Желтизна

Вопреки страху и настороженности, что я чувствовал изначально, оборотни мне полюбились. Не описать каким облегчением было, спустя столько лет, встретить своих. Живя среди простых людей, я всегда на подкорке чувствовал себя чужим. Вопросы вечно крутились в голове: «а что бы он подумал, расскажи я о себе правду?». Иногда голос был настойчивее, иногда я и вовсе об этом не думал, но волчья тень из-за моей спины никуда не пропадала. Я был оборотнем. Впервые в жизни разделив агонию полнолуния с кем-то, я на утро почувствовал такое родство, что мог бы просто всё утро лежать в листве и наслаждаться им. Мы страдали все вместе, наши кости ломались в унисон, и хотя было больно, а над ухом раздавались рыдания некоторых оборотней помоложе, это было лучше одиночества — за одно это тепло в душе я мог бы убивать. Для человека важно чувство принадлежности. Люди всегда ищут, с кем бы объединиться, и неважно по какому признаку: любители панк-рока, идейные республиканцы, фанаты Агаты Кристи, неонацисты... Все они чувствуют себя увереннее в своих убеждениях или интересах, потому что их окружают личности с теми же установками. Так вот, в окружении оборотней я впервые почувствовал, что моя ликантропия — не позор. Что я мог не прятать это, как постыдный секрет, а наоборот, выпятить, показать всем: смотрите, я прям как вы! Это не значило, что мы были полностью на одной волне, но такого у меня ни разу не было, даже среди индейцев. Те были вылеплены из совершенно другого теста, а вот британские оборотни, с которыми мы выросли в одной стране, понимали меня чуточку лучше. Я часто думал об Арчибальде. Каково ему там, в Ливерпуле, будучи сквибом-ликантропом? Хуже обстоятельств не придумаешь; я-то, по крайней мере, был обеспеченным магом, и укушен был в детстве, уже успев к этому привыкнуть. Наверное, стоило бы ему чем-то помочь. «В следующий раз, как увижу тебя, Арчи», записал я мысленно. День спустя меня — одного меня — позвали на обещанный Римлянином «тест». Римлянин (вообще-то, его звали Кеннет, но это было настолько невзрачное и неподходящее ему имя, что я предпочёл «Римлянина») встретил меня дома у Сивого, распивая с последним какой-то дешманский самогон в пять часов дня. Они громогласно хохотали и мощными ручищами хлопали друг друга, распугивая птиц. Я услышал их, ещё подходя к дому, и еле уговорил себя постучать по оконной раме с хмурым лицом. Меня раздражало, что я приходил по зову, как собака, а встречали меня два пьяных мудака. — Ты чего смурной, щенок? — с счастливым румяным лицом спросил Римлянин, сидя по-турецки на кровати. Мощная поросль волос кудрявилась на мускулистой груди — вот он смахивал на дикого гризли. Сивый, наливающий себе рядом выпить, был больше похож на побитую жизнью псину. — Ты меня сюда пить позвал? — я оперелся о подоконник. На меня посмотрели, как на врага народа. — Размечтался! Я пивом не делюсь, — Римлянин залпом допил своё хрючево и грузно поднялся с места. Вместо того, чтобы, как цивилизованный человек, выйти через дверь, он полез в окно. — Пошли, посмотрим, на что ты годен. И босыми ногами бухнулся на землю. Вопреки этому красочному вступлению, дуэлянтом он оказался отличным. Не в том плане, что знал какие-то крутые чары или хитрые ловушки... Он долбил направо-налево всего тремя заклинаниями, но делал это так по-животному резко и агрессивно, что это неохотно впечатляло. Он начал дуэль прям там, на лужайке перед сараем, пока Фенрир лежал на подоконнике и лениво наблюдал за нами, как какая-то сраная Рапунцель. В общем, провели мы пару дуэлей, пока Римлянин не успокоился и не убедился в том, что я «что-то да умел» (он так высказался, но на самом деле был слегка унижен). — Слушай, ты чё, учился где-то? — наконец, в него закрались подозрения, и Римлянин уставился на меня с