Желтизна

Обдумывая свою линию поведения в стане оборотней, я тут же осознал один прискорбный факт: тот, кем я являлся всю свою жизнь, никогда бы не стал для оборотней товарищем. Я жил слишком хорошо. Выучился едва ли не в лучшей европейской школе, жил в уютном двухэтажном домишке и наслаждался любовью своего окружения. Легально получил статус подмастерья, встречался с красивыми женщинами и мужчинами, загорал на пляжах и целовался в клубах. Я был золотым ребёнком, если так посмотреть со стороны. Кому какое дело до того, что я испытывал внутри? Важна лишь моя приличная одежда и приятный вид, чтобы оборотни, угнетаемые всю осознанную жизнь, мгновенно решили: я им не принадлежу. По сути, они были бы правы. Я жил жизнью человека, а не оборотня. Значит, мне нужно было в духе убедительных политиков чуть... подкорректировать свою биографию. Детство у меня было не сносное, вовсе нет! Лайелл Люпин обезумел после ухода жены и мести Сивого, а свою злость обрушил на бедного несчастного меня! Эту деталь было не так уж сложно продумать: моя жизнь с отцом не была сказкой, как бы старательно я ни убеждал себя в обратном. Нужно было вспомнить вещи, которые он иногда себе позволял, и возвести всё в абсолют. У многих оборотней было трудное детство. В конце концов, врождённая ликантропия была очень редкой — это было проклятие, которое друг другу передавали оборотни (я, например, рождённого оборотня вообще не встречал). А это значило, что почти каждый ликантроп когда-то был человеком: может, и вовсе родился в любящей семье, а затем пришла ликантропия и переменила всё. А обращённые детишки, как я? Как часто от них отказывались родители? Скитались ли они по улицам? Гнали ли их «приличные» маги? Если я хотел добиться солидарности между нами, значит, следовало быть на них похожими, а значит — никакого счастливого детства, никакой любви. Итак, абьюзивный отец и бросившая меня мать. Потом появилась мачеха, да-да! Но она была магглой, а отец так меня стыдился, что отсылал подальше и приказывал не возвращаться на каникулы. Он наслаждался любовью глупой женщины и прятал меня, как постыдный секрет, а потом — бам! Его убили. Я испытал свободу от его тирании, мысленно подвёл я. А дальше? Образование, точно... Ну, конечно, образование я получил, но большой ценой: Альбус Дамблдор, манипулятивная корыстная шваль, сделал это из дурных побуждений. Я ненавидел каждую секунду пребывания в Хогвартсе, как ненавидел всех лицемерных снобов, которые там учились: каждый день они здоровались со мной и улыбались, а затем — кричали и радовались убийству моих сородичей. Я едва выдержал минимальные пять лет и ушёл из страны, потому что ненавидел это лицемерное общество. Затем ко мне пришло осознание, что ни одна страна не воздавала должное таким, как я: отовсюду нас гнали, вырезали, загоняли в резервации... Нигде не было счастья для оборотней. Вернувшись домой, я был один: без дома, без семьи, без стаи. И пошёл к единственному, о ком знал; к единственному оборотню, которого так ненавидел мой отец; к тому, кто сделал меня таким и кто должен был обо мне позаботиться. К Фенриру Сивому. Смешно, но, придумывая всё, я не забывал записывать на бумаге: нужно было досконально выучить свою легенду, чтобы убедительно её продать. Соврать была не проблема, но я достаточно насмотрелся шпионских фильмов, чтобы понимать: малейшее несоответствие — и я труп. Чем больше я для себя это повторял, тем сильнее путались в голове воспоминания: я так тщательно перемешал правду и ложь, что истина во всём этом однородном месиве стала неотличимой. Уже благодаря этому я знал, что легенда убедительна; как говорится, лучшая ложь — та, что тесно переплетена с правдой. Итак, предыстория была готова. Теперь мне нужно было начертить план того, каким образом я стану не просто своим, но ещё и уважаемым, важным; если я хотел по-настоящему проникнуть к Пожирателям, значит, следовало стать кем-то и среди оборотней. И если до этого я планировал выпячивать свою сторону несчастного угнетённого ликантропа, то теперь следовало давить на свою роль в обществе. Ведь, в конце концов, я был успешен: отличное образование, море знакомств и не совсем уж посредственные — несмотря на отсутствие официального мастерства — способности. Мне нужно было объединить все эти качества и дать понять, что со мной нужно считаться, что я полезен, а значит и быть в верхах заслуживаю. «Я как вы, просто чуточку успешнее обманул тупых волшебников» — вот, что я планировал им впаривать.

