Желтизна

Мне часто снился снег. Я лежал в нём и смотрел, как с тёмного облачного неба падают снежинки. Падая, они разбивались о моё стальное тело. Почему стальное? Не знаю. Я просто чувствовал себя бездушным. Неживым, словно у меня отняли сердце. Я лежал, коченея в снегу, а снежинки всё падали, падали... Затем они обагрялись алым и превращались в капельки крови. Одна, вторая, и вот на меня лил кровавый дождь. Я лежал не в снегу, а в ошмётках внутренностей; твёрдые частицы под спиной, которые казались мне камнями, оказывались раздробленными костями. На меня заползали пауки — располневшие от сытной еды, крупные, волосатые. Они елозили по мне липкими грязными лапками и везде оставляли следы. Я смотрел в небо и медленно моргал. Затем кровь попадала мне в глаза и я просыпался. Крутя в пальцах зуб — с корнями, крепкий, словно вырывал опытный стоматолог — я невидяще смотрел вниз, на свои колени. Мне казалось, что они дрожали, но вот я моргаю, а они неподвижно согнуты перед столиком. Губы пересохли. Я облизал их, чувствуя, как меня начинает мутить. Молчание длилось... Сколько? Долго. Однозначно долго. Директор лишь попросил меня заново сесть, а затем замолчал, словно говорить должен был я. Может, «о чём вы»? Или «я ни в чём не виноват!»? Или же «простите меня, сэр, я сделаю что угодно!». — С каких пор? — вместо этого спрашиваю я. Сколько лет он хранил этот зуб? Может, он меня обманывает? Может, это тонкая манипуляция, призванная вывести меня на чистую воду? Я быстро понял, что отрицать бесполезно. — С каких пор я знаю? — Я рвано кивнул, и Дамблдор задумчиво продолжил: — Дай подумать... Наверное, с того момента, как увидел тебя на следующее утро. Столько ужаса в этих глазах... Боялся, что я сдам тебя Министерству? Он по-доброму улыбнулся, словно сама идея казалась ему нелепой. — У меня нет привычки выбрасывать полезных людей, — мягко пояснил он. — Одного ты уже убил. Я вздрогнул. Затем нахмурился, уставившись на него исподлобья; ситуация стала вызывать гнев. Я не любил осуждение; ещё больше ненавидел чувствовать вину. Уже давно я для себя решил, что не был виноват в произошедшем — по крайней мере, не больше, чем Сириус. Но Сириус ведь не сидит здесь и не выслушивает бред старика? Значит, и я не должен. («Сириус сражается добровольно», шепнуло подсознание. «А ты трус, собиравшийся бежать. Ты сам вынудил его перейти на такой тон»). — Что дальше? — я враждебно задрал подбородок, переменившись в поведении. — Это произошло лет пять назад. Чем докажете? Что у вас на меня есть, кроме паршивого зуба? Заберите это. Я бросил его на стол. Гулко отскочив от поверхности, зуб закатился под столешницу. Почти неосознанно я проводил его немигающим взглядом. Дамблдор считал, что проведёт меня таким дрянным шантажом? Я не наивный мальчишка, трясущийся при одной мысли об Азкабане. Он меня не проймёт. Не проймёт. Не проймёт. У него не получится — чёрта с два. — Ремус, Ремус, — с сожалением выдохнул директор позади меня. Наверное, ещё и головой покачал. Я не видел его и не хотел оборачиваться. Было легче противостоять человеку, которого я не видел. — Думаешь, в этой школе есть что-то, чего я не знаю? Что-то, что я не могу обернуть в свою пользу? Директор Хогвартса. Победитель Гриндевальда. Член международной конфидерации магов. Один из судей в составе Визенгамота. И... Ремус. Который Люпин. Отца зарубили Редукто в пьяной дуэли. Мать — маггла — бросила семью. Провалил мастерство. Убил человека, когда было тринадцать. Оборотень. Моя жизнь стремительно пролетела перед глазами. — Оборотень, тёмной магией обманувший руководство школы, — медленно начал Дамблдор, словно читал ребёнку сказку. Слова плавно лились мне в уши: — Проник в Хогвартс, как грязный вор. Бродил по лесу в полнолуния, пугая детей. Убил многообещающего зельевара и закончил учёбу, как ни в чём не бывало. Как думаешь, что о тебе напишут в Ежедневном Пророке? Что меня судили всем составом Визенгамота и назначали казнь через поцелуй дементора. Я промолчал. — Пойми, мальчик мой, что за грехи нужно расплачиваться... — Хватит! — оборвал его я. Голос звенел от ярости. Честно говоря, я просто достиг точки кипения. Быстрыми шагами подойдя к Дамблдору, в процессе опрокинув кресло, я сверкнул глазами и ткнул ему в грудь пальцем: — Это вы приняли меня в школу. Это вы заверили меня, что я в безопасности, вы пришли к моему отцу! Я был ребёнком, а вам лет сто, так с хрена ли в произошедшем виноват я? А? Не пытайтесь выставить меня крайним, директор. Остановившись, я тяжело дышал. Мне с трудом давались эти слова — хотелось, словно дитя, просто ударить его и убежать, но я понимал, что это не выход. Мне нужно выбраться. Выбраться из этой ловушки. Столкнувшись с Дамблдором глазами, я усилием воли удержался от вздрагивания. Его лицо было абсолютно пустым. Словно восковая фигура, полная снисходительного спокойствия. Я для него был ничем — капризным ребёнком, пытающимся избежать справедливого наказания. — Человека убил ты, а не я, — просто сказал директор. — А магам не нужен повод, чтобы убить оборотня. Ты плохо кончишь в любом случае, а у меня есть все шансы остаться безнаказанным. Понимаешь, в какой ситуации оказался? Кивни, если да. С пустотой в голове я медленно кивнул. Дамблдор протянул мне лимонную дольку. — А теперь сядь и послушай, что я тебе предлагаю.

