Желтизна

Англия давно воспринималась мне родиной. Наверное, когда-то давно, проснувшись тут впервые, я до смерти перепугался. Я вообще говорил на английском? Не помню, как выучил его, не помню, как долго привыкал к Англии и её атмосфере, нравилось ли мне вообще... Четырёхлетний мозг этого тела стёр почти все воспоминания того времени, и появилось чувство, что я был тут всегда. О чём говорить, если моё подсознание выбрало пространство, в котором я рос под опекой Лайелла, как точку «комфорта»? Я давно вычитал о том, что для каждого человека важно иметь место, куда он может вернуться, потому что именно оно впоследствии хранило его разум. Дом, если по-простому. В доме жил мой дух и хранились мои воспоминания, и лишь там я чувствовал себя защищённо. Поэтому, как бы счастлив я ни был за границей, я обрадовался тому, что возвращаюсь. Да, может, ненадолго, лишь чтобы сдать мастерство и сдуть пыль с половиц, но сама мысль об этом освежала. Посетить папину могилу, положить свежие цветы, убраться в его комнате... Почтить его память. Ведь, несмотря ни на что, я до смерти любил своего отца. Ещё тогда, когда Риччи без единого сомнения ушёл со мной, а родители его отпустили, я задавался вопросом: а что с ними, собственно, не так? Оказывается, история была до жути простой. Риччи рассказал мне всё, когда между нами всё устаканилось и стало ясным, как слеза. Оказывается, в подростковом возрасте — как раз за пару месяцев до того, как мы с ним ушли — его брат, Малькольм, спалил гомосексуализм Риччи в самой постыдной манере из всех: Риччи по незнанию трахнулся с его друганом из армии. Малькольм, как образцовый мальчик-солдат из семидесятых, страдал тяжёлой формой гомофобии и побежал жаловаться родителям, типа, младшенького совсем испортили, он у вас урод и содомит... Мать отреагировала сносно, даже пыталась в толерантность, а вот отец отреагировал как я, но раз в сто хуже, и домашняя жизнь Риччи на некоторое время превратилась в кошмар. Его то порывались выкинуть, то отправить в санаторий, то какими-то другими методами исправить... Риччи ужасно кривился, рассказывая, как его отец даже пытался вызвать священника: — Ну мы же ебать католики! И похуй, что маме он в своё время изменял, Малькольм курит травку и, кажется, наркоман, а папин ювелирный бизнес весь построен на надувательстве. Блять, да меня корёжит с этого лицемерия. В общем, ситуация накалялась, пока не пришёл я и не дал Риччи выход из ситуации — уехать он согласился с радостью, а странная реакция его родителей? — Наверное, подумали, что ты меня трахаешь, — пожал плечами Риччи, на что я начал безудержно хохотать. А как их теперь разубедить? Мы провели вместе три года, путешествуя по самым злачным местам, и Риччи за это время ни разу не навестил родителей — надеялся, что с годами они забудут его проёб и примут с тёплыми объятиями. Нет, Риччи, конечно, красивый мальчик, необычный и притягивающий взгляд как-то по-голливудски, словно звезда в селе, но меня к нему не влекло — я ещё помню того сопливого белокурого пятилетку, с которым играл в футбол, о чём идёт речь? Да это бы ощущалось, как груминг! Мне, как показала практика, нравились люди постарше, поэтому Риччи иначе как смешной пиздюк — в хорошем смысле — не воспринимался.

***

Вернувшись, первым же вечером мы поужинали у его родителей, и теперь, зная всю подноготную, мне было даже немного неловко перед его мамой. На отца-то плевать, но вот мама Риччи так трепетно его обнимала и с таким недоверием смотрела в мою сторону, что я очень захотел ей всё рассказать во всех подробностях: я трахал женщин, я трахал мужчин, я трахал вампиров, но вот твоего сына — мамой клянусь — я не трогал! Отец был ещё смурнее, но молчал, и с таким-то отношением хотелось спросить, почему они вообще его со мной — соседским мальчиком, который неожиданно куда-то пропал после шестого класса — отпустили. Наверное, спасало меня лишь то, что с Риччи мы дружили с нежного школьного возраста, и тесная дружба выглядела вероятнее, чем какие-то там поползновения. Единственное, что меня радовало, так это Царица. Вот кого я был действительно рад видеть! Всё это время она была у родителей Риччи, точнее, за ней смотрела его мама, и выглядела Царица донельзя довольно: откормленная, чистенькая, энергичная. Она почти проигнорировала меня и лишь пару раз дала погладить. Я хотел ныть от такого прохладного приёма. — Откуда, говоришь, были деньги на трёхлетнее путешествие? — спросил его отец таким тоном, словно я работал проституткой и насосал на это грёбаное путешествие. Царица бегала под ногами, ластясь к миссис Харрисон. Предательница. — Отец оставил в наследство, — пожал я плечами с таким безмятежным видом, что Риччи, стоило нам выйти перекурить (ну, я просто вышел под этим предлогом, а Риччи правда курил — я не вытравил из него эту привычку) приглушённо захрюкал: — Ты выглядел, как тупой мажор. — Лучше уж так, чем отвечать на кучу вопросов, — пробурчал я, тыкая его локтём в рёбра. Он согласно хмыкнул и затянулся, выпуская дым в холодный ночной воздух. Риччи курил как-то даже эстетично: у него была угловатая челюсть и он умел выдыхать медленно, тягуче. Тупой красавчик. Мы так и стояли, остужая себя после разговора с его родителями. Я спросил: — Что планируешь делать дальше? Риччи закончил школу — и даже неплохо — но дальше этого не продвинулся и особо не знал, что делать. Ювелирным делом, как отец, он не увлекался, ярко выраженной склонности к какой-либо теме у него не было... Но Риччи не был бездельником и работать действительно хотел. — Пойду, наверное, в армию, — пожал он плечами. На мои поднятые брови он пояснил: — Знаю, от меня звучит нелепо, но я, так-то, знаю, как там обстоят дела. Думаешь, в армии нет гомиков? Друзья Малькольма тому опровержение, ха-ха! Побуду там пару лет и выучусь на какую-то техническую специальность типа инженерной, а потом можно и на гражданку. Что думаешь? — Реализуемо, — пожал я плечами. — Точно готов распрощаться со своими кудряшками? Он ухмыльнулся и взлохматил себе волосы. — Всё, лишь бы не торчать в этом доме до старости. И не предлагай пожить у себя! — тут же пресёк попытку Риччи, точно угадав момент, когда я вдохновлённо открыл рот. — Мне надоело быть содержанкой, понял? — Понял, — вздохнул я. Вот и Риччи меня покидает. Царице нравится у его матери, Аманда в могиле, папа тоже, с Норманом мы рассорились, а больше близких друзей у меня и не было. Ну, кроме одного.