***

Первая часть началась успешно. Я не обнадёживал себя, думая, что Сивый преисполнился ко мне привязанностью и уже надумал возвысить над остальными, но, по крайней мере, он меня не прогнал — это уже что-то да значило. Лишь повертел туда-сюда голову, вглядываясь в меня пытливо, и, чему-то хмыкнув, плюхнулся обратно на развороченную постель. — И что, мне тебя, бедного-несчастного, пожалеть, типа, надо? — спросил он, вновь потянувшись к тумбочке, но на этот раз за сигаретами. Я поморщился, учуяв запашок. Как он, оборотень, мог курить сигареты? Сивый — я коротко оглядел комнату — вообще не казался трезвенником. — Да нет, — я пожал плечами. — Мне просто некуда идти. — Я те не апостол, — Фенрир выдохнул дым в приоткрытое окно. — Ни к чему святому тебя не приведу, пиздюк. Вали назад в свою сладкую жизнь и не высовывайся. — Ты меня слушал вообще? — я огорчённо стукнул носком туфли о ножку кровати, привлекая к себе внимание. — Мне нечем, блять, заняться. Мой папаша сдох, но это не значит, что я сразу нашёл место в жизни и живу теперь припеваючи. Я оборотень, понял? Оборотень, а не человек. — Выглядишь, как образцовый сноб, — фыркнул Сивый. Я закатил глаза. Ну любил я хорошо одеваться, что с того? Посмотрел бы Сивый на Люциуса и не пиздел мне всякую чушь. — Если я умыт и причёсан, это ещё не значит, что меня не назовут заразным дикарём, — это было самое мягкое из оскорблений, которые я слышал из уст Альфарда, того ещё поэта. Когда дело касалось оборотней и гоблинов, в нём открывалось второе дыхание. — Слушай, я не собираюсь тебе навязываться, если ты настолько против, но... Тяжело нахмурившись, я понизил голос: — Ты меня обратил. Возьми за меня ответственность. Почему я звучал, как ребёнок любовницы, выпрашивающий у блудного папаши алименты? В любом случае, Фенрир помрачнел. Курил, оперевшись всем телом о стену, и сощуренными зенками наблюдал за мной. Не знаю, может, сомнительно было просить об ответственности у человека, убивающего детей, но если я правильно понял, стая — как и оборотни в целом — для Сивого значила многое. Скорее всего, до неё он не имел ничего. Сиротка, получивший семью, будет отчаянно за неё цепляться, но и стать её частью было непросто... Я напряжённо ждал ответ. — Хорошо, — сказал, наконец, он. — Давай попробуем. Накосячишь — выгоним сразу, понял? — Понял, — я расслабленно выдохнул, не забыв проявить должный энтузиазм. Затем коротко задумался и спросил: — А где, собственно, стая? Вот тут была самая интересная часть: в чём, собственно, состояла «стая»? Это не было поселение, как я думал в самом начале, но даже тесную связь члены стаи не хранили — запросто могли не видеться неделями. Чаще всего, конечно, они жили недалеко и помогали друг другу, чем могут, но это не было одной большой семьёй, как можно было себе представить. Их всех объединяло одно: полнолуния, которые они всегда проводили вместе. У всех был небольшой магический маячок на себе, с помощью которого глава стаи — в этом случае Сивый — звал их на общий сбор. Это не было обязательным пунктом, просто по умолчанию полнолуние проводилось вместе: так было, во-первых, безопаснее, а во-вторых — укреплялись узы. Фенрир рассказал мне, как в ночь полнолуния они оказывались в лесу все вместе, проводили время друг с другом, а затем обращались и дальше веселились, но уже в облике животных. Если ликантроп питал приязнь к другому человеку в человеческом облике, то в животном они считали друг друга стаей и все вместе охотились на дичь. Он не вдавался в подробности, сказав, что я всё увижу сам, но момент казался до ужаса... интимным. Я не знал, насколько комфортно для меня будет его разделить, но обещал себе потерпеть в случае чего. В целом, по словам Фенрира, в стае было оборотней под тридцать-сорок; «сам не считал», признался он, пожав плечами, и я едва подавил закатывание глаз. Вожак он или кто? В целом, никакого волшебного «посвящения» не произошло и жизнь моя кардинально не изменилась; мы лишь договорились держаться на связи благодаря маячку, который он сосредоточенно наколдовал мне на плече, и говорить, если что-то произойдёт. — Следующее полнолуние проведём вместе, — ухмыльнулся он, и я даже как-то испугался. Звучало как угроза. На мой вопрос, а чем в Лютном занимается Фенн, Сивый небрежно пояснил, что это его — Фенна — независимый бизнес, с которым ему помогают товарищи по стае. Бывало, что полнолуния они проводили в волшебных лесах (а в Британии, слава Богу, был не только Запретный лес), а там бывало всякое, что Фенн собирал и продавал, а ещё — выращивал у себя на плантациях. Фенн мне казался кем-то вроде правой руки Фенрира, но оказалось ровно наоборот: рыжий верзила в стае был слегка отстранён и приходил лишь изредка. Сивый был этим недоволен, даже в разговоре со мной, а вот я обрадовался: если бы Фенн был близок с Фенриром, это бы говорило о нём не самое лучшее. Остальных я пока не встретил, но полнолуние... Полнолуние было через четыре дня. Я думал о том, на что это будет похоже — моё первое совместное полнолуние. Ей-богу, первый секс был менее волнительным, чем эта херня. (Примут ли они меня?).