***

Итак... Дамблдор не хотел, чтобы я становился частью его команды. Ордена Феникса, как он её назвал. Он хотел для меня кое-чего похуже. — Понимаешь ли, Тёмный Лорд набирает всё больше сторонников, и я сейчас не о чистокровных волшебниках, — объяснял Дамблдор, словно мы были на уроке. Не хватало лишь конспекта и моего участливого вида. — Он ищет сторонников среди других... угнетённых видов. В том числе и оборотней. Я поднял на него спокойный, как у мертвеца, взгляд. Во рту разливался кислый вкус — гнетущее разочарование или лимонная долька? — Хотите, чтобы я... — неохотно начал я, — ... оказался в их числе? — Ты смышлёный юноша, Ремус, — без улыбки сказал Дамблдор. — Да. Мне нужно, чтобы ты стал частью Пожирателей Смерти, принимал участие в их деятельности и доносил о ней мне. Стал моим шпионом, проще говоря. Меня не отпускала одна мысль: почему он так зол на меня? Я ведь тоже ребёнок. Я молод и так отчаянно хочу жить. Почему он делает это со мной? Почему осознанно портит мне жизнь, ставит её под угрозу? Откуда такая ненависть? Ведь раньше он был добр, и он был искренен, я знаю это. Что я сделал не так? Неужели это действительно карма? Я правда виновен в убийстве? Это всё мой грех, вернувшийся бумерангом? — Почему вы делаете это со мной? — проигнорировав его слова, тихо спросил я. — Почему именно я? Меня искренне мучил этот вопрос. Чем я выделился? Я был настолько плох? Он пожалел о том, что принял меня? Что дал мне нормальную жизнь? Директор звучал до боли честно: — В этом нет твоей вины, — эти слова парадоксально утешили меня, отчего мне захотелось рвать на себе волосы. Я влажно моргнул. — Просто ты подходишь, а ради всеобщего блага приходится чем-то жертвовать. У магглов это называется утилитаризм. Когда меньшинством жертвуют ради большинства, слышал о таком? Ты — меньшинство, мальчик мой. Это правда. Никому нет до меня дела. Никто не заплачет, узнав о моей горькой судьбе. Всем плевать на страдания оборотней. Но это не моя вина. Я просто жертва обстоятельств, так? — Но я не смогу, — почти жалобно сказал я. Вновь моргнул, и с ресниц скатилась слезинка — мне было плевать на то, как я выглядел, потому что чувствовал я себя ещё хуже. — Тёмный Лорд раскусит меня при первом же контакте. Я не обману его... Вообще никого не обману. Я не актёр. — Тебе не нужен актёрский талант. У тебя есть кое-что полезнее, — лукаво ответил Дамблдор, указав себе на голову. Видя, что я не понимаю, директор милостиво дал пояснение: — Ты талантливый окклюмент, мальчик мой. Это понадобится при взаимодействии с Волдемортом. Я даже не удивился тому, что он знал. Где я, а где Дамблдор? Тем не менее, я не был убеждён. — Нет, нет, — помотал головой, — этого недостаточно, я не уровня Тёмного Лорда, я... — Ты почти аномально хорош в защите, — прервал меня Дамблдор. — Я пробовал пробить твой щит, но у меня ничего не вышло. На самом деле, без долгой подготовки ни у кого не получится заглянуть тебе в голову. Это очень полезное качество для шпиона. Я уставился на него, и вдруг меня осенило. — Так вот почему? — пробормотал я. — Вот почему я... Неужели хорошие окклюменты настолько редки? — Реже, чем ты думаешь. Всё встало на свои места. В его глазах я был идеальным шпионом: талантливый окклюмент и угнетаемый оборотень, которому не составит особого труда присоединиться к таким же оборотнями, на которого есть компромат и которого легко контролировать путем шантажа. И, на самом деле, он был прав. Я мог