недобрым прищуром. — В Хогвартсе учился. И подмастерье сдал, — я помахал колечком, и тут же, желая сгладить впечатление, обиженно добавил: — Мастерство бы тоже сдал, если бы не Дамблдор. — А с ним чё? — Не допустил меня, — пожал я плечами. — Даже нормальных причин не назвал. Сказал просто, что слишком молод, но я-то знаю, что это всё пиздёж. — Ну и в жопу его, — глубокомысленно выдал он. Замолчал, обдумывая, и с каким-то непонятным чувством уставился на меня: — Слушай, так ты это, получается... Образованный? Почему прозвучало это, как «ты, типа, из этих?». Я подавил желание засмеяться. Вот тут я ходил по тонкому льду. Мне нельзя слишком выпячивать своё образование, иначе я рисковал заработать всеобщую неприязнь, но если я хотел выделиться, то нельзя было казаться ординарным лузером. Следовало осторожнее подбирать слова, особенно учитывая, что Сивый наблюдал со стороны и, наверняка, делал собственные выводы. Не совсем ведь он тупой. А может и вовсе умный. Я открыл рот, соображая, как бы дипломатичнее ответить: — Ну, я... И в этот же момент — от чего я тут же почувствовал облегчение — меня оборвали. Неподалёку раздался хлопок, подозрительно схожий с аппарацией. И я, и Римлянин, сидя на траве, тут же повернули головы, уставившись на новоприбывшего. Вообще-то, идя к кому-то гости, вежливым считалось аппарировать на приличном расстоянии от дома, но незнакомец был едва ли в десяти метрах, на основе чего я сделал вывод, что он грубиян. Второй вывод — это явно была чистокровная и о-очень породистая собака. — Добрый день, — сказал он, демонстративно убирая палочку и отряхивая лацканы тёмной мантии. Мы с Римлянином переглянулись и — я вспоминал это с ужасом — чуть не начали улыбаться. — Кто из вас Фенрир Сивый?

***

Из обрывков разговора, которые я услышал, сидя под окном и пялясь в небо, я понял одно: вот и настал мне настоящий пиздец. Что там говорил Дамблдор? «Придёт человек Тёмного Лорда, чтобы использовать оборотней в войне», да? Его предсказание сбылось быстрее, чем я думал — я надеялся, что у меня будет больше времени на адаптацию и к моменту союза с Пожирателями у меня будет больше доверия в стае. На деле не прошло и недели. Кеннет оставил меня снаружи, но не сказал уходить, поэтому я просто с час сидел и ждал, пока Сноб — вот тут-то Сивый должен был понять, что не так уж я и плох! — не уйдёт. К сожалению, Сноб оказался разговорчивым и трындели они с Фенриром отвратительно долго. Меня так и подмывало по-настоящему их подслушивать, но я боялся, что меня заметят, поэтому мог лишь напрягать слух и разбирать отдельные слова — Сивый, тварь, прикрыл окно. «... Министерство... наложило санкции... ». «Стая... Можно ли?». «Помощь... Сотрудничество, если вам... ». В общем, сидел я и упражнялся в том, чтобы беспалочковой магией подстригать газон. Это была первая привычка, которую в меня вдолбил Декур: он настаивал на том, чтобы каждую свободную секунду я творил мелкие манипуляции магией и укреплял над ней контроль. Если долго не пользоваться магией, хотя бы по мелочам, то тело ржавеет и отвыкает от неё. Опять же, магия — мышцы. Разве можно накачаться один раз на жизнь и всегда ходить со стальным прессом? К сожалению, нет: я увидел это на своих кровью и потом заработанных кубиках. «Может, обустроить дома качалку?», подумал я, и в этот же момент отворилась дверь. Я выпрямился в полный рост, когда Сноб вышел из дома. Я разглядел секундное отвращение на его лице перед тем, как он развернулся пожать Сивому руку — ублюдок отлично держал лицо. Даже улыбнулся; видимо, переговоры прошли успешно. — Мы ещё свяжемся, — скосив взгляд на меня, безучастно стоявшего в стороне, Сноб кивнул. Я с вежливым холодом улыбнулся в ответ. — Пошустрее там, — лениво махнул рукой Сивый, от чего я чуть вслух не засмеялся: было