска ко многим интересным местам, не мог по-настоящему развиваться... Поэтому мной и было принято решение, что пора двигаться дальше. То есть, почти три года спустя вернуться в Англию и сдать это чёртово мастерство.