справиться с этой работой. Но это не значит, что я хотел. — Могу ли я рассчитывать на тебя? — наконец, спросил меня директор. Он издевался надо мной. Явно издевался. Засмеявшись вслух, чтобы следом тут же шмыгнуть носом, я спросил: — А что, у меня есть выбор? Прошла, по ощущениям, вечность перед тем, как я вышел из кабинета через камин. — Рассматривай это, как возможность очистить свою душу от убийства, — это было последнее, что он мне сказал. Я торопливо вышел в гостиной своего дома, большими, лихорадочными глазами глядя на светлое небо за окном. День. Посмотрел на часы — шесть часов. Рабочий день в отделе транспорта заканчивался в шесть тридцать. Успею. Тут же развернувшись, я проскочил в Министерство и быстрым нетерпеливым шагом направился туда, где обычно добывал себе портключи. Неважно, куда, главное, чтобы поскорее. Очереди не было, как всегда, и я с облегчением прилип к стойке. — Можно мне портключ в другую страну? Любой, какой есть, — не поздоровавшись, тут же спросил я. Наверное, я казался совсем отчаянным, потому что молодая девушка через стойку лишь дежурно спросила: — На чьё имя? — Ремус Люпин, — выдохнул я, и она принялась вручную записывать в журнал... Чтобы остановиться на середине. Нахмурившись, она взглянула на летающий перед ней розовый стикер; пройдясь по нему глазами, она вновь повернулась ко мне: — Сожалею, но на ваше имя записан запрет. Вы не можете покинуть Англию, пока его не снимут. — Запрет? — с ужасом переспросил я. — От кого? Почему? — Это решение кого-то свыше, — скучающе пожала она плечами. — Следующий, пожалуйста. За мной никого не было. — А как его снять? — настойчиво спросил я. — Слушайте, я не знаю, — с нарастающим раздражением ответила девушка. — Пожалуйтесь руководящему, наверное. Я тут ни причём, а вы задерживаете очередь. «За мной никого нет, тупая ты дура», подумал я, но вслух лишь обрывисто пожелал доброго дня и в прострации пошёл обратно к каминами. Заметно медленнее и безынициативнее, чем до этого. Я хотел уйти. Перед Дамблдором изображал смирение, а сам в это время обдумывал, что взять с собой и куда купить портключ — да хоть ебучая Италия, но я отказывался оставаться в этой луже и играть под дудку директора, как тупой безмозглый солдат. Я был слишком независим для этого. Но теперь... Теперь... Не стоило произносить своё настоящее имя, подумал я. Потом понял, что мне бы это не помогло — всё равно требовалось удостоверение личности. Значит, стоило принять оборотное и стащить у кого-то личность... У кого? Как? Оборотное непросто достать. Может, стоило попросить кого-то купить для меня портключ на своё имя? У кого? Я огляделся по сторонам. Везде тусклые, чопорные лица. Работники шли по домам. Редкие визитёры не были приветливы. Может... Конфундус? Нет, слишком опасно, а в Министерстве я бы такого не провернул — закончил бы в Азкабане прежде, чем успел бы наставить палочку. Что мне делать? Куда податься? В Англии оставаться не вариант — Дамблдор уничтожит мою репутацию, если я не буду следовать уговору, и, скорее всего, я стану преступным лицом, персоной нон-грата. Спрятаться от этого можно было бы заграницей, но в том-то, блять, и дело, что выезд мне запретили. Может, аппарацией...? Англия ёбаный остров, понял я и засмеялся вслух в тишине своего дома. Смеялся до тех пор, пока слёзы, утихнувшие было в кабинете директора, не пошли вновь. Сидел, смеялся и плакал, как полоумный. Или как человек, которому грозит судьба похуже смерти.