очевидно, насколько такое отношение покоробило Сноба. Ну да, а чего он ожидал от оборотня? Добро пожаловать, месье, вот ваши будущие солдаты. Кратко попрощавшись, он аппарировал. Римлянин тоже выполз из дома и оперся рукой о дверной проём, выглядя, в отличие от Сивого, достаточно серьёзно. Неудивительно — он сам по себе казался пессимистичнее и благоразумнее Фенрира. Не глядя на меня, он мрачно спросил: — И ты на это согласен? Сивый, почёсывая шею (я боялся, может, у него блохи), плюхнулся на услужливо постриженную мной траву и некоторое время молчал. — А что мы теряем? — наконец, хриплым прокуренным голосом ответил он. — Мне похуй, какие там цели преследует этот обмудок Валдегорт и их шайка. Это просто удобная возможность расширить стаю и напомнить этому миру, почему он боялся оборотней. Он неприятно ухмыльнулся, кажется, упиваясь своими фантазиями. Не хотелось его расстраивать, но «боялся» — не совсем подходящее слово. Скорее, брезговал. — Меня выводит мысль идти на поводу у этих педерастов, — пробубнил Римлянин, плюхаясь рядом. — А чё на поводу-то? Нам дарят возможность творить, что вздумается. Я вот не против покусать детишек, — хохотнул Сивый. — Эй, а ты чё думаешь? Оказывается, он обо мне — в отличие от Римлянина — не забыл. — А о чём речь? — я легкомысленно покрутил в воздухе травинку. Признаться, я немного нервничал: мне нужно было завоевать доверие в делах, касающихся сотрудничества с Пожирателями, но слишком навязываться было бы подозрительно. Было чудесно, что Сивый сам меня спросил — не пришлось любопытствовать и навлекать подозрения. Вместо Сивого принялся объяснять Римлянин: — У магов же война назревает, не слышал? — Я вернулся недели две назад, — поднял я брови. — Какая, нахуй, война? — Какой-то придурок набрал себе таких же придурков в рабы и решил, что хочет больше прав. Ну, знаешь этих привилегированных ебанатов... Сидят там в своих замках и пиздят, что их не уважают. Всех до единого бы зарезал, честное слово. — А мы им зачем? — я продолжал притворяться невдуплёнышем, хмурясь. — Предлагают сотрудничество, — хохотнул он. — Мы можем делать всё то, что делаем обычно, но безнаказанно и против их врагов. Круто, да? Я притворно задумался. — Вообще, мы уже пытались работать вместе. Лет пять назад, — припомнил Римлянин, поскрёбывая бороду. — Фенрир ходил на их придурочные собрания, пока не заскучал. Тогда война только набирала обороты, и ничего интересного нам делать не давали, а сейчас, кажется, всё стало серьёзнее. Им нужна армия. — О чём тут вообще думать? Меня достало сидеть в этой дыре! — неожиданно вскочив, Сивый с силой пнул чумазое металическое ведро у дома. Отлетев, оно покатилось по траве. Он казался по-настоящему злым: — Я хочу что-то делать! Хочу видеть их мерзкие лица в крови! Тебе не надоело гнить тут, а?! Хочешь и дальше прятаться в лесах и позволять им думать, что они победили?! Это была мысль, которая не раз посещала и меня. Мне не было стыдно за злобу, которую я иногда испытывал в отношении магического мира. Порой, сталкиваясь с теми же проблемами снова и снова, с пластмассовой улыбкой слушая разглагольствования разнеженных снобов вроде Альфарда, видя, как живут люди, похожие на меня... Я начинал искренне ненавидеть это общество. В чём виновата пятнадцатилетняя Нив? А её старший брат и сестра? Почему Арчибальд, которому и так нелегко жилось, вынужден переступать через себя ради возможности безопасно провести полнолуние? В чём, в конце концов, провинился четырёхлетний я? По какой-то причине, вместо помощи и сочувствия, мы вдруг стали отбросами общества. Если они нас презирают, значит, заслужили стать такими же. Если им кажется, что они лучше, значит, они заслужили пасть на самое дно и страдать — страдать так же, как пострадал я. Открыл рот я прежде, чем успел до