***

В тот день я вернулся домой в девять, сразу после того как закончил говорить с Фенриром, и это было облегчением — снять с себя маску по-юношески обозлённого на мир оборотня и вновь стать собой. Ремусом Люпином, который жил свою сладкую жизнь и не собирался в ней ничего менять. Вообще-то... Даже если с оборотнями ничего бы не вышло, это не было бы так уж плохо — в конце концов, я давал Дамблдору клятву не уходить из страны, а не подчиняться всем его прихотям. Может, просто саботировать процесс и сказать, что ничего не вышло? Старался, да не получилось... Это ведь будет не моя вина, так? Проблема была в том, что я не знал, на что способен Дамблдор. Моё представление о нём перевернулось на сто восемьдесят градусов ещё вчера, и из щедрого старичка он стал по-настоящему опасным хладнокровным человеком. Если он говорил, что сдаст меня Министерству в случае неповиновения, то я почти мог поверить, что он это сделает — ему ведь ничего не мешает закрывать глаза на смерть Северуса Снейпа. Какая ему, в сущности, выгода с моего заключения? Поднять репутацию, типа, вот, смотрите, я борюсь за общественную безопасность? Сомнительно, но и отвергать этот вариант не стоит — хорошая репутация нужна всем. И... Что ещё? Что ещё ему нужно? Я не знал, как он мыслит. Директору было под сто лет, он был многим умнее и продуманнее меня; я не был глуп, но Альбус Дамблдор находился на другом уровне. Я поймал себя на мысли, что боюсь его. — Господи, — засмеявшись вслух, я через несколько секунд разом смолк и спрятал голову в руках. Потому что этот страх не был беспричинным. Альбус Дамблдор внушал ужас даже внешним видом, таким по-детски нелепым на контрасте с его личностью. Меня пугало то, как искусно он надевал маску доброты и всепрощения, а за закрытыми дверями с лёгкостью манипулировал такими как я. Он был намного страшнее Волдеморта, каким бы последний ни оказался — по крайней мере, от него я знал, что ожидать. Альбус Дамблдор? Я даже не был в курсе, что мне следовало его бояться. Меня раздражало то, что он был прав в моём отношении. В моменте меня разозлило то, с каким обвинением в мою сторону он выражался, но... Перекрутив сцену с его стороны, я осознал, каким неблагодарным ублюдком выглядел в его глазах. Он дал мне возможность учиться. Допустил меня, обустроил для меня все условия, даже посадил ебучую Иву для того, чтобы я мог быть в безопасности; он был добр настолько, что, честно говоря, я бы не отплатил ему и за всю жизнь. Итак... Чем же ответил я? Ха-ха. Убил однокурсника. И сколько бы я, неисправимый эгоист, ни убеждал себя в своей невиновности, виновен был я. Не Сириус, обманувший Северуса, не Северус, попавшийся в ловушку... Виноват был исключительно я, вообразивший себя самым умным; испытывающий к себе бесконечную жалость по поводу того, что, будучи оборотнем, не мог жить спокойно; осознанно нарушивший все правила, заданные не просто так. Остальные были детьми. Я не был ребёнком, и я был виноват. У меня были смешанные эмоции всё это время. Поначалу я чувствовал вину, сильную настолько, что хотелось бесконечно плакать от стыда; затем убедил себя в том, что не виноват, что мне было мало лет, что это всё подстроил Сириус... А затем настало безразличие. Я просто радовался тому, что это закончилось, и жил, задвинув это воспоминание в дальний ящик. Я не любил чувствовать себя жертвой, но в этой ситуации хотел ей быть. Ведь это означало, что я невинен, что крови на руках у меня нет. С приходом Дамблдора я пережил это заново. Стыд, едва увидев зуб, затем гнев и отрицание, когда он меня обвинял... Равнодушное выполнение задачи, которую он мне поручил. Я переживал все этапы принятия заново, но так и не проработал последнее: само, собственно, принятие. Почему я согласился на условия Дамблдора? Почему так сильно запаниковал, что не мог мыслить рационально? Почему покорно повторял за ним, добровольно окутывая себя клятвой? Промотав назад, я понял, что причин было несколько, но самая большая... Мне было удобно наконец-то почувствовать себя жертвой. Настоящей жертвой, а не фальшивой, как тогда, на третьем курсе; я наконец-то мог состроить страдальческий вид и принять навязанные мне условия, мысленно назвав это «кармой». Карма за убийство. За обман. За лицемерие. Дамблдор просто поймал меня в удобный момент, нет, он создал этот момент. Он грамотно сыграл на моём отрицании, на стыде и гневе, а затем впихнул мне в руки обязательства и назвал это отмаливанием грехов, словно я был никудышным верующим, который пришёл к Отцу исповедоваться. Я не хотел отмаливать грехи. Я мог чувствовать вину, но это не значило, что я хотел страдать; я осознал это слишком поздно — сердце уже билось в такт клятве.