***

В тот день я заснул рано и, проспав часов двенадцать, проснулся незадолго до рассвета. За окном ещё было темно, а я, по какой-то причине бодрый и энергичный, поднялся на крышу и уставился вдаль. Было прохладно. На мне ещё была одежда, надетая вчера. Волосы растрепались, а в голове было блаженно пусто. Я просидел так с полчаса, плавая в мыслях, которые ещё вчера казались мне тревожными. Медленно обдумывал ситуацию, в которую попал, и размышлял, как из неё выбраться. Я всё ещё могу уйти маггловским путём. Да, точно, почему я об этом вчера не задумывался? Я был слишком напуган и эмоционален, чтобы мыслить здраво, и это сыграло со мной плохую шутку. Пойду в аэропорт и возьму билет, как бы дорого он ни стоил. А, впрочем, какая разница? Использую столько Конфундусов, сколько понадобится. Мне плевать на мораль — мне просто нужно убраться отсюда как можно быстрее. Подальше от Англии, от Тёмного Лорда, от Дамблдора. Осознав это, я поднялся и отряхнул штаны. Затем полез обратно, собираясь быстро собрать вещи и прыгнуть в аэропорт... — Доброе утро, мальчик мой. Держась за крышу, одной ногой внутри, а другой уперевшись в подоконник, я застыл. Затем медленно повернул голову и с пустым лицом уставился на него. Дамблдор улыбался совершенно безобидно. Он заставил меня дать клятву. Я отказал поначалу, категорически не желая сковывать себя подобного рода хернёй: сказал, что готов содействовать и без клятв (ложь, я бы убежал в тот же вечер), но Дамблдор посмотрел в мои неискренние глаза и покачал головой. Сказал, что не доверяет мне достаточно, и был в этом прав; добавил, что это лишь «мера предосторожности», «Не покидать Британию на протяжении, по крайней мере, пяти лет, либо пока Альбус Дамблдор мне не разрешит. Молчать о нашем с ним уговоре, пока Альбус Дамблдор не разрешит говорить. Держать в тайне наши встречи, кроме случаев, в которых Альбус Дамблдор разрешит о них говорить». Я монотонно повторял за ним, зная, что Дамблдор всегда найдёт, как меня прогнуть. Я — ничто, я — пустое место. Оборотень, который сыграет свою роль на его шахматной доске. Это была вторая клятва, которая золотым обручем оплела моё сердце. На секунду я почувствовал, будто задыхаюсь, а внутренности сжимают тиски — они отступили так же быстро, как хмурость стекла с лица директора, сменившись теплом в мою сторону. Изначально он хотел, чтобы я вовсе не мог покинуть страну без разрешения (то есть, бессрочно), но я не был настолько наивен — выторговал чёткие сроки, чтобы не застрять с ним навечно. Дамблдор согласился со скрипом: не был уверен, видать, когда именно закончится война. — Спасибо, Ремус, — сказал он проникновенно, глядя мне в глаза. — Ты многое делаешь для победы Света, и твой труд не останется незамеченным. Мы победим, а ты станешь героем. Я пристально вглядывался в его лицо, выискивая следы обмана, но не нашёл. — Я тоже хочу, чтобы вы кое-что пообещали мне, директор, — сказал я спокойно. Он наклонился, готовый слушать. — Я хочу, чтобы, когда это всё закончится, вы помогли мне. Помогли мне стать голосом оборотней в магическом мире. Чтобы нас... Я сухо сглотнул, не моргая. — Чтобы нас считали разумными. Будь я разумной тварью, я бы не оказался в такой ситуации. Относись общество ко мне, как к человеку, будь у меня свободный доступ к образованию без чьих-либо подачек, я бы не оказался тут, дающим клятву ужаснейшему манипулятору магической Британии. Будь я человеком... Моя жизнь была бы лучше. — Это нелегко сделать, — нейтрально отметил директор. — Я знаю. Поэтому вы должны будете мне помочь.

***

Инструкции были ясны. «В скором времени», мысленно я воспроизводил его слова, «Тёмный Лорд пошлёт своего человека договариваться с оборотнями. Мне неизвестно, когда точно он это сделает, но в кратчайшие сроки ты должен выйти на стаю и стать её частью. Будь убедителен настолько, чтобы тебя сочли своим. Стаей руководит оборотень по имени Фенрир Сивый. Ты знаком с ним». Знаком с ним. Ага. Знаком. Он, блять, и есть причина моего существования в этом мире. Тот, кто сделал меня тем, кто я есть. Чья зараза течёт в моих жилах, делая нас с ним похожими. Мой прародитель, в какой-то степени. Ниже было записано название магазинчика из Лютного. По словам Дамблдора, там работал человек Сивого; мне предстояло найти его и убедить в том, что я примерный оборотень, стать частью его... Стаи? Так выразился Дамблдор? На дворе шесть утра. Я сижу в гостиной и неторопливо подсчитываю риски умереть во время этой авантюры. Для начала я поел. Вчера я неплотно обедал и совершенно не ужинал, поэтому, отойдя от сна, в желудке образовалась чёрная дыра — я всегда ел почти до неприличия много, но, учитывая мою физиологию, никого это не удивляло. Затем полежал на ковре, снова опустошая сердце от тревоги. У меня была одна хорошая привычка: если я оказывался в ситуации, которую не могу изменить, то я переставал подсчитывать недостатки и смотрел только на плюсы. Итак. Какая в этой ситуации выгода? — Я помогу светлой стороне, — вслух подумал я незамедлительно. — Буду героем в какой-то степени. Если Дамблдор выполнит обещание, то сделаю благую для общества... Ну, для оборотней вещь. Если я внедрюсь в стаю, то больше узнаю о своей стороне оборотня. Если внедрюсь к Пожирателям... То... То получу интересный опыт. Посмотрю, насколько в действительности хорош в окклюменции? Ха-ха. Смешно. Очень смешно. Тем не менее, я выбирал решать проблемы, а не лежать и жалеть себя, как тупой неудачник. — Я смогу защитить Джеймса и Лили, — осенило меня. Да, уйти они бы, скорее всего, не согласились — я знал их и понимал, какие они местами идеалистичные. Зато, оставшись здесь, я смогу помогать им напрямую. Я сильный маг, я уберегу их от гибели. Как там они умерли? Я помнил лишь то, что Питер их предаст, а значит, я должен был занять место Питера. Как раз в этот момент, когда я лежал и думал, в окно постучалась сова и скинула на подоконник письмо. Я увидел, что оно было от Джеймса: мелким летящим почерком он приглашал меня к ним с Лили домой, завтра в семь, и подписал, что возражения не принимаются. Должно быть, проснулся в семь утра на работу и черкнул мне пару строк, глотая в перерывах завтрак. «До завтра, приятель». Я улыбнулся буквам, а затем подумал: завтра я поужинаю у своих друзей, а сегодня пойду шпионить в стане самого страшного волшебника этого столетия.