скрипа отполировать свои мысли: — Я не хочу, — он перевёл взгляд на меня, и казалось, что Сивый выглядел так же дико, как и в своём животном обличии. — Не хочу, чтобы они жили спокойно. В моменте меня ужаснуло то, какие глупые вещи я думал и говорил, но, переосмысливая эту сцену, я был рад своей минутной ненависти — она придала словам искренности, которую не сымитировала бы и самая тщательная ложь. — Вот! Вот именно! — в конец взъярился Фенрир. — Что, не терпится покусать детишек? — ухмыльнулся Римлянин, глядя на Фенрира с зарождающимся восторгом. Сивый, оскалившись в ответ, сказал: — Хорошие новости для наших. Когда человеку нечего терять, он чувствует абсолютную свободу. Свободу совершать преступления, свободу разрушать и ломать. Обществу плевать, так почему бы не наплевать в ответ? Так уж вышло, что большинство оборотней чувствовали себя именно так. Загнанными в угол крысами, у которых отобрали семью, статус и возможность построить хорошую жизнь. В таком положении остаётся только бессильная злость, а причина, по которой они не вписываются в социум, становится поводом для гордости: «да, мы оборотни, но именно поэтому мы лучше вас, а не хуже». Это единственное, что они могут делать, чтобы не ненавидеть себя. Притворяться, что их изоляция добровольна, а не навязана. Когда Сивый объявил новость стае, я почти вздрогнул из-за воя, который поднялся в ответ. Некоторые хмурились, непонимающе переглядывались, но большинство было действительно счастливо: в них горел пожар мести, которую они годами растили в сердцах. Рыская по толпе глазами, я наткнулся на Куинн: она с тревогой оглядывалась на Липа и Нив, которые, в свою очередь, оживлённо рукоплескали и смеялись. «Чему вы улыбаетесь, дурачки? Тому, что пойдёте убивать?». На поверхности я тоже улыбался, но мысленно не понимал, в какой театр абсурда попал. Самое печальное, что я мог их понять, я мог посочувствовать им и подумать, что в какой-то степени их радость понятна... Но я, в отличие от большинства из них, рос в достаточно хороших условиях. И я не хотел рушить ничью жизнь своей глупой обидой.

***

— Рем, эй, подожди, постой... Да подожди ты! Стая праздновала, когда Арчибальд нагнал меня и попросил отойти. Он казался растерянным, почти напуганным: моргал глубоко посаженными тёмными глазами и с опаской поглядывал на окружающих оборотней. Его рыжие волосы горели в свете уходящего солнца. — Я ничего не понимаю, — жалобно сказал он, — о чём говорил Сивый? Что за Тёмный Лорд? Моргнув, я вдруг осознал, что Арчи, вообще-то, сквиб. Он вообще как-либо соприкасался с магическим миром? Я спросил его об этом, и Арчи ответил, что ходил пару раз на Косой переулок, но не более того. Мне стало его жаль пуще прежнего: он и оборотнем-то стал недавно, что говорить о войне? Усадив его на пенёк, я стал ему неторопливо объяснять: — Смотри, в магическом мире сейчас немного неспокойно, чистокровные маги объявили что-то типа войны или революции... В общем, гражданская война. Мы до этого в ней никак не участвовали, но сторона чистокровных магов предложила сотрудничество, и теперь мы работаем с ними. Понял? — А что нам нужно делать? — Ну... Я и сам многого не знаю, но, скорее всего, нам придётся участвовать в конфликтах. Напасть на кого-то, запугать... Арчибальд побледнел ещё больше: — То есть, мы будем бандитами? Остановившись, я посмотрел на него и подумал: да, будем. Мы будем грабить, разрушать и убивать, потому что мы оборотни и ни на что другое не способны. Нас будут ненавидеть ещё больше, чем раньше, и жизнь станет тяжелее, как будто бы она вообще была хороша. Сивый поведёт нас в бездну. Я улыбнулся ему: — Не парься, Арчи. Ты же сквиб. Тем же вечером, наплевав на время, я камином переместился к Дамблдору. Он дал мне доступ и сам сказал лично рассказывать всё, что