***

Итак, покинуть острова я пока не мог, а на них меня поджидал директор и его грамотный шантаж. Что мне оставалось делать? Первое — послать Дамблдора нахуй и запереться дома, ничего не делая и никуда не выходя. Тут два варианта: либо он оставит меня в покое и я просижу в подвале года два до конца войны (сомнительно), либо на второй день за мной придёт отряд авроров и разъебёт домик в щепки (более вероятно). Соответственно, эта мысль отметалась, хотя запереться казалось мне очень заманчивой идеей. Второе... Ну, следовать воле Дамблдора и выполнять свою работу шпиона добросовестно. Тут, опять же, два варианта: либо я всё сделаю успешно и стану героем войны (ещё более сомнительно), либо крупно проебусь на каком-то из этапов и, ещё раз, окончу дни в Азкабане, как Пожиратель (ещё более вероятно). Азкабан, Азкабан, Азкабан — куда бы я ни повернул голову, он там маячил. Заебал уже. Итак, ни до чего путного я пока не додумался. Бежать не вариант, оставаться тоже, подчинение, неподчинение... Всё было рисковым, либо просто унизительным. Я не уставал ненавидеть себя за то, что дал эту ёбаную клятву — следовало дать Дамблдору отпор и убежать в тот же момент. Стал бы он применять силу, чтобы меня остановить? Сомнительно, но возможно. В любом случае, об этом думать было поздно. Я уже всё проебал, пока варился в котле самобичевания. Соответственно, единственное, что мне оставалось — играть по правилам, но действовать по-своему. Я действовал исключительно себе во благо, и это никогда бы не поменялось. Дамблдор хочет, чтобы я внедрился к Пожирателям? Отлично, но никто не говорил, что я обязан работать на него. Может, мне вообще там понравится. (А вот это уже звучало, как самовнушение). Мне нужно было просто потерпеть. Даже не пять лет, как думал Дамблдор, а всего два — война ведь закончится где-то в восемьдесят первом, да? Я помнил, что Гарри был год, когда его подкинули родственникам; пока Поттеры поженятся, забеременеют, родят и выростят ребёнка, пройдет как минимум года два. Значит, восемьдесят первый. С другой стороны — а кто сказал, что с моими действиями всё пойдёт, как надо? Я ведь хотел защитить Лили с Джеймсом, а значит, их ребёнок может не сыграть ту роль, которую должен был. Мне было страшно от одной мысли: вдруг из-за меня война продлится дольше? Или Пожиратели победят? Ошибки, которые я совершал из чистого инфантилизма, вместе сформировали одну большую, глубокую яму, из которой я теперь не знал, как выбраться. Мне не следовало желать свободы. Мне не следовало пытаться разобраться в себе, не следовало так легкомысленно относиться к волку... Не следовало, блять, убивать Северуса Снейпа. На следующий же день я, состроив беззаботный вид, пошёл на новоселье к Поттерам. По словам Джеймса, съехались они вот буквально с неделю назад и уже планировали свадьбу. Меня немного пугало то, как рано они вступали в брак и строили семью, но... Не всем же быть такими, как я? Джеймс был влюблён в Лили с первого курса, а в отношениях они были вот уже три года. В это время женились рано, поэтому Поттеры никого не удивляли. Подумав об этом, я не был уверен, что сам бы смог так рано жениться. Смог бы я вообще сформировать любящую семью? Иногда я до сих пор чувствовал себя ребёнком, которому родители не додали любви, а с таким самоощущением своих детей лучше не заделывать — вырастут такими же обделёнными и жадными до любви, как и я. А ещё я был оборотнем. Об этом тоже нельзя было забывать. Но я был рад за Лили с Джеймсом. Они казались парой, созданной на небесах: Джеймс был беззастенчиво любвеобилен и тактилен в её отношении, а Лили, пусть и сдержаннее него, вовсе не казалась равнодушной — дарила мимолётные улыбки и кокетливый флирт. Мне было бы неловко, не будь я так за них рад. — ...Грюм — пиздецки стрёмный мужик. Я как-то подошёл к нему сзади, хотел что-то спросить, а он ёбнул меня посохом. Даже без заклинания! Просто ударил по голове! А потом сказал, что я сам виноват, так пугать людей. Старый козёл, ему слишком много позволяют. — Грюм? Аластор? Рыжий такой, да? — распалённый от гневных воспоминаний Джеймс кивнул, а я широко и с узнаванием улыбнулся: — Помню его! Мы с ним болтали на приёме у Слагги, когда я ещё думал идти в авроры. Крутой мужик. — Всё ещё не понимаю, зачем ты ходил на эти тупые приёмы, — закатил глаза Джеймс, полулёжа на кресле, пока я сидел на удобнейшем диване. — Это было интересно, — пожал я плечами, делая глоток апельсинового сока. — Да и не только я туда ходил, да, Лили? — Джеймсу невдомёк, насколько полезно это было для нас, — беззлобно отметила Лили. О наивной избалованности Джеймса знали все. Он вырос поздним, желанным ребёнком пожилой богатой пары, и детство, по его же словам, у него было беззаботным. Да и видно по нему было, насколько жизнь лелеяла Джеймса: он был