***

— Ремус! — Джеймс! — Ре-емус! — Дже-е... Возмужавший и даже подросший Джеймс с размаху меня обнимает, и я смеюсь в его, на удивление, уложенные тёмные волосы. В школе он всегда ходил с бунтарски взъерошенной шевелюрой, и теперь, на контрасте с моими воспоминаниями, Джеймс казался совсем взрослым. Отстранившись, он поправил очки и не прекратил широко улыбаться: — Сколько лет прошло, дружище? Ты только вернулся? — Почти три года, — мы остановились у стены, чтобы не мешать мимопроходящим магам с хмурыми лицами. Англичане, конечно, всегда были чопорными, но мне показалось, что атмосфера в Министерстве раньше царила другая. — Я вернулся вчера, а щас ходил отметиться в отдел транспорта. Ты тут что делаешь? — Не видишь? — он с деланной горделивостью выпятил грудь, демонстрируя аврорскую мантию. — Я тут работаю. — Воу, — искренне восхитился я. — В смысле, уже? Разве обучение не длится года два? Я наводил справки, когда думал пойти в авроры, и достаточно хорошо знал их устройство. Джеймс должен был бы выпуститься из академии через пару месяцев, в мае, а не щеголять в мантии сейчас, в марте. И выглядело всё так, словно он к ней уже привык, а не надел сегодня впервые. Что происходит? — Ну, по идее да, но сейчас время обучения сократили, — Джеймс помолчал. Только сейчас я заметил, что под глазами его залегли бледные тени, которых раньше точно не было. И лёгкая щетина пробилась на юношеских ещё щеках — сколько Джеймсу, восемнадцать, девятнадцать? Он выглядел не так беззаботно, как на пятом курсе. — Я хотел... О, чёрт, мне пора! — он подскочил, глядя на задрожавший браслет на своём запястье. Повернувшись в мою сторону, Джеймс торопливо проговорил: — Слушай, встретимся вечером? Я приглашу ребят, они будут рады тебя увидеть! В Трёх Метлах, как в старые добрые! В девять. Я едва успел кивнуть, как он широко мне улыбнулся, приобнял за плечо и убежал в сторону каминов. Фыркнул ему вслед: спустя почти три года Джеймс оставался всё таким же дурачком, как на пятом курсе, когда мы придуривались на задних партах. Интересно, они с Лили теперь в отношениях? Затем я тоже пошёл к каминам и, глубоко вздохнув, произнёс адрес своего дома. Было пыльно. Очень пыльно. Как-никак, почти три года я не навещал дом. Стоило зайти внутрь и оглянуться, сразу же бросились в глаза следы от обуви. Я сразу кинул свои пожитки на диван — чемодан с неплохим расширением внутри — и пошёл открывать все окна и двери. Удивительно, как мало времени занимала уборка, когда ты волшебник. В пару взмахов палочкой я выдул всю пыль и паутину, полы заблестели, ставни поднялись... Первый этаж выглядел безупречно. Я убрал всё лишнее из полок и холодильников, когда уезжал, поэтому было бы хорошо сходить за продуктами и бытовой техникой, а ещё снять магглоотталкивающее заклинание, которое бы само вот-вот рассеялось. С чувством глубокой ностальгии я уставился на гостиную. На диване мы сидели с отцом, болтая о всякой чепухе. За столом мы ужинали, и в раннем детстве Лайелл всегда радовался, что я без жалоб съедал все овощи — это была сущая мелочь по сравнению с тем, что я делал, чтобы ему угодить. На поляне перед домом мы с Риччи пинали мяч, пока Лайелл был на работе. А ещё была лестница в подвал. Там я надрывал горло, пока Лайелл торопливо поднимался и запирал двери. — Надо перестать об этом думать, — сказал я самому себе и вышел прибраться на лужайке — трава там совсем заросла. Дом находился в глуши. Типа, действительно в глуши: вокруг ничего не было, кроме полей с одной стороны и жиденького леса с другой. До ближайшего пригорода было минут двадцать пешком, так что я не был совсем затерян, но мне очень нравилось это уединение — я мог выходить из дома и никто бы за мной не наблюдал. Без понятия, конечно, что сподвигло моих предков заселиться именно тут, но меня устраивало моё одиночество. Лишь здесь я чувствовал себя по-настоящему защищённо. В Министерство я пошёл с утра, а до этого переночевал у Риччи — он правильно предположил, что мне было лениво прибираться дома в такое-то время. Теперь, вернувшись, я успел вылизать дом до обеда и сгонять аппарацией в магазин за самым необходимым. Аппарации меня обучил всё тот же Декур. В Америке это было намного легче, чем в Англии — меньше контролировалось и лицензию выдавали почти сразу. Не самый ответственный подход к делу, но я не жаловался, потому что аппарация в такие моменты как этот существенно облегала жизнь. Наконец, плюхнувшись на кровать в своей старой комнате, я задумчиво уставился в потолок. — Пора сгонять в Ассоциацию, да?