***

Выйти на оборотней было до смешного просто. Для начала, они особо и не скрывались. В Англии на данный момент не шла полноценная охота на оборотней, как бывало раньше: их считали незаконными, «неразумными опасными тварями», но писать доносы на подозрительных соседей было не в ходу. Да, оборотней гнали, но если не высовываться, то вполне можно было жить в далёком уединении. Вообще, все магические существа обычно сбивались в этакие стаи (но мне не нравилось это слово — звучало так, словно мы животные какие-то). Редко можно было увидеть бродячего оборотня или вейлу, а такие, как я — те, кто скрываются и живут жизнью рядового образованного мага — и вовсе были редкостью. Ближе к четырём часам дня, обдумав стратегию поведения и легенду, которую я скормлю Сивому, я накинул отталкивающее и направился в Лютный переулок. Честно говоря, мне было неловко даже ходить туда, но выбора не было — это была единственная наводка, данная мне Дамблдором. До этого я никогда тут не был. Отец, будучи госслужащим и ярым борцом за порядок, всегда остерегал меня от посещения Лютного — говорил, что тут ошивается всякая шваль и отбросы магического общества. Что ж, он оказался прав. — Постой, красавчик! Не желаешь уединиться? — Свежайшие сорта из глубин Запретного леса... — Всего глоток, и ты почувствуешь... Лавка, в которой работал человек Сивого, торговала всякими запрещёнными травами, из которых — чаще всего — изготавливали магические наркотики. Действительно, где ещё мог работать оборотень? Заведение находилось в какой-то дыре даже по меркам Лютного, и искать его пришлось не менее получаса. Честно говоря, я даже не особо нервничал. Происходящее воспринималось, как какой-то унылый квест. Покупателей не было, ровно как и продавца; зайдя, я почувствовал еле уловимый запах трав и затхлости. Постоял пару мгновений, ожидая хоть чего-то, а не дождавшись — направился внутрь. В боковом помещении за прилавком, похожим на кладовку, горел неяркий свет, но даже мой чуткий слух не мог уловить копошение. Смирившись, я направился прямо туда. Половицы от каждого шага издавали тихий скрип. Аккуратно обойдя прилавок, я завернул внутрь и... На меня наставили палочку. — Чего надо, пиздюк?

***

На меня смотрели лихорадочные, широко распахнутые голубые глаза. Растерявшись, пару мгновений я молчал и разглядывал его. Огромный бородатый ирландец со светло-рыжими волосами и прозрачными глазами смотрел в ответ, не моргая и не двигаясь. Он выглядел по-нелепому громоздко в крохотной кладовке, а лестница, на которой стояла одна его нога, казалось, вот-вот рухнет под весом этого кабана. Вблизи я чувствовал от него горький травяной запах — он был его сосредоточением — и тонкий аромат чего-то, что... Я повёл носом. Помню, как впервые столкнулся с оборотнями во Франции. Тогда я не понял, зачем вообще один из них пытался меня обнюхать; момент, когда тот мужик приблизился и вдохнул воздух у шеи, словно мог по запаху определить, кем я являюсь, порядком напряг. Я и после долго этого не понимал, пока Декур не направил в резервацию, где, как оказалось, по-особенному пахли все — я просто не понял этого тогда, ни разу в жизни не контактировав с существами моего же вида. Оборотни друг для друга пахли деревом. Мягкой шерстью ласкового животного. Сухим домом, в который приятно вернуться. То есть, дружелюбные оборотни. — Можно я... — мы не сводили друг с друга глаз. Я неуверенно облизал губу. — Можно обнюхать тебя? До этого момента я не беспокоился, но, стоило озвучить крутившийся в мыслях вопрос, мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Ирландец поднял брови, которые каким-то образом были светлее его рыжих бороды и волос, и некоторое время пялился на меня. Затем он громогласно засмеялся. — Разрешения он спрашивает! — он хохотал, тяжело оперевшись на шкаф, пока я хмуро топтался на пороге. Спрыгнув с лестницы — ступенька разломалась пополам — он хлопнул меня по плечу и засмеялся ещё громче: — Тебе сколько лет, щенок? Уже потом, не спрашивая разрешения, он шумно обнюхал мою шею, настойчиво тычась носом под челюсть. Я невольно отшатнулся от такой тактильности, ударившись затылком о дверной проём. С обветренного лица ирландца не сползала ухмылка. — Пахнешь, как младенец, — Он говорил с сильным акцентом, который получалось лишь чудом понимать. Хотелось заавадить его, убежать с места преступления и забыть этот позор, но усилием воли я успокоился и потёр челюсть — хватка у здоровяка была грубой. Прочистив горло, я открыл рот: — Меня зовут Ремус, — решил начать с вежливости. Вежливость ещё никому не мешала, но по насмешливому выражению лица я понял, что никого этим не впечатлил. Отступать было поздно, поэтому я продолжил: — Я, э-э, искал тебя. — Правда? — без особой инициативы поддержал он диалог. — Да. Я оборотень, как и ты. Если по мне сложно было судить, что я такое — на это намекали лишь шрамы — то вот ирландец был образцовым стереотипным оборотнем. Или викингом. Зато шрамов, как у меня, у него не было: точно так же, как индейские оборотни, он был из тех, кого никогда не ограничивали во время полнолуний. — И откуда же ты такой взялся? Я спокойно встретил его сощуренный взгляд. — Меня обратил некто по имени Фенрир Сивый.