происходит в стае, а мне, как бы унизительно это ни было, нужна была инструкция к тому, что делать дальше. Директор в одиночестве сидел у камина (настоящего камина, а не волшебного), когда я прибыл. Дамблдор бросил на меня короткий взгляд, словно знал, что я приду, и молчаливым движением руки пододвинул второе кресло. Особо не церемонясь, плюхнулся в него. — Начиная с сегодняшнего дня, оборотни сотрудничают с Тёмным Лордом, — объявил я, расслабляясь на мягких подушках. Мне нужно было максимально расслабиться — иначе бы дрожали руки и запинался голос. Глядя на потрёскивающее пламя, продолжил: — Сивый пока не сказал, где и чем мы будем заниматься, но уже объявил обо всём стае. Большинство радуется. — Большинство? — мягко спросил директор. Скосив на него взгляд, я буркнул: — Не все оборотни кровожадные уроды, — я вёл себя, как обиженный подросток, но никак не мог через себя переступить; я и был обижен. — Что мне делать дальше? Мне нужно пытаться стать настоящим Пожирателем? Я боялся этого. Шпионить, сидя в низших рядах «армии» — это одно, но вот пытаться пробраться, непосредственно, к верхушке? Этого я не хотел. Мне нельзя было показывать своё лицо и обретать известность, как член террористической организации, а ещё я... Мне не было стыдно признать, что я искренне боялся Тёмного Лорда. Я боялся Дамблдора, боялся Тёмного Лорда, отчасти я даже боялся Сивого — в последние дни я боялся больше, чем за всю свою жизнь. — Нет, — сказал директор, и я подавил облегчённый вздох. — Всё, что тебе нужно — уведомлять меня о каждом приказе, который будет поступать оборотням. Скорее всего, уже совсем скоро начнутся полноценные рейды на магглорождённых и семьи противников Пожирателей. Нельзя допустить, чтобы люди умирали напрасно. Я бездумно кивнул, не сводя глаз с огня. «Рейды» — слово засело в голове, и я представил себя, с палочкой наперевес, рушащего дома и убивающего невинных. Смогу ли я притворяться кем-то, кто действительно этим наслаждается? Придётся ли мне убивать? Как я вообще буду с этим справляться? Всё было так туманно. Я не знаю, что предприму, когда мутные тревожные фантазии обернутся реальностью. — Понимаешь ли, Ремус, до этого войны не было, — вновь подал голос директор. Его голос звучал спокойно, умиротворяюще, будто сказка на ночь. — Было напряжение, были интриги и попытки сместить власть, но никто не чувствовал настоящего страха. Но теперь... Ненависть между нами, волшебниками, достигла своего апогея. Я боюсь, что отныне война неизбежна. Кеннет-Римлянин говорил о том же. Пять лет назад о терроре не шло и речи — так, обиженное тявканье аристократов, считающих себя обделёнными. Полагаю, многие и вовсе думали, что дальше этого не зайдёт, но вот мы здесь. — Силы равны. На их стороне чистокровные, богатые маги, готовые на всё, чтобы сохранить свои привилегии, а на другой — простые люди, желающие мирной жизни. Любое преимущество поможет победе, — тепло от пламени нежно оседало на моём лице. Я поборол желание съёжиться. — Одно из них — ты, мальчик мой. Я вспомнил, каким он был на суде Трэверса. Непреклонный, решительный, хладнокровный... Я слушал, как твёрдым тоном он выдвигал обвинения, и чувствовал что-то вроде защиты. Покровительства. Думал, что, возможно, остался не совсем один на этом свете. А ведь если бы не директор, то Трэверс бы и не попал в Азкабан. Я ненавидел себя за то, как смягчился мой тон: — Я понял, профессор. До свидания. Густав говорил, что я стал свободнее, когда умер мой отец, и я тогда искренне с ним согласился. «Цинично», думал я, «но правдиво». Лайелл был тем, кто держал поводок, тем, из-за кого я вечно оглядывался назад и думал: «Я могу? Мне можно?». Проблема в том, — и я понял это лишь сейчас, — что поводок с его смертью не исчез. Он просто перешёл в руки директора.