***

Мастерство было следующей после подмастерья ступенью и, соответственно, все требования вырастали на несколько пунктов. По сути, мастер боевой магии — маг, который может сориентироваться и сражаться против кого угодно; тот, кто тонко чувствует атмосферу и может на ходу придумать стратегию боя. Подмастерье не обязательно был сильным дуэлянтом, а вот мастер — да, он обязан был в этом разбираться. Я достаточно хорошо укрепился в своих знаниях за эти три года и успел насмотреться на уровни мастеров, чтобы понять, что вполне им соответствую. Другой вопрос — допустят ли меня до звания, поскольку его присуждали живые, пристрастные люди, но я был оптимистом и надеялся на лучшее. В общем, я сходил, узнал условия... В отличие от подмастерья, экзамен на мастера проходил индивидуально, под наблюдением целой команды уже состоявшихся мастеров, с которыми, по слухам, предстояло сразиться по очереди и доказать свою магическую мощь. При этой мысли пробежала дрожь одновременно опаски и предвкушения — я любил сложные задачи, а ещё больше любил их превозмогать. В общем, заявку я подал, с небольшим скептицизмом её приняли, потребовав — опять — залог в сто галлеонов, который я, скрепя сердце, отдал, зная, что при помощи мастерства в будущем заработаю намного больше. Дату мне назначили через неделю: пока соберут жюри и всё такое; а пока я мог гулять. Ну я и пошёл. Девять вечера, Три Метлы, Джеймс...

***

И — воу — их там оказалось действительно много. Ещё на подходе к шумному столику меня заметил Джеймс и громко, на весь паб, крикнул моё имя. Я чего-то такого и ожидал, поэтому лишь засмеялся и поприветствовал всех; Лили — было трудно её не узнать, такую же красивую и рыжеволосую, как всегда — встала первее всех и крепко меня обняла, а там и остальные полезли. — Ты куда так надолго пропал, засранец? — Три года не виделись! Без тебя было скучно. — Где путешествовал? — Ты чё, ещё сильнее вырос? Не скрою, было безумно приятно чувствовать себя нужным и желанным. Все ребята были с Гриффиндора, мои софакультетники — в том году мы все были дружны, а совместное житьё на протяжении пяти лет не могло не сблизить детей. К тому же, маги жили так, что школьные связи в большинстве своём поддерживались и после учёбы: супруги часто знакомились в школе и хранили отношения до старости. Так что да, дружба с сокурсниками была очень важна, и я в этом плане преуспел. Джеймс, Лили, Марлин, Мэри, даже Питер с Сириусом (я подозревал, что последнего потащил Джеймс) — все вместе мы пили и говорили обо всём, что произошло за эти годы. В какой-то момент даже подходила мадам Розмерта, пухленькая владелица паба, которая всегда хорошо ко мне относилась, и расцеловала меня в щёки. Итак, Джеймс и Сириус стали аврорами, Марлин работала в семейном магазинчике на Косом Переулке, Лили варила зелья для зельеварских бутиков, Мэри осела в маггловском мире, с семьёй... Я так и не понял, чем занимался Питер, но неважно. — А ты что, Рем? — мы сидели полукругом, смеясь и пья пиво. — Я? Да ничего такого. Ходил туда-сюда, подрабатывал на турнирах, учился у одного мастера... В целом, я просто путешествовал, — пожал я плечами. — Вернулся, вот, чтобы попытаться сдать мастерство в боевой магии. — Мастерство? Высоко метишь, — вкинула Марлин ехидным тоном, на что я ухмыльнулся и наклонился к ней поближе: — Освежить память о турнире на пятом курсе? Раздался смех. В те времена было невозможно произнести моё имя без «дуэль» рядом, потому что в дуэльном клубе я чуть ли не ночевал и каждый год забирал кубок победителя. Марлин это дико раздражало, и мы всегда перепирались на этой почве. — Н-да, в тебе мы не сомневаемся, — фыркнул Джеймс, одним махом опустошив своё сливочное пиво. Он всё ещё был в мантии аврора, словно сорвался сюда с работы, что я и заметил: — А вас что, сильно гоняют в аврорате? — Да, но моя аврорская мантия — не самое впечатляющее. Угадай, что? — он широко улыбнулся и приобнял сидевшую рядышком и смутившуюся от такого жеста Лили, которая следом же игриво закатила глаза. Я переводил взгляд с него на неё и обратно, пока не воскликнул: — Не может быть! — на самом деле, я преувеличивал, потому что в глубине души знал, что так и будет, но всё равно было приятно увидеть подтверждение: — Вы что, встречаетесь? — Более того, мы поженимся, — самодовольно добавил он, подняв их сцеплённые руки и продемонстрировав парные кольца. Сириус рядом шумно закатил глаза: — Он говорит об этом каждый день с тех пор, как сделал Лили предложение. Все засмеялись. — Нет, Сириус, он говорит об этом с первого курса, когда впервые влюбился, — смешки усилились, а я взглянул на них со звёздами в глазах. — Так когда свадьба? — В мае, — ответила Лили со сдержанной, но довольной улыбкой. Она ещё больше расцвела и выглядела жизнерадостной — кажется, Джеймс шёл ей на пользу. — Ты придёшь? — Шутишь? Конечно, приду. Мы болтали и веселились до двенадцати ночи, пока многим не пришлось уходить из-за завтрашней работы. Я пока ничем особым не занимался, поэтому мог себе позволить сидеть хоть до утра. Я тепло прощался с каждым, обнимая и говоря «до новой встречи», и атмосфера у нас образовалась очень хорошая. Тёплая и ностальгическая, словно встретились друзья детства. Хотя почему «словно»? Так и было, мы дружили с детства. Не как с Риччи, но всё же. — Я безумно рад, что ты вернулся, Рем, — Джеймс не уставал это повторять. Мы стояли на улице, проветриваясь от хмеля и прощаясь; и Джеймсу, и Сириусу предстоял утренний патруль по Лютному. Они были новобранцами, поэтому за ними пристально следили и промашек не прощали. — Особенно в такое время. — Что за время? — с искренним недоумением спросил я, и эту забывчивость я не мог объяснить ничем, кроме как алкоголем в крови. Джеймс вздохнул, а Лили поджала губы. Один Сириус как стоял с каменным лицом, так и продолжил. — Неспокойное, — одним словом пробубнил под нос Джеймс, словно и не желал раскрывать эту тему, а затем сразу же предложил: — Мы с Лили недавно съехались, хочешь, встретимся у нас? Ты не против, Лилс? — Конечно, Ремус, приходи. Одного вечера недостаточно, чтобы наверстать три года. Не видя причин отказываться, я согласился, и Джеймс пообещал отправить мне весточку. Затем мы втроём обнялись на прощание и они все вместе аппарировали — Сириус не сказал ни слова, но и не был ко мне так уж враждебно настроен. Я улыбнулся ему так же тепло, как и всем остальным. Честно говоря, мне хотелось наладить с ним отношения. То, что произошло шесть лет назад, было несправедливо для нас обоих, но я не хотел так заострять на этом внимание — задвигал воспоминания в дальний ящик и не думал об этом большую часть времени. Постояв некоторое время, я тоже аппарировал перед своим домом. Делать это пьяным очень не рекомендовалось, но я был довольно осознан, и всё прошло нормально. Мне следовало поспать и подумать над поведением Джеймса. Хотя... О чём там вообще думать? В Англии была война.