счастливым человеком с высокой самооценкой и, порой, чрезмерной капризностью мальчика, который не знал об истинной цене вещей. Честно говоря, в этом плане они с Лили, которая всю жизнь получала особое отношение от окружающих, были похожи. Красивые, любимые, счастливые — пара, созданная на небесах, говорю же. Тем не менее, они вовсе не были неприятными (если, конечно, не слишком сильно завидовать). — Жаль, всё-таки, что ты не стал аврором, — завёл Джеймс любимую шарманку, на что глаза шутливо закатил уже я. — Ну уж нет, — недоверчиво усмехнулся я. — Думаешь, я не слышал, что у вас тут происходит? Они оба тяжело вздохнули. Знали бы они, в какое дерьмо я вляпался, и жалеть бы принялись меня, но я молчал — это казалось постыдным секретом. Пил апельсиновый сок и обменивался беззаботными колкостями, ничем не выдавая, в какой пизде оказался вчера и чем вообще по жизни занимаюсь. Я ведь был золотым мальчиком в Хогвартсе. Не хотелось рушить свой образ. В общем, мы болтали, потом из парадной донёсся какой-то грохот; переглянувшись с нами обоими, Джеймс встал, чтобы посмотреть, в чём дело... Оказалось, это был подвыпивший Сириус. — Добрый вечер, — он улыбнулся, ставя на столик полупустую бутылку огневиски. — Можно с вами посидеть? — Тебя опять Альфард выгнал? — Джеймс, посмеиваясь, плюхнулся обратно в кресло, а Лили подняла бровь. Лишь я не понимал, что происходит, но от имени Альфарда уже всплывали нелёгкие воспоминания. Сириус что, жил с ним? Я знал, что родители его выгнали на пятом курсе, но даже не задумывался, где он жил после этого. Не у Поттеров же, да? Это было бы довольно неловко. — Мы с ним немножко поссорились, — Сириус, скинув кожаную куртку, упал на кресло рядом со мной. Вяло махнул мне рукой. — Привет, Люпин. — Привет, — я улыбнулся в ответ, забавляясь. — Зачем он вообще тебя принял, если стабильно выгоняет? — Джеймс под неодобрительным взглядом Лили протянул бокал, требуя налить огневиски, и Сириус подчинился. Мне, не спрашивая, он подлил в апельсиновый сок — выпивка с ним хорошо сочеталась, а я был не против; Лили же покачала головой, сказав что-то про работу. Сириус пожал плечами. — Нам с ним сложно ужиться. Альфард весёлый, когда хочет, но в остальное время — темпераментное мудло. — Интересно, кого он мне напоминает... На бормотание Лили Сириус лишь приложил палец к губам. Они не очень любили друг друга ещё со времён учёбы в Хогвартсе, но терпели ради Джеймса. Как и в случае со мной, Сириус ревновал: он ненавидел делиться Джеймсом и всегда воспринимал их друзьями только вдвоём, без «лишних». Джеймс, будучи Джеймсом, любил контакт и дружил с большим количеством людей, без проблем формируя круг общения на равных, тогда как Сириус? Ему нужны были поклонники, а не друзья (и Джеймс, конечно же). — А ещё он не затыкается о тебе, — добавил вдруг Сириус, а я поначалу и не понял, к кому он обращался. Его тон был весьма едок: — Что ты с ним сделал во Франции, что он трижды на дню о тебе вспоминает? Оказывается, он обращался ко мне. — Чего? — огневиски вперемешку с апельсиновым соком едва не пошло у меня носом. Проморгавшись, я уставился на него с пустым лицом. Все смотрели на меня: Джеймс заинтересованно, Лили — растерянно. — Ничего я с ним не делал! И добавил, спрятавшись за стаканом: — Хотя он и хотел. Восторженный Джеймс выудил у меня все подробности произошедшего, а затем хохотал минуты три — ему это казалось пиком комедии. Лили, наоборот, спрашивала, всё ли у меня хорошо, а Сириус лишь закатывал глаза и рассказывал, как его достал дядя. «Ремус то, Ремус сё... ». Вспоминая те недели во Франции, мне и самому хотелось недоверчиво усмехаться от их абсурдности. На самом деле, встреться я с Альфардом сейчас, я бы дважды подумал над его предложением. Даже тогда он казался мне обаятельным, а единственное, что мне в нём не нравилось — его ксенофобия. Удивительно, но монологи про ликантропическую мерзость как-то не способствовали моему желанию с ним спать. ... я передумал. К чёрту Альфарда. — Я так понимаю, о тебе он не знает? Сириус тяжело опёрся о перила, уже порядок поддатый, и неловкими пальцами зажёг сигарету. Уставился вдаль, а ветер трепал чёрные кудри — он отрастил их со школы и теперь выглядел, как крутой байкер, флиртующий с кокетливыми девчонками в мини-юбках. — Конечно не знает, — я фыркнул, глядя на мигающий фонарь под домом Поттеров. — Стал бы он так меня восхвалять. — Так и думал, — приглушённо усмехнулся он. — Что, хочешь рассказать? Он ведь не давал мне никаких клятв. От Сириуса я чувствовал меньше угрозы, чем от Дамблдора, но это не значит, что её не было вовсе. Подумав, Сириус задумчиво протянул: — Что того, в кого он так безумно влюблён, он бы на самом деле с превеликим удовольствием забил до смерти? — выдохнул дым. И цинично добавил: — Нет, не расскажу.