***

Интерлюдия. Ричард Харрисон. Сколько Ричард себя помнил, он вечно чувствовал себя вторым. Неважно, где и в чём — он просто никогда по-настоящему не преуспевал. Дома был Малькольм, который всегда казался более успешным и любимым. Мама редко вынуждала в себе сомневаться, а вот отец... Ричард знал, что отцу Малькольм нравился больше. Они вместе ходили на рыбалку, проводили время в семейном бутике — делали всё то, что делают обычные отцы с сыновьями. С Ричардом такого не было. Возможно, любви отца не хватало на двоих, может, он действительно был в чём-то неудачнее брата, но одной любви матери ему было мало. Потом была школа. Начиная со средней, Ричарду там ничего не нравилось: все казались глупыми и пустыми, включая его приятелей. Он думал, что, наверное, нравился людям, но никакой радости это не приносило — очередную тоску и скуку. На самом деле, переосмысливая свою жизнь, Ричард понимал одно: по-настоящему счастлив он был лишь в младшей школе, когда рядом был Ремус. Ремус был константой. Он был в школе, он был дома, он звал его гулять — раньше Ричард и дня без него не представлял. Первой мыслью, просыпаясь, и последней, когда он засыпал, было простое, мечтательное «чем мы займёмся завтра?». Ремус казался ему братом больше, чем когда-либо был Малькольм, и это знание удручало и радовало одновременно. Рем и Риччи. Риччи и Рем. Потом Рем ушёл, а Риччи тоже стал пустышкой. Долгие дни без него Ричард думал, что, возможно, единственное, что делало его особенным — это дружба с Ремусом. Без него он самому себе казался неинтересным, неполноценным; точно таким же, как остальные. Ведь кем был Ричард? Никем. А вот Ремус... Они всегда выделялись. Он и его отец. Мистер Люпин — такой высокий, дружелюбный, представительный — в детстве казался фигурой недосягаемой, а Ремус был его маленькой копией. Ричард знал, что Ремус вырастет и станет таким же особенным, как свой отец. Он уже им был. А Ричард? Кем станет Ричард? Похожим на своего отца? Мистер Харрисон обманывал клиентов, вероятно, изменял жене, предпочитал одного сына другому и рано облысел. Ричард не хотел быть на него похожим. Когда Ремус только-только уехал, Ричард ужасно на него злился. Ему не хватало Ремуса, это правда, но ещё больше ему не хватало чувства полноценности, которое тот с собой приносил. Когда они были вместе, им не нужен был никто другой, а Ричард так сильно любил это, что, впервые оставшись в одиночестве, в седьмом классе без Ремуса, мгновенно растерялся. Конечно, он возвращался на каникулах, широко улыбался, говорил, что Риччи всё равно его лучший друг... Но вновь Ричард чувствовал себя вторым выбором. С годами он осознал, насколько это было глупо, но тогда, будучи двенадцатилетним ребёнком с комплексом неполноценности, он завидовал лучшему другу и его мифической школе в Шотландии, в которую можно только по приглашению. Ситуацию ухудшило то, что именно в этом возрасте он впервые начал осознавать свою ориентацию. Это не было долгим путём принятия и самобичевания — просто, проснувшись однажды, Ричард осознал, что он не думает о женщинах как-то по-особенному. Его милая одноклассница Бетти оставалась его милой одноклассницей Бетти, даже если у неё выросла грудь, и такое было со всеми. В противовес, когда тринадцатилетний Ремус вернулся спустя несколько месяцев на летние каникулы, весь светящийся и красивый со своими смешливыми голубыми глазами, четырнадцатлетний Ричард увидел его и подумал: «вот бы мы жили во Франции и я мог по-дружески его поцеловать в щёки в знак приветствия». Или не по-дружески. Неважно. Честно говоря, Ричард тогда переживал тяжёлые времена. Он был вечно раздражителен, не любил людей, терпеть не мог светские разговоры и постоянно шлялся в злачных местах. Был склонен к слезам на пустом месте и вечно думал о Ремусе; не в стиле «о, как я по тебе скучаю», а больше... так, словно думал о Боге, который где-то на небесах, хотя Ремус был вполне себе земным дышащим существом. Просто бесконечно далёким. А потом его отец умер, и Ричард впервые по-настоящему почувствовал, что они друзья. Ему было стыдно за то, какую радость он почувствовал в момент, когда Ремусу он действительно понадобился, когда рядом с ним не было никого, кроме Ричарда. Рем мог быть хоть самым успешным и популярным в своей магической школе, но тогда, прячась в своём большом пустом доме, он был вместе с Риччи. Только с ним. Вся эта магическая пурга была бесполезна и незнакома, но, узнав об этом, Ричард почувствовал себя наконец-то ближе к Ремусу. Они больше не были Риччи и Ремом, но, по крайней мере, всё ещё доверяли друг другу. Ведь правда в том, что Ричард, успев насмотреться на идеального Ремуса, больше ценил его... уязвимость. Ту сторону, которую он редко кому показывал, но которая так нравилась Ричарду: мрачный Рем, горюющий Рем, растерянный Рем — не тот идеальный мальчик, с которым никогда не случались неловкие ситуации и которому никогда не отказывали женщины, а человек, который мог быть и жалким. Жалкий Рем. Его Рем.