***

Честно говоря, я вернулся едва ли на пару недель: хотел быстренько сдать мастерство и уйти обратно куда-нибудь в Голландию, даже если бы у меня и не получилось. Я помнил о войне, о происхождении Мальчика-который-выжил, и эгоистично не хотел принимать в этом участие. Я имею в виду, тут ведь есть Дамблдор, да? Он-то точно найдёт выход из ситуации, я светлой стороне совершенно не нужен. Честно говоря, я вообще ничего не знал об этой войне кроме того, что она была, и не знал, какие мои действия могли повлиять на исход; я ведь не делал ничего ужасного, да? Да, я не дружил близко с Сириусом, но разве это так важно? И... Я убил Северуса. Вроде как он должен был стать учителем и... Не знаю. Не думаю, что он был кем-то важным в войне. Даже если и участвовал в ней, то, скорее всего, на стороне Лорда, а значит, что я сделал Дамблдору одолжение, да? Я был подонком. В любом случае, мне было плевать — я хотел уйти. Трусливо? Да, безусловно. Я бросал друзей и бросал дом под страхом войны, не желая принимать в ней участие. Но я не доверял себе. Я ничего не мог сделать, не мог победить Волдеморта и, самое главное, не хотел этого делать; не хотел рисковать собой. А Джеймс? А Лили? Неужели я ничего им не скажу и оставлю тут умирать? Моё сердце заколотилось при этой мысли. Я не мог этого сделать. Нет, не мог. Я позову их уйти вместе со мной, как только сдам мастерство, — решил я. Они уйдут со мной, если я буду достаточно убедителен, и мы все выживем. Война? Да плевать! Ни Джеймс, ни Лили не были незаменимы, а вот я ими дорожил. Эта мысль успокоила меня. Да, мы уйдём все вместе. Неделю я маялся дурью. Окончательно привёл в порядок дом, купил продуктов на оставшееся время, чтобы не ходить по ресторанам дважды на дню, несколько раз гулял с Царицей, пытаясь вернуть её расположение... Но ей больше полюбилась миссис Харрисон, и это втайне было облегчением: я всё равно планировал снова уйти. Риччи помогал отцу в магазине, пока ещё не ушёл в армию, и иногда мы гуляли по Лондону, вспоминая старые-добрые. Я прибрался на могилах отца и Аманды и рассказал им, как прошли эти два с половиной года. Даже вспомнил о старом хобби, рисовании, и от нечего делать снова взялся за него. Два года я почти не рисовал и растерял хватку. А ведь раньше получалось хорошо... Я решил продолжить, потому что людям ведь нравились художники, да? Буду романтично рисовать портреты своих пассий и строить загадочный вид. В общем, как-то в таком духе и прошла неделя; настало время экзамена.