***

После этого он был удивительно немногословен. Лишь попросил меня посидеть в углу, пока он не закончит дела в лавке, и, казалось, полностью обо мне забыл — я просидел так где-то с полчаса, пока он возился в кладовой, и всё это время молча думал о своём. Наконец, уже ближе к пяти, ирландец отряхнул мозолистые руки и подозвал: — Эй, щенок, поднимайся, — он ухмыльнулся под густой бородой, — ты идёшь знакомиться с папашей. Меня чуть не передёрнуло при мысли о Сивом, как о моём отце.... Но если я хотел влиться, то эти импульсы следовало давить на корню. Я беспрепятственно последовал за ним к чёрному выходу, и мы оказались в каком-то странном внутреннем дворике между крохотными жилыми зданиями Лютного. — Аппарировать умеешь? — спросил он, на что я кивнул. — Тогда иди по моему следу. И пространство схлопнулось, забрав его с собой. Честно говоря, я удивился этому. Почему-то мне казалось, что маги из оборотней никудышные, так как доступа к образованию они не имели, но этот казался вполне себе способным. Хотя, может, поэтому ирландец и работал в Лютном? Может, он один из немногих имел какие-то способности? Мне следовало избавиться от этого высокомерия в их отношении. Одним из многих недостатков аппарации было то, что вблизи её легко было отследить — она оставляла мощный магический след в пространстве. Я последовал по нему, без особого труда следуя за ирландцем по пятам; секундная дезориентация, после которой я открыл глаза. Увидел лишь сплошные деревья. Я открыл рот, пытаясь найти пропавшего куда-то здоровяка, но не успел ничего сказать: меня огрели чем-то по затылку, заставляя упасть лицом вниз, едва успев выставить руки. — Ты еба... — тут же отреагировал я, держась за пульсирующий затылок, и кувырком прокатился по склону — кулак приземлился на то место, куда я до этого упал. Ошарашенно посмотрел на ирландца и его руку, скрытую в высокой траве. — За что? Он лишь фыркнул, стряхнув с костяшек налипшие травинки и землю. — Думаешь, всё так просто? Вообще-то, да, думал. Я аккуратно прошёлся пальцами по коже затылка: крови, слава богу, не было, но у меня странно кружилась голова и зрение темнело по краям. Моргнув пару раз, но так и не избавившись от пятен, я раздражённо огрызнулся: — Ты, блять, мог меня убить, будь у меня помягче череп, — исподлобья уставился на него. Хотелось вытащить палочку и наложить хоть какое-то заклинание, которое прояснило сознание, но я не рисковал махать палочкой перед этим дикарём. Упомянутый дикарь насупил кустистые брови: — Говори, кто ты и зачем тебе нужен Сивый. — Да сказал же! Я оборотень, которого он обратил, — начал злиться я. — Мне что, нельзя его увидеть? — Можно, — согласился он. — Но где гарантии, что ты ничего не выкинешь? — Что? И зачем? Я не собираюсь его убивать, я тут не ради мести, — нахмурился я, медленно сев. С каждым движением голова кружилась сильнее — мне точно нужно будет провериться в Мунго. Ёбаный Дамблдор, ёбаный ирландец, ёбаный Сивый. — А зачем тогда? Такие, как ты, к оборотням добровольно не заглядывают. Думаешь, я не видел это тупое выражение на твоём лице? Хуев сноб, — цыкнул он, опустившись на корточки передо мной. Впервые в жизни меня назвали снобом. Ого. — Я такой же оборотень, как и ты, — я уставился на него, упорно не отводя взгляд. — И я имею право на стаю. Кажется, это были правильные слова. Ирландец молча поднял брови, сосредоточенно над чем-то раздумывая, а затем рывком поднялся и протянул мне руку — сухую от земли, твёрдую и мозолистую. Я принял её, всё ещё пытаясь оправиться от удара по голове. Поняв, что лёд тронулся, я спросил: — Как тебя зовут? Жестом подсказать следовать за ним, ирландец ответил: — Фенн. Там, куда он меня привёл, не было поселения, как я себе это представлял. Услышав слово «коммуна оборотней», надумал себе полноценную деревушку — может, не слишком большую, но что-то, что хотя бы отдалённо можно назвать поселением. На самом деле дом был только один, и то больше смахивал на хижину. Он находился неглубоко в лесу, на поляне со срубленными или поваленными деревьями; рядом с хижиной был небольшой сарай, дверь в который была приоткрыта. Я настороженно следовал за Фенном. Он трижды ударил кулаком по двери в хижину — я даже мысленно не мог бы сказать, что он «постучался» — и скрестил руки на груди, ожидая. Покрутил