***

Несколько дней я не знал, чем себя занять. До дня полнолуния от Фенрира не было ни слова, а раз уж я был безработным, то и заняться было нечем. Я не мучился паранойей или бессонницей, но это не делало ожидание более терпимым: я с надеждой почёсывал оставленную Фенриром метку на плече и тоскливо пялился в окно, не понимая, чем забить мечущиеся мысли. По итогу, забив на магический мир, я на несколько дней отправился в Эдинбург. Зачем волноваться, если можно погулять по красивому городишку, покататься на лошадях и разевать рот в музеях? Я прекрасно провёл там остаток дней до полнолуния, на время даже позабыв о всяких войнах и директорах. На вечер четвёртого дня, едва стоило мне, отдохнувшему, вернуться домой, плечо кольнуло. Время пришло. С собой я не взял ничего — даже палочку. Зачем, если я собирался знакомиться с новой семьёй? Я гадко ухмылялся в мыслях, произнося это. Когда я появился у леса, освещаемого янтарным закатным солнцем, туда уже направлялись оборотни. Парами, группами, иные и по одиночке — в числе последних я взглядом зацепился за могучую фигуру Фенна. Обрадовавшись, быстренько его нагнал и пристроился рядом: — Привет, — он был очень легко одет, даром что не шёл с голым торсом, как иные ребята. Поднял на меня рыжие брови и ухмыльнулся под бородой: — Ну привет, щенок, — потрепал меня по затылку, взъерошив волосы, словно таким образом приветствовал. — Приняли тебя всё-таки? — Надеюсь, что так, — я искренне ему улыбнулся, почти позабыв о том, как болезненно он меня огрел по затылку днями ранее. Зачем обижаться, если я остался живым? Фенн всё равно внушал симпатию, а по сравнению с Фенриром так и вовсе дар Божий. По крайней мере, насколько я понял, детей он не убивал. Потом он добродушно хмыкнул и замолчал, и мы все, почти в торжественной тишине, прошли вглубь, докуда почти не доставал свет. Шли минут десять, пока самый первый в шеренге не остановился, а за ним и остальные; я чувствовал странное волнение из-за царящей атмосферы. На поляне показался Фенрир. Взмахом палочки он зажёг пару факелов, тускло освещающих наши лица, и начал произносить короткую, немногословную речь. Ничего особенного — приветствие, пожелание удачи и «хорошей охоты». Пока он говорил, я осторожно разглядывал остальных членов стаи. В целом — очень и очень разнообразные. Были такие, как Фенрир, небритые, уставшие на вид мужики; были здоровяки-лесорубы, больше смахивающие на Фенна, и такие же крупные, крепкие на вид женщины с расслабленными лицами; бывали и простые, приличные на вид мужчины, женщины и даже подростки: на самом деле, последних было немало. Стая была больше, чем я рассчитывал, что имело смысл: зачем Лорду искать союза у какой-то малюсенькой группы оборотней? Фенрир здорово преуменьшил масштабы, а я не знал, что это было: предусмотренность с его стороны или банальный похуизм. Одна светловолосая женщина, поймав мой любопытный взгляд, подмигнула в ответ, на что я непроизвольно улыбнулся. Не пались. Не пались. Не пались. Я не мог сказать, что так уж среди них выделялся. Я был вполне себе адекватным голубоглазым шатеном, а не каким-то сраным эльфёнком навроде Люциуса; никто на меня не косился, разве что проявляли стандартную реакцию на незнакомого человека. Наконец, стоило Фенриру замолчать, все заулюлюкали, наверняка распугав лесную живность, и... Принялись раздеваться. Фенн, стоявший впереди, молниеносно скинул с себя лёгкую майку и остался с голым торсом, густо покрытым светлыми волосами, а затем, к моему ужасу, потянулся к поясу штанов. Я огляделся по сторонам и понял, что он был не один: все дружно скидывали одежду и оживлённо переговаривались. Тут и там звучал смех. — Что, милашка, стесняешься? — та самая блондинка подошла ко мне, беспардонно приподняв полы моей летней рубашки. Я бы заартачился, сделай это кто-то другой, но то была симпатичная, соответствующая моим вкусам женщина, поэтому я лишь слегка смутился от её рук на поджавшемся животе. — Ничего подобного, — помотал головой, как ребёнок с излишней бравадой, и позволил ей стянуть с меня верхнюю одежду. Она насмешливо посмотрела на меня снизу-вверх и поцеловала ложбинку между проступающими кубиками пресса. Действительно, а о чём я думал? Даже я в полнолуния снимал одежду, просто, ну, делал это в одиночестве. Совместные полнолуния означают, что не удивительно, совместные полнолуния, а значит раздеваться мы будем все вместе. Коротко оглянувшись, я заметил, как некоторые мужчины и женщины тоже раздевали друг друга и целовались, а некоторые — вовсю трогали за всякие интересные места. У них что, групповая оргия каждое полнолуние? Пока я рассеянно это обдумывал, успел оказаться совершенно обнажённым. Одежду небрежно сбрасывали на покрытую мягкой травой землю, не беспокоясь о ней. Блондинка, тоже голая, обвила меня за шею, переплетаясь телами. Я позволил ей это, с некоторым запозданием прижав её за поясницу. — Сейчас начнётся, — шепнула она мне на ухо, и в тот же момент погасли факелы. Я почувствовал знакомое скручивание и дрожь в костях; боль нарастала, отчего на висках выступил пот, но в целом я мог это терпеть. Переживать это в чужих тёплых объятиях было намного легче, чем в одиночку; чуть подрагивая от той же агонии, что и я, блондинка вжималась в меня теснее. — Как тебя зовут? — шепнул, когда руки с хрустом изогнулись и начали покрываться мехом. Сознание скользко уплывало. Последним, что я услышал, был её рычащий голос: — Куинн.