***

— Экзамен пройдёт следующим образом: мастера боевой магии по всей Англии, которые согласились быть вашими судьями, пройдут небольшую жеребьёвку. Тот из них, кого выберет артефакт, станет вашим оппонентом в дуэли. Впоследствии каждый из судей вынесет вам оценку и общим решением они постановят, достойны ли вы звания мастера. Следующая попытка возможна только через год. Вам всё понятно? — Да, — я кивнул и улыбнулся, маскируя свою нервозность. Итак, значит, никаких строгих критериев, соответственно — оценка от судей полностью субъективная. Меня могут принять, а могут и отвергнуть по любому поводу. Я не знаю, какие мастера решили присутствовать на моей оценке, но на многое надеяться не приходилось — я был никому не известным полукровкой, а не каким-то там наследником с видной фамилией. Короче, всё зависело от моей удачи, а это было очень опасно. В экзамене на подмастерье, по крайней мере, статус давался победителю любого раунда вне зависимости от мнения судей, а тут большую роль играли знакомства. Вообще-то, я знал нескольких мастеров из Англии (встречал заграницей), но какова вероятность, что мне попадётся кто-то из них? Вздохнув, я последовал за куратором и вошёл в открытые им двери. Это был большой зал, даже не так — огромный. В этом помещении длинный дубовый стол с сидящими за ним людьми смотрелся особенно важно; я тем пристальнее вглядывался в их лица, чем ближе подходил, и сердце подскочило к горлу — нехарактерно самому себе я беспокоился о результатах сегодняшнего экзамена. Шаги эхом отскакивали от стен и высоких потолков. Подмастерье я сдал с первого раза; какова вероятность, что и мастерство тоже сдам? Да ещё и в девятнадцать... Не слишком ли я самоуверен, а? Я почти читал этот вопрос на лицах нескольких судей. Их было семь — больше, чем я ожидал, учитывая скромное количество мастеров в одной стране; Англия, конечно, выделялась на этом фоне, как одна из самых сильных магически стран, но и в ней мастеров водилось не так уж много. Шестеро мужчин, одна женщина. С важными, нарочито скучающими лицами и экстравагантными одеждами. Со скептицизмом в глазах и лишь долей вялого интереса. О двоих я мысленно споткнулся. — Итак, имена каждого из судей записаны в артефакт. Случайным образом выберется один из них, с которым кандидат и проведёт дуэль. Разрешено всё, кроме Непростительных. Я старался стоять ровно, но это было непросто под взглядами этих стариканов. Усилием воли я очистил лицо от всяких эмоций и уставился на артефакт: простую железную коробку с тонкой прорезью и странным дымком, что от неё исходил. На наших глазах куратор опустил туда семь белых карточек с именами, и ненадолго артефакт вспыхнул чем-то тёмным, похожим на пламя. Коротко оглядел судей. Трое незнакомцев, ещё двоих я встречал — одного во Франции, другого в Италии... Шестой — мой учитель, Ференц Розье, который улыбнулся мне и одними губами пожелал удачи. А седьмой и последний... — Выбранный судья...— бумажка выпрыгнула из артефакта, оказавшись в руках куратора. Он быстро прошёлся взглядом по тексту и посмотрел на меня, как мне показалось, почти сочувствующе. — Альбус Дамблдор. Мне пиздец.

***

Выглядел я, наверное, презабавно, потому что Дамблдор засмеялся, поднимаясь со своего места, и первым начал разговор: — Рад тебя видеть, мальчик мой, — колокольчик звякнул, а сам он поправил тонкие очки. Дамблдор ни капли не изменился спустя три года. — Как поживаешь? — Замечательно, — мёртво улыбнулся я. Нихуя у меня, блять, не замечательно, мысленно паниковал я. Он меня размажет, он точно меня размажет и ещё похохочет по-старчески, спрашивая, как у меня дела; будет использовать самую изощрённую трансфигурацию и видеть все мои слабые места. Ему, блять, сто лет, не меньше, он победил страшнейшего Тёмного Лорда в дуэли, я ему и в подмётки не гожусь. Ну вот почему мне выпал он? Чем я так согрешил? Какое зло я сделал этому артефакту? Белая полоса закончилась, добро пожаловать на чёрную, да? Пока я думал об этом, мы уже успели занять свои места, друг напротив друга, на расстоянии где-то в тридцать метров. Мой мозг тут же начал подмечать обстановку: зал огромен, но пуст, судьи накрыты барьером, потолки высокие, окон нет, дверь одна... Рано сдаваться, решил я. Очевидно, что я проиграю, но мне нужно показать всё, на что я способен. Я ведь талантливый, да? Я хорош. Я силён. Я достоин быть мастером, я смогу их впечатлить. Читал это про себя, как мантру, пытаясь убедить бьющийся в истерике мозг. — Поклонитесь друг другу, — я держал палочку, окончательно успокоив дрожь в руках. В уме крутились разные стратегии. В бою я был довольно универсален. У меня не было ярковыраженных слабых сторон: я знал много разных заклинаний, имел отличную реакцию и не паниковал в бою. Моя магия была мощной, а её резерв — больше, чем когда-либо. Об этом... По какой-то причине в магическом обществе культивировалась мысль о том, что объём магии — врождённая особенность. Якобы, у одних он больше, у других меньше, и на это никак нельзя повлиять: «всё зависит от твоих родителей» и бла-бла-бла. Эта идея настолько укоренилась в умах магов, что я и сам лишь недавно осознал, какой это бред. Потому что орган, вырабатывающий магию, можно было сравнить с обычными мышцами. Его можно было развить, накачать так сказать, и он будет вырабатывать больше магии; чем меньше маг пользуется магией, тем слабее он будет, и, соответственно, тем меньше магии будет вырабатывать. По этой же причине детям до полового созревания не разрешают много колдовать. Они могут попросту надорвать этот орган и закончить инвалидами-сквибами. Это как обычные маггловские дети, которые ну просто не могут и не должны заниматься тяжёлым спортом и таскать тяжести — иначе пошатнется здоровье. Уже потом, начиная с полового созревания, этот «орган» можно было начать планомерно раскачивать. Таков вариант, конечно же, подходил не всем: наличие большого резерва подразумевает и большой труд, как становление профессиональным маггловским спортсменом, и далеко не каждый маг мог таким похвастаться. Единственное, в чём генетика могла помочь, это предрасположенность: точно так же, как мышцы, резерв увеличивался по-разному у каждого человека — у некоторых быстрее, у других медленнее, но сделать это мог каждый. Вообще-то, я догадывался, кому было выгодно продвигать идею генетики: чистокровные любили превозносить свои магические способности, якобы они превосходили магглорождённых просто по обстоятельствам рождения. Ложь это всё и неправда. У всех магов был плюс-минус одинаковый потенциал. Конечно, больший резерв не подразумевает однозначную победу: неважно, сколько у тебя мышц, важно, как ты ими пользуешься. И я и не сомневался, что Дамблдор умеет пользоваться своей магией. В бою Дамблдор тут же преобразился: из улыбчивого старика в ёбаную машину для убийств. Он атаковал первым и продолжал сыпать заклинаниями, пока я отбивался от него в самую последнюю секунду. Этот обстрел, по ощущениям, длился целую вечность, пока я не попривык и не начал предпринимать что-то в ответ: на три его атаки приходилась одна моя. Поначалу шёл простой обмен чарами и сглазами, пока Дамблдор не начал творить вещи поинтеллигентнее: затруднять мне передвижение по помещению, ограничивать в пространстве, вырывать ебучие булыжники из стен. Он действовал так холодно, так методично, что в какой-то странной манере я успокоился и понял: он просто очередной противник. Дамблдор не был непобедим. Он пользовался теми же тактиками, которые я видел ранее и которым мог противостоять. Он был силён, но он не был богом, а лишь простым человеком — а я знал, как противостоять людям. Прошло, возможно, минуты три, когда я собрался с силами окончательно и начал наступать: наша магия — его огонь и моя вода — мощно столкнулась, едва не вызвав что-то типа магического взрыва. Порывом ветра я рассеял образовавшийся пар и едва успел уклониться от Флиппендо. Ещё он колдовал невербально, как и я, и иногда второй рукой колдовал мелкие беспалочковые заклинания — я тоже так делал, но чуть реже, потому что был слишком занят защитой. По какой-то причине, чем больше времени проходило, тем я был спокойнее: я справлялся, я не был безнадёжен, я, блять, держался в битве с Дамблдором больше двух минут — кто мог этим похвастаться? Кто из присутствующих мастеров мог сделать так же? Ференц? Та скучающая дама с широкополой шляпкой? Усатый мужик? Они, может, и могли, но я — девятнадцатилетний мальчишка — тоже мог. Моё преимущество (или, может, вынужденная мера) было в том, что я больше двигался и, соответственно, легче уклонялся. Я был моложе и мобильнее, но это преимущество тут же разбивалось о то, что Дамблдору и не нужно было уклоняться — он либо разбивал мои заклинания одним сырым порывом магии, как делали многие мастера, либо ставил молниеносный блок. Я чувствовал, как потихоньку истощаю себя, но не мог позволить себе остановиться: атаковал и защищался, двигался и уклонялся, обманывал и попадался в ловушки. Мои атаки всё чаще доставали его, силы почти уравнивались, я не видел ничего, кроме его безэмоционального лица... Пока, в конце концов, он меня не достал.