***

К своему двадцатилетию Ричард осознал, что, возможно, ему нужен собственный путь по жизни. Он не мог бесконечно ходить за Ремусом, словно потерянный утёнок, и тратить время попусту. Ему нужна была цель, работа, мечта... А о чём мог мечтать Ричард? Ему просто нужно было сепарироваться. Перестать вечно оглядываться на Ремуса, как на мессию, и пойти своим путём. Отец на желание пойти в армию лишь хмыкнул. Мать тревожно нахмурилась. Ремус пожелал удачи. — На рассвете я уезжаю. Они сидели в баре. Ремус пригласил его, зная, что как минимум год — а то и два — они не увидятся. Он выглядел печальным. Странным. Пытался улыбаться и шутить, как обычно, но Ричард видел странный блеск в его глазах, словно бы он уже был пьян и несфокусирован. Честно говоря, это тревожило: он редко был таким, и а если и был, то, как правило, по нехорошим причинам. Ричард смотрел на него хмуро. Он отрицал, да и Ричарду не хотелось звать его алкоголиком, но Ремус действительно любил пить. Зачастую, если его что-то тревожило, он прикладывался к бутылке — «на следующий день я чувствую себя лучше», клялся он. Ричард не был уверен в том, что это правильная борьба с негативными эмоциями. — Это так странно, — пробормотал Ремус, мутным взглядом упираясь в стенд с бутылками. Он выглядел так, словно вот-вот удавится от тоски. Не разрыдается — Ремус редко плакал, но часто грустил. — Всю жизнь ты был рядом, а теперь не будешь. Его палец выводил круги на стекле. Длинные ресницы бросали тень на бледные круги под глазами. За все три года их путешествий он не выглядел так безжизненно, как сейчас, когда вернулся в Англию. — Почему ты остаёшься? — тревожным тоном спросил Ричард. — Съедь в Данию, тебе ведь там нравилось, да? В Англии скука смертная. Ремус так и не ответил на вопрос. Посмеялся хрипло, сказал «да уж, ты прав», но на вопрос не ответил — избежал. Если он не хотел объяснять, то Ричард не допытывался, но в сердце засела тревога неприятнее прежней. «Что с тобой происходит?», думал он, пока Ремус всё стремительнее терял ясный ум. Ричард боялся, что он так совсем станет зависим. — Не пей так, — мягко сказал он, придерживая чужую тёплую ладонь на бутылке. — Совсем деградируешь, придурок. Уезжать, глядя на такого Ремуса, хотелось всё меньше. Ричард был влюблён в него, пока не осознал, что Ремус слишком... на своей орбите. Он казался приземлённым, пока ты не подходил ближе и не пытался влезть под кожу: тогда, дружески посмеиваясь, Ремус выпинывал тебя к чёрту. Ричард и не пытался узнать все детали его жизни, поскольку знал, что Ремус был слишком сложен для понимания. Ричард любил своего лучшего друга, но, вырастая, Ремус менялся. Незаметно, почти неощутимо, но менялся — от него больше не исходила та мягкость и свежесть, как в далёком детстве. («Ты бы простил меня, если бы я сделал что-то плохое?». Ремус произносит это буднично, словно спрашивает любимый цвет, но глаза его не моргают). — Мне кажется, я сделаю что-то плохое, — сказал Ремус, послушно отказываясь от бутылки. Стянув через голову свитер, словно ему было жарко, он оттянул пальцами растрёпанные волосы. Алкоголь туманил ему взгляд — оглядывая назад, Ремус часто таким был, будучи пьяным. Не агрессивным и не наглым, просто очень грустным. — Что именно? — тихо спросил Ричард. Ему показалось, что этот момент был очень важен. — Что-то, — Ремус спрятал лицо в свитере, улёгшись на барную стойку, — за что я бы попал в ад. Ремус ведь не верил в Бога.

***

Проводив его, пьяного и несоображающего, домой, Ричард обнял его крепко, как никогда раньше. «Мне не стоит уходить», подумал он, улыбкой отвечая на сонный смех Ремуса. «Стоит остаться и проследить, чтобы он не сходил с ума». — Удачи в армии, — Рем шептал ему в плечо, не пытаясь вырваться из объятий. Наверное, он мог бы так заснуть. Что-то журчало в траве у дома. — И тебе, — бормотнул в ответ Риччи. В следующий раз, когда он увидит Ремуса, от этой мягкой пьяной улыбки не останется ни следа.