***

На следующее утро я по-настоящему с ними познакомился. Симпатягу, с которой у меня наладился контакт, звали, опять же, Куинн. Когда мы проснулись рядом, почти переплетённые в объятиях, словно наши волчьи обличия продолжили оргию, она подозвала к себе двух таких же светловолосых подростков. Оказывается, это были её брат и сестра: задиристому румяному парню, Филиппу («просто Лип!»), было семнадцать, а очаровательной щекастой девчушке Нив — пятнадцать. Куинн же было двадцать семь. Они отнеслись ко мне поначалу настороженно, но затем расслабились и повели меня по лесу, паралельно представляя всех остальных: — Это Гвенн, она живёт в Лондоне и работает там в ресторане. («Это её пятая работа за год», добавила Нив). Там, со светлой бородой — Нолан, он рубит дрова, а рядом его жена Алана, она нянчит детей и они её боятся из-за шрамов («Поэтому они её слушаются!»). У них еще есть сын, но он пока человек, поэтому тут его нет. Я встрял: — А что значит «пока»? — Ну, он маленький, поэтому его пока не кусают, — пожала круглыми плечиками Нив. — Детям сложнее терпеть боль от обращения. — А зачем вообще его нужно кусать? — Зачем? — растерянно повторила Нив. — Чтобы он был с нами, конечно. Человек не может быть частью стаи. На секунду я остановился. «Обращённый или рождённый?», спросил меня однажды французский оборотень, и с тех пор я почему-то думал, что оборотнем можно родиться. Что есть такие, как я, укушенные и обращённые в каком-то возрасте, а есть другие — рождённые от таких же оборотней. Но с другой стороны... Как проклятие может быть генетическим? Такие, конечно, были, но очень редко маг был настолько силён, что его проклятие простиралось на несколько поколений недруга. Разве ликантропия входила в число таких проклятий? Мне казалось, что да, но по словам Нив выходило, что у двух оборотней родился человек, а укусить его собирались после. Что тогда имел в виду тот француз? Может, существуют два типа оборотней? А может, говоря «рождённый», он как раз подразумевал тех детей, которых укусили их родители? Думая об этом, а разве младенец или годовалый ребёнок вообще может пережить полнолуние? У меня было столько вопросов, а отвечать на них никто не спешил. — ... так вот, это Арчибальд, его укусили совсем недавно, он ещё нас шугается, — жизнерадостно рассказывал Лип, когда мы уже выбрались из леса. Я был в одних брюках, ибо рубашку свою не нашёл, но многие были такие же полуголые. Он остановился. — А тебя когда укусили, кстати? — Года в четыре, — легко ответил я, улыбаясь, словно гордился этим. — Фенрир? — понимающе улыбнулся он в ответ. (Да, тупой ты ебанат, это Фенрир разрушил мою жизнь). Я кивнул, а в этот же момент, обрывая Липа, рядом раздался крик: — Кто тут умеет аппарировать? Эй, новенький, ты умеешь? Это был тот самый Арчибальд, «который нас шугается». Он совсем не казался застенчивым: махал мне руками, плотно забитыми татуировками, и подзывал к себе. Он был достаточно симпатичным со своими короткими тёмно-рыжими волосами (откуда тут столько рыжих?) и угловатой челюстью. — Не все умеют аппарировать, поэтому мы помогаем с этим друг другу, — пояснил Лип, а затем они с Нив оба взяли за руку молчаливую Куинн. Видимо, она как раз была из тех, кто умел. — Да, — Куинн потрепала недовольного Липа по голове и, приблизившись, поцеловала меня на прощание. — Помоги Арчи. Напоследок улыбнувшись, они втроём закружились в воронке аппарации. Арчибальд жил неподалёку от Ливерпуля, а я там уже бывал, поэтому без труда помог ему добраться до его родного пригорода. По пути я узнал, что он сквиб и укусили его случайно где-то год назад, а в стае он был всего второй месяц. На мой вопрос, сколько в стае таких, как он, Арчи ответил, что большинство были ликантропами с детства или подросткового возраста. — Будь у меня выбор, я бы с ними не якшался, но кому я, нахуй, сдался? Вот и приходится терпеть, — он пинал камешки, пока