***

— Дуэль длилась девятнадцать минут и двадцать три секунды, — оповестили меня, когда голова перестала кружиться и я смог встать. Правую руку, в которой я держал палочку, свело от напряжения. В какой-то момент — наверное, минуте где-то на пятнадцатой — Дамблдор обезоружил меня, но я продолжал сражаться, используя беспалочковое колдовство: с каждым методичным взмахом руки посылалась грубая волна магии, менее точная, чем с палочкой, но рабочая, чем я невольно загордился. Я противостоял Дамблдору, величайшему волшебнику двадцатого века, на протяжении двадцати минут. Мне было девятнадцать, и я боролся против него двадцать чёртовых минут; я мог бы победить, будь у меня больше опыта. Я... Это ведь хорошее выступление, да? Я ведь достоин статуса мастера? Да, я проиграл, но кто из присутствующих бы выиграл? Было довольно унизительно — сидеть на полу, пытаясь отдышаться и восстановить равновесие, пока судьи обсуждали мои навыки. — ... признаться, я многого не ожидала, но мальчик великолепно справился. Беспалочковое колдовство в таком возрасте — очень впечатляюще. — ... мы тут не детей талантливых оцениваем, а кандидатов в мастеры. Стоит ли давать статус ребёнку, который «хорош для своего возраста»? — ... он не просто хорош для своего возраста, он силён сам по себе. Кто из нас может похвастаться тем, что так долго противостоял самому Альбусу Дамблдору? — ... Дамблдор победил самого Гниндевальда! — ... не повезло ребёнку с противником, что сказать. Профессор, вы были великолепны! Я отчётливо слышал, как Розье и ещё пара людей меня защищали, но вот Дамблдор молчал. Молясь, чтобы тело не подвело, я стихийной магией стряхнул остатки магии Дамблдора и более-менее устойчиво поднялся на ноги, молча призвав свою палочку с другого конца помещения. Привёл в порядок волосы с одеждой и встал перед судьями, показывая готовность слушать их приговор. Судьи всё ещё спорили: — Это просто нонсенс! Проигрыш не значит, что кандидат недостоин! По такой логике никто из нас не достоин мастерства, поскольку никто из нас бы не победил профессора Дамблдора, так вы все считаете? — Мальчику просто нужно чуть подрасти и попытаться снова, у него отличные задатки. — Если кандидат достоин, то мастерство гарантировано, и мистер Люпин показал себя более чем достойным. Кто ещё может похвастаться тем, что так долго продержался против гения нашего века? — Достоин, достоин... Да вы заладили! Он проиграл, больше и говорить не о чем. Я вот в своё время победил назначенного мастера. — А вашего назначенного мастера звали Альбус Дамблдор? Так, просто интересно. Они спорили и спорили, пока я молча стоял и даже особо не нервничал. Мне казалось, что Дамблдор вот-вот откроет рот и заступится за меня; он ведь всегда был на моей стороне, так? Допустил на учёбу в Хогвартс, зная все риски, не препятствовал моей школьной жизни, делал всё, чтобы я жил, как обычный ребёнок. Я знал, что я заслужил мастерство, и он тоже это знал — я видел это по напряжению, что пробежало по его лицу во время дуэли. Альбус Дамблдор старался меня победить, и это значило в этой ситуации всё. И его слово должно было быть последним. Он был тем, кто сражался со мной, и он был тем, у кого из присутствующих был наибольший авторитет. Да или нет. Да. Прошу, скажи да. Дамблдор открыл рот, одним этим жестом прерывая споры за столом. Я прикипел взглядом к нему, из последних сил скрывая беспокойство. — Мистер Люпин, безусловно, выступил очень достойно, — начал он, и моё сердце быстро-быстро забилось в груди, одновременно польщённое и напуганное... — Но он молод и не дотягивает до всех критериев отбора. Девятнадцать — слишком малый возраст для чего-то столь серьёзного, как звание мастера. ... чтобы тут же застыть. Судьи вокруг закивали, словно тоже так считали всё это время. Словно не спорили так ожесточённо, одними спорами доказывая, что всего я, блять, достоин. Один Ференц Розье вздохнул сожалеюще, но без удивления, и ободряюще мне улыбнулся. Я не улыбнулся в ответ. Мне сейчас что, отказали из-за возраста? Пока я пытался обработать эту мысль и не ебануться от нарастающего разочарования прям тут, судьи принялись вставать и говорить мне прощальные напутствия со снисходительными улыбками: — Подождите пару лет, молодой человек, у вас большой потенциал. — Дамблдор прав, вы слишком поспешили. — Не расстраивайся, Ремус, у тебя много лет жизни впереди. Да я бы вас... Глубоко вздохнув, я постарался поблагодарить каждого за справедливый, блять, суд и попрощаться на хорошей ноте. Ференц похлопал меня по плечу. Женщина кокетливо улыбнулась. Один пожелал сбавить обороты и умерить гордыню. Пидорас ебливый. Дамблдор улыбнулся и спросил: — Расскажешь мне, как прошли эти годы, за чашечкой чая?