головой, повздыхал, потоптал ногой... Наконец, не выдержав, он хлопнул дверью о стену и грузно зашагал внутрь. — Открывай, старый пень! — Фенн крикнул, а сам в это время, не разуваясь, двинулся вглубь. Удивлённо вскинув брови, я тоже зашёл в хижину. Первое, что бросилось в глаза — везде были расставлены клыки, мех и рога: останки от крупных диких животных, насколько я мог заметить. На входной двери висела шкура, похожая на медвежью, а в проёме между парадной и гостиной грозно нависали оленьи рога. Сам интерьер был обычным: может, менее ухоженным, чем дом добропорядочной британской домохозяйки, но жить в нём было можно. Я коротко огляделся по сторонам, отметив разводы на стёклах и неаккуратную мебель. Вновь дало о себе знать внутреннее высокомерие: «как ещё мог жить оборотень?». Если я планировал в будущем сражаться за права себеподобных, то следовало бы перестать так о них думать. В спальне на грубо сколоченной кровати лежал мужчина и хлебал что-то из сомнительного на вид бутыля. — К тебе гость, — громогласно произнёс Фенн, пнул мужчину по голени массивным сапогом и развернулся. — Дальше давайте сами. Я проследил за ним взглядом, рассеяно потирая пульсирующую точку на затылке. Затем перевёл взгляд на обитателя хижины. Так вот ты каков, Фенрир Сивый. Честно говоря, он выглядел... довольно обычным. Слегка заросший мужик диковатой наружности, но если побрить, причесать и умыть, то он бы казался вполне себе пристойным. Может, даже приятным. Я обратил внимание на шрамы на его лице и открытых частях тела: такие же, как у меня. Если знать, на что обращать внимание, шрамы оборотней всегда выделялись. В конце концов, они появлялись в особых обстоятельствах: нанесённые в теле оборотня его же когтями, а затем наполовину зажившие после обратного превращения — свести их тоже было невероятно сложно, скорее даже невозможно, потому что раны, нанесённые магическим животным, так просто не сходят. Если бы люди знали, как их различать, меня и других оборотней бы давно разоблачили. У Фенна их не было, а вот у Сивого — да, ещё как. Я знал, что это означает. — Ну и кто ты такой? — хрипло донеслось от него. Кровать скрипнула, когда Сивый грузно, сгорбив сильные мышцы спины, сел. По какой-то причине встреченные мною оборотни чаще были громоздкими, чем нет: так уж была устроена ликантропия, что обращение требовало от организма уйму сил, которые он копил на протяжении лунного цикла, вследствие чего оборотни много ели. Очень. Многие недооценивают то, что переживает тело, когда регулярно, на дюжину часов, полностью себя перестраивает. Возвращаясь в человеческую форму, человек, по сути, был полностью обновлён — я не раз замечал, как с меня сползали мелкие ранки после полнолуний. Как будто организм сбрасывал кожу, точно змея после линьки. Вдобавок, у большинства ликантропов была хорошо проявлена физическая сторона жизни: они были энергичны, любили двигаться и заниматься спортом... Положительных сторон у ликантропии было не так уж и много, но в дуэлях улучшенная реакция мне точно не мешала. ... Я говорил обо всём этом уверенно, но, на самом деле, большинство своих умозаключений об оборотнях были моими же догадками, основанными на логике и личных наблюдениях. Кто знает, вдруг какой-нибудь добрый самаритянин однажды возьмётся за это всерьёз и научно докажет, что я несу хуйню. Итак, на меня смотрел Сивый. Сивый, осознанно едва не убивший четырёхлетнего ребёнка. Сивый, живший в этой халупе, ненавистный и презираемый обществом. Сивый, на теле которого были такие же шрамы, как и у меня. Я смотрел на него без улыбки с добрую дюжину секунд, а затем ответил: — Ремус Люпин. Я не раз представлял себе эту встречу. Думал, как бы отреагировал, какие чувства испытал... На ум всегда приходило брезгливое отвращение или даже ненависть — я не испытывал её в обычной жизни, но как мне положено отнестись к нему при встрече лицом к лицу? Должен ли я ненавидеть его или бояться? Желать мести за порушенную жизнь? Я нередко думал об этом, но никогда, никогда наше знакомство не проходило в таких обстоятельствах. — Люпин, говоришь? — сипло протянул Фенрир, глядя на меня из-под спутанных волос. Отложил полупустую бутыль на тумбочку; на загорелой вытянутой руке проявился чёткий контур мышц. Под неухоженными ногтями пряталась грязь. — Мы знакомы? Невольно