я по собственной воле провожал его к дому. Он жил в общежитии с парой других человек, которые даже не знали о его сущности (и Арчибальд очень нервничал по этому поводу). — Что, совсем не нравится? — с сочувствием спросил я. — Ну, некоторые довольно приятные, но... — он нахмурился, почесав тонкий незаметный шрам на челюсти. В отличие от меня, у Арчи их почти не было. — Мы всё равно разные, понимаешь? Вот Лип, вроде, нормальный пацан, но иногда такую негуманную хуйню выкидывает, что я сразу понимаю, насколько мы не похожи. Я не говорю, что я какой-то дохуя образованный джентльмен, но они, бывает, совсем одичалые, понимаешь? Особенно старшие из них, а вожак, Сивый, вообще ебанутый. Он любит кусать детишек, слышал об этом? — Конечно слышал, — безрадостно засмеялся я. — Мне самому было четыре. Он посмотрел на меня с ужасом. Аппарировав обратно, я застал разговор нескольких взрослых оборотней: крупные, бородатые мужчины со свирепыми глазами, среди которых был и Фенрир. Они сидели у валуна и лениво что-то обсуждали, почёсывая голые животы. Даже увидев их всех, невозможно было написать портрет типичного оборотня. Они бывали похожим на Фенрира озлобленным мужичьём, а бывали и молодые парни вроде Арчибальда или пожилые женщины, как Алана. Конечно, большинство выглядело достаточно потрёпано, ибо не у каждого была работа или даже жильё, но это проблема распространялась не только среди оборотней. Мужчин было втрое больше, чем женщин — вот первое, о чём я подумал. Скорее всего, Фенрир и ему подобные, в целях расширить стаю, намеренно кусали мальчиков или уже взрослых мужчин, которые мало что могли предпринять против оборотней. — Чего стоишь, щенок? — грубовато окликнул меня один из мужчин. Да с хуя ли все зовут меня щенком? Мы что, собаки? — Провожал Арчи домой, — объяснился я, чувствуя себя довольно неловко, стоя полуголый под их взглядами. — Подумал, может, ещё кому-то нужна помощь... — Какой услужливый! — хохотнул говоривший, но жестом подозвал к себе. — Поможешь мне потом, ладно? А пока посиди, познакомимся. Я с энтузиазмом согласился и влился в их круг, воспользовавшись предложением. Мужик, с которым я говорил, был бородатым брюнетом средних лет с роскошным носом, напоминавшим те римские статуи в музеях — не в плане какой-то красоты (хотя уродом его было не назвать), а в плане черт. Следующим был Фенрир, не обративший на меня особого внимания, и ещё трое мужчин. Один — постарше, гладковыбритый блондин с небольшой сединой, а другие ничем таким и не выделялись: простые взрослые мужики, похожие на любых таких же британцев в промышленных городках, разве что покрупнее и пострашнее. Фенна, к моему сожалению, здесь не было. — Не видел тебя до этого, — заметил тот самый блондин, раскуривая сигарету. Я заметил, что по его лицу проходил шрам, из-за чего один глаз был белее другого. Выглядело довольно стрёмно, самое то для оборотня. — Дней пять назад объявился гадёныш, — сипло ответил Фенрир, — а ведь кусал я его малолеткой. — А я говорил, что это ненадёжная тактика. — А что предлагаешь? Забирать их потом себе? Мы тебе что, няньки? — Нет, но ты, Фенрир, явно делаешь хуйню. — Мудак, да я всю Британию искусаю! Захватим этих жалких тварей. — Заткнись, тебе повезло, что ты ещё не в Азкабане. Я молча слушал их вялые, ввиду прошедшего полнолуния, переругивания, и делал собственные выводы. Детей кусал Фенрир, но остальные были против вовсе не из-за моральной стороны вопроса — им это просто казалось неэффективным. — Эй, малец, — окликнул меня Римлянин, как я решил называть его в мыслях. — Ты ведь маг? Хорошо колдуешь? А в бою? Я подумал, что нелепо будет рассказывать о своих успехах в дуэльном клубе, поэтому ограничился уверенным кивком. Ухмыльнувшись и хлопнув в ладони, Римлянин объявил: — Ну вот и протестируем тебя завтра! Нам нужны хорошие бойцы. А теперь аппарируй со мной недалеко от Лютного, у меня там дела.