***

Конечно, я согласился. Что мне, разораться и уйти, как какая-то драматичная истеричка? Конечно, было обидно и даже унизительно, но я мог смириться с отказом. Знал ведь изначально, что суд несправедлив и шансы получить мастерством малы, да и не сказать, что оно мне так уж нужно: попутешествую ещё годик и вернусь с новыми силами, а дважды Дамблдор мне не попадётся. Наверное. Но, конечно, к тому моменту я был на него слегка обижен. Что ему стоило сказать что-то одобрительное? Я ведь действительно был хорош. Его что, унизило то, с каким трудом ему далась победа? Или же он действительно считал, что я слишком молод? Я не знал, но был искренне расстроен его вердиктом. В здании Ассоциации был камин, через который мы и прошли. «Кабинет Альбуса Дамблдора» — я шагнул в огонь вслед за ним, и мы оказались в Хогвартсе. Давно меня тут не было. Кабинет за это время оброс ещё большим количеством самых странных магических безделушек; он казался мне почти родным. Сколько часов я проводил тут, отвечая на его расспросы? Сколько раз ел предложенные сладости и улыбался благодарно? — Присаживайся, — указал директор на широкий резной стул перед низким столиком. Всё ещё пытаясь отойти от провального экзамена и мысленно утешая себя, я опустился на предложенное место. — Будешь чай? — Нет, но у вас есть лимонные дольки? Три года их не ел, — меня терзало сосущее изнутри чувство, похожее на голод, но не совсем. Так сказывалось магическое истощение, и бороться с ним можно было лишь одним способом: хорошенько поесть и отоспаться, чтобы организм восстановился самостоятельно. Я сильно вымотался в дуэли с Дамблдором. Он в ответ лишь хохотнул и поставил на столик вазочку, тут же надкусив одну дольку. — Ты единственный, кто их ест, когда я предлагаю, — заметил директор. — Это вкусно. Наше взаимодействие с Дамблдором всегда проходило как-то так, без лишней помпезности и игр разума. Он был моим благодетелем, а я не имел привычки искать во всём подвох; директор был ко мне исключительно добр. Да и будет же он в будущем на светлой стороне избранного? Воспринимайте меня бета-версией Гарри Поттера, ага. Я бездумно жевал дольку, даже не морщась от растекающегося по языку кислого вкуса. Дамблдор тем временем сел напротив меня. Сегодня на нём была светло-голубая сверкающая мантия и шапочка, весело свисающая набок. Голубые глаза понимающе моргали над очками-половинками. — Полагаю, ты расстроен, — сказал он мягким, тихим тоном, от которого даже злиться не хотелось. Я невнятно пожал плечами, не желая врать; на какую-то секунду я действительно возненавидел его, пока не отошёл от своего гнева и не решил, что мастерство мне нахуй не надо. — Эти слова дались мне непросто. — Но вы всё равно это сказали, — пробормотал я, даже не пытаясь делать счастливый вид. Зачем, если по мне и так всё понятно? У Дамблдора была странная способность делать из собеседника ребёнка. Сидя перед ним, жуя лимонные дольки и не поднимая глаз, я вновь чувствовал себя тем одиннадцатилетним мальчиком, который смотрел на муравьёв и не понимал, что это за смешной незнакомый старик к нему обращается. Интересно, так у всех или только у меня? — Ты действительно молод, мальчик мой. Молод и очень талантлив, — его голос отдавал странной эмоцией, похожей одновременно на сожаление и горькую ностальгию. — Я знал несколько людей, похожих на тебя, и ни один из них не кончил хорошо. Я поднял хмурый взгляд. С кем, чёрт побери, он меня сравнивает? Я не был каким-то злым, обиженным на мир ребёнком, который решил бы захватить власть и менять мир. Мне нужно было мастерство, чтобы, блять, зарабатывать больше денег — что в этом плохого? — При всём уважении, сэр, я не понимаю. — Я хочу сказать, Ремус, — продолжал он всё так же мягко, — что ты был готов магически, но не морально. Мастерство — вопрос не только в силе, но и в психологии человека. Ты знал, что у каждого мастера есть обязательства перед Ассоциацией? Я моргнул от такой резкой смены настроения. — Какого рода обязательства? — Например, если стране грозит опасность, то мастера Ассоциации обязаны подчиняться Министерству, — начал директор спокойно. — Каждая инновация обязана быть показана и продемонстрирована руководству. Цели мастера не могут идти вразрез с целями руководства, которое, в свою очередь, тесно связано с Министерством. Понимаешь, в чём подвох? Другими словами, я стану солдатиком британского Министерства и не смогу, в случае чего, противостоять его политике. — Звучит хреново, но я и не заделывался в силы сопротивления, — пожал я плечами равнодушно, наверняка звуча, как полный мудак и эгоист. — Я просто уйду из страны. Дамблдор задумчиво хмыкнул, словно действительно обдумывал мои слова. Что мне в нём нравилось, так это то, что он меня не осуждал; я никогда не чувствовал от него никакого негатива, и это было приятно. Мне не нравилось, когда меня осуждают — это быстро злило и ничуть не располагало к человеку. Наверняка директор это осознавал. Его голос звучал понимающе: — Это необычная точка зрения для юноши твоих талантов, — сказал он. — Разве тебе не хочется быть в первых рядах, бороться за своё? Быть героем, которого жаждет мир? Это начало дурно звучать. Я нахмурился, глядя на дольку в своих руках. Это настоящий вопрос или он издевается? Конечно, я не хочу умирать. Не хочу отдавать жизнь за тех, кто этого не оценит... Да и просто не хочу. Я должен жить и жить долго, так счастливо, насколько получится, и не лезть в то, что меня не касается. Я не был тупым солдатиком, лезущим на рожон ради эфемерного всеобщего блага. Мыслей было много, но ответ так и не находился. Видя, что я молчу, Дамблдор продолжил: — Во времена моей молодости был другой Тёмный Лорд. Не берусь сравнивать его с нынешним, но он был страшен. И он был моим близким другом, — я удивлённо моргнул. Такого в его биографии не писали. — Я не хотел с ним сражаться, и всё-таки мне пришлось. — И вы победили, — подытожил я. Кто не знал этой истории? Во многочисленных достижениях Дамблдора первым же пунктом шла победа над Геллертом Гриндевальдом, за которого его и знали по всей Европе. Было мало магов, известных на том же уровне, что он — живых, по крайней мере. — Да, я победил, — тихо согласился он, но таким тоном, словно и сам не верил. — Потому что у меня не было выбора. Либо сражаться, либо потерять всё, что я любил. Я понимал, на что он намекает. Я должен сражаться за своих друзей, находящихся на его, Дамблдора, стороне. Должен сделать то, что предначертано мне выбранными мною же обстоятельствами: учёба на Гриффиндоре, дружба с Джеймсом, моё собственное восхищение директором... Я сам выбрал всё это, и должен был идти дальше по той же дорожке: встать на его сторону и бороться с Волдемортом. Но... Я не хотел. Действительно не хотел. — Извините, сэр. Я не хочу в этом участвовать. Мне было правда жаль. Наверное, я мог бы им помочь, может, внёс бы большой вклад в победу, но отказывался это делать, как последний бездельник и трус. Будь я менее упёртым и самодостаточным, Дамблдор бы меня убедил, но я не сдался. Поднявшись, я сделал шаг назад. — Спасибо за дольки. И за всё, что вы сделали для меня. Взглянув на него с искренним сожалением, я торопливо развернулся и пошёл к камину. Мне просто хотелось уйти домой и укрепиться в мысли, что я ни в чём не виноват, что мой эгоизм полностью здоров и не заслуживает порицания, что я не ублюдок и не... — Это впечатляет, Ремус. Мне показалось, что это говорил совершенно иной человек. Голос прохладный, приятно ровный. Я остановился, испугавшись этой перемены. — Неужели тебя совсем не мучает совесть?