я улыбнулся — обнажив зубы — этому вопросу. Знакомы, ага? В углу стоял крепкий на вид стул, который я небрежно пододвинул к себе и сел; наклонился, уперев локти в колени, и уставился на Фенрира в упор. Он выглядел индифферентным, но хмель потихоньку ускользал из тёмно-зелёных вблизи глаз. Метаболизм оборотня. Опьянение добывалось нелегко и длилось недолго. — Не помнишь? — я наклонил голову. Напряжение между нами было осязаемо. — Шестьдесят пятый год, симпатичный домишко в глуши лондонского пригорода... — Допиздевшийся министеришка, — добавил он низким басом, улыбаясь, как серийные убийцы по ту сторону телевидения. Я откинулся на стуле, глядя на него расслабленно. Мне казалось, я понял, что говорить и что делать: психологический портрет вырисовывался с каждым его жестом, с каждой мимической морщинкой и наклоном головы. Сивый был проще, намного проще Дамблдора — поняв это, я подумал, что не могу проебаться и тут. — Да. Я его сын, — кивнул я. — Отец рассказывал о тебе. Ложь. Первая из многих. — И что же твой отец обо мне рассказывал? — нарочито расслабленно спросил Фенрир, но я знал: одно неосторожное слово и он накинется на меня, словно бешеный пёс. Так же, как у Фенна, у него был акцент: что-то неуловимо шотландское, делающей его речь отрывистой и резкой. — О том, какой ты мерзкий, дикий... Неразумный, — перечислял я спокойно, размеренно, и на последнем слове лицо Фенрира исказилось. В точку. Наклонившись заново к нему, я поймал его взгляд и немигающе продолжил: — Он говорил мне это, пока надевал цепь на мою ногу и запирал подвал. Видишь шрамы на моём лице? Я раздирал себя, заключённый в клетке три метра под землёй. Раз за разом, снова и снова — на протяжении десяти лет. На моём теле навсегда остались следы того, на что меня обрёк мой отец. С тобой ведь произошло то же самое, я вижу. Вижу потаённую злобу на твоём лице и обиду, которой пропитана каждая клеточка твоего тела. — Он выпускал меня вечером следующего дня, когда был уверен, что я не заражу его, — мой голос был тихим, одиноким, ровным. В нём не было ненависти или жажды мести — лишь голая констатация ложных фактов. — Говорил, как уродливо моё лицо и мои шрамы. Говорил, что я — позор. Что если обо мне узнают, его жизнь будет разрушена. Каждый мускул моего тела контролировался. Я не позволял себе лишний раз моргнуть или облизнуть сохнущие губы. — Потом он шёл на работу и оставлял меня с запертыми дверями, — мышка перебежала из одного угла в другой. — Шёл улыбаться людям и притворяться приличным членом общества. Молчал о том, что его бросила жена, а дома готовил ужин и говорил, что это моя вина. Что ему следовало бы бросить меня таким же отродьям, каким я сам стал, и забыть о моём существовании. Апатичное лицо Лайелла мелькнуло у меня перед глазами. Он действительно сказал мне это однажды. Я доставал его тем, как хочу проводить полнолуния не в подвале, и... Дайте подумать, что он тогда мне ответил? «Если хочешь жить, как оборотень, то я могу тебе это устроить». Мне даже не нужно было особо выдумывать. Лишь приукрасить. — Он умер два года назад. Фенрир, сидевший всё это время молча, наконец-то решил подняться. Его обезображенное шрамами лицо выглядело особенно устрашающе с моего ракурса; в полный рост он был лишь чуточку менее внушительным, чем Фенн. Но Фенна смягчали рыжие волосы и смешные усы, тогда как Фенрир, с его злыми глазами и небрежными тёмными патлами, казался опаснее. Подойдя ко мне, расслабленно откинувшемуся на стуле, он болезненно зацепил пальцами челюсть. Я безбоязненно смотрел наверх, на мрачное лицо. Задел за живое, а? — Зачем. Ты. Пришёл? — чуть ли не по слогам выговорил он, свирепо глядя на меня. Бедный, бедный Фенрир. Тебя тоже подавляли, тоже принижали; кто это был — отец, мать, воспитательница в приюте для цирковых уродов, как ты? Твой волк, бешеный, такой же как ты, обезобразил тебя настолько, что ни одна приличная девушка и на метр бы не подошла. Всю жизнь снобисткие маги звали тебя неразумным отродьем, а ты мстил, лишь подтверждая их слова. Ты дикий озлобленный пёс, мстящий всему магическому миру за то, как с тобой обошлись в детстве и юности. Встретив его взгляд, я легко, не меняя тона, ответил: — Я хочу мести. Я встану за твоим плечом, вместе мы натворим дел, а затем я брошу тебя на съедение животным покрупнее.