***

Честно говоря, я был тепличным цветочком. Домашний мальчик, редко вступающий в драки или перечащий родителям. Не знаю, почему я таким вырос, но я был слаб перед авторитетом родителя: всегда стремился угодить послушанием или смышлёностью и ненавидел, когда мною были недовольны. При этом я легко взбрыкивал из-под опеки тех, кто казался мне чужим, и редко шёл на поводу у всяких ораторов. Дамблдор легко мог бы стать для меня фигурой отца, будь я уязвимее и младше. Он бы достаточно просто убедил меня уже на предыдущем этапе, надавив на чувство общности; может, я бы действительно задумался и решил попробовать побороться. Но такого не вышло. Я ушёл. То есть, попытался уйти. — О чём вы? — спросил я, похолодев. Когда я встал к нему полубоком, Дамблдор не улыбался. Его лицо казалось каменным, с оттенком неискренней скорби. Он крутил в руках что-то, похожее на камешек, и нагнетающе молчал. Думаю, он делал это специально. Он молчал — я нервничал. Отстранённо я задумался о том, как день, начинающийся так многообещающе, закончился этим. — Мне было интересно, что с тобой станет. Как ты поступишь? Признаешься? Уйдёшь из Хогвартса? Пойдёшь во все тяжкие? — перечислял он, такой спокойный, такой всезнающий... Я боялся дышать. Дамблдор мне улыбнулся, подняв светлые голубые глаза: — Но ты превзошёл все мои ожидания. Продолжил жить, как ни в чём не бывало. Это многое говорит о тебе, мальчик мой. Вы не правы, отчаянно подумал я. Я нелегко это пережил. Я не хотел этого делать, я не хотел... — Думаешь, я не знал? Он всё продолжал давить, и мне хотелось опуститься на пол и заткнуть уши руками. Я не хотел слышать ничего из этого, хотел, чтобы всё оказалось дурным сном и я проснулся в своей кровати, на втором этаже моего дома вдали от людей, где было тихо и красиво. Вместо этого я сидел в кабинете Альбуса Дамблдора и слушал, как он меня уничтожает. Мою личность, мою гордость... Меня. — Тот случай научил меня кое-чему, — доверительно произнёс он, поднимаясь с места. Я очень старался оставаться на месте, и всё же в момент, когда он подошёл ко мне ближе, я почти неосознанно отступил на шаг. Будь там лестница, я бы упал. Остановившись на расстоянии метра, Дамблдор протянул мне руку с тем странным камушком, который крутил в руках всё это время. Он открыл ладонь, и мой рот искривился сам по себе. — Не все монстры — плохие дети. Это не был камушек. Это был зуб. — Иногда монстры бывают похожи на тебя, — Дамблдор мягко, отечески мне улыбнулся.