Желтизна

Мне бы перестать пить, пронеслось в мыслях, пока я допивал вторую бутылку воды. Голова не болела, блевать не хотелось, зато мучил сушняк. Я проснулся на диване, полуголый и несчастный, а на часах было без пяти три — я проспал часов одиннадцать. Прокручивая в голове вчерашние события, вспомнил о нашем с Риччи прощальном объятии, полном странной, вязкой меланхолии, как и весь вчерашний вечер. Я отмахнулся от неприятного послевкусия, напомнив себе, что он уезжает на год-два, а не на всю оставшуюся вечность. Риччи давно хотел изменений, а что лучше меняет людей, чем армия? Так даже лучше. Риччи будет в безопасности там, вдали от меня и магии. Некем будет меня шантажировать — уверен, директор бы и до него добрался, будь необходимость. — Правда нужно перестать, — пробормотал, уныло оттягивая нижние веки, чтобы прогнать сон. Моё отражение в зеркале выглядело заспанным и нечёсанным. Загар, с которым я вернулся домой, потихоньку сползал, отчего я становился всё уставшее и белее. Шрамы меньше выделялись на коже, но это был единственный плюс — в том же Нью-Йорке я выглядел здоровее. Вот, что Англия делает с людьми. Я повертел в руках кольцо, висящее на шее — то, которое перед первым курсом подарил Риччи. Оно давным-давно стало мало́ и не налезало даже на мизинчик, отчего перекочевало на цепочку. «Нужно его беречь», отстранённо решил я, а сразу после этого плечо легко обожгло — так ощущался зов Сивого. Чертыхнувшись, я торопливо натянул штаны с рубашкой и умылся, стирая с хлеборезки следы выпитого коньяка. Это мгновенно испортило мне настроение ещё сильнее: прошло едва ли два дня с момента, как я освободился от Фенрира, и мне до ужаса не хотелось возвращаться, если это означало, что начнутся обещанные рейды. В любом случае, у меня не было выбора. Едва заперев дом, я аппарировал. Сегодня всей стаи не было. Пробегаясь взглядом по лицам, я пытался понять, по какому принципу нас отобрали. Пол? Большинство присутствующих было мужчинами, но и несколько женщин тоже затесалось. Возраст? Возможно, хотя тут был семнадцатилетний Лип и несколько других подростков, которых я плохо знал, а ещё достаточно пожилые люди, пусть и не хрупкие. — Так, короче, — стоило всем собраться, Сивый начал косноязычно (то есть, в своём стиле) говорить. Он казался живее, чем раньше. — Вы все — маги, которые могут сражаться. Сквибов, немощных или совсем мелких я не позвал, так что тут нас где-то человек... Пятьдесят? Хуй знает... А ну-ка, в шеренгу! Нужно вас посчитать. По итогу дееспособных магов оказалось сорок семь. Внушительное число, учитывая масштабы магического мира; вместе сорок семь волшебников могли бы причинить колоссальный вред. По загривку прошлись мурашки, стоило подумать, что мы будем творить. — Так вот, пока Его Превосходительство ничего не говорило, — он шумно закатил глаза, — но в следующий раз, как вас вызову, приходите немедленно, поняли? Будем развлекаться. Мерзкое словечко он выбрал. Оборотни заулыбались и зашушукались, а я ужаснулся тому, как легко всё для них было. — Вопрос! — а это был я, который, как хороший мальчик, даже приподнял руку. Все обернулись на меня. — Так и приходить? В обычной одежде, без маскировки? — А чё? — Ну, не знаю как вы, а я потом не хочу в розыск попасть, — я нахмурился, едва задумавшись об этой перспективе, и уверенно продолжил: — Если мы придём с открытыми лицами и что-то там натворим, то в тот же день авроры будут нас искать. Эти, как их... Пожиратели ведь тоже не ходят без масок, да? Мы чем хуже? — Вообще, он прав, — влез Римлянин, который какого-то чёрта испытывал ко мне больше симпатии, чем Сивый. — Оборотней в Азкабан не сажают, поэтому нас сразу прибьют. Надо нам это, а? Римлянин в стае имел больше веса, чем я, поэтому Сивый к нему прислушался охотнее. Я действительно беспокоился о том, чтобы засветиться в качестве бандита и террориста: если бы из-за шпионства меня схватили власти, то я как-то с трудом верил в то, что Дамблдор бы бросился мне на помощь. Не хотелось думать, что он сразу бы меня кинул, но... Я больше не понимал, чего от него ждать, поэтому готовился к худшему. Нужно будет выучить заклинания для изменения внешности. Оборотное пить слишком запарно и дорого, пусть это и наиболее надёжный способ, поэтому следовало бы разузнать о другой магии. Возможно, иллюзии или что-то вроде грима? Неважно, главное чтобы меня было не узнать. Оборотни не отличались любовью к светским разговорам, поэтому встреча продлилась от силы минут пятнадцать. Я собрался уходить, когда меня — будто уже по привычке — окликнули: — Эй, ты! — я с обречённостью опознал голос Сивого. — Подошёл сюда. Меня искренне бесил его хозяйственный тон, но я и так был белой вороной в стае, поэтому решил не качать права хотя бы тут. Очистил лицо от всяких эмоций и послушно развернулся — аж тошно становилось со своей уступчивости. Моя стая, моя семья, бла-бла-бла... — Что ещё можешь предложить, раз такой умный? Это было неожиданно. Я моргнул, обдумывая вопрос. Чтобы Сивый что-то у меня спрашивал? Даже и не думал, что такое возможно. Пришлось подумать, но я уже не раз размышлял над подобным, поэтому в следующие секунды, как только в памяти всплыла нужная информация, меня понесло: — Я уже сказал, что нам обязательно нужно скрывать свои личности, иначе высока вероятность попасть в розыск. Ещё желательно бы провести боевую подготовку, особенно для молодых, потому что если будем атаковать магов, а не магглов, то они явно начнут сопротивляться и вполне могут дать отпор. А ещё, если поймают одного оборотня, то, скорее всего, авроры тут же выйдут на всю стаю, а это пиздец как нехорошо; значит, нужно убедиться, что все готовы. Что ещё? О, хорошо бы заставить этого их Лорда смешивать отряды наших оборотней и его рабов, потому что выполнять всю грязную работу — это унизительно, и нам нельзя слишком уж плясать под его дудку. Возможно, мы могли бы сформировать отряды, учитывая возможности и слабости каждого? Сорок семь — внушительное число, и работать всем вместе это, мне кажется, нецелесообразно. ...в этом явно было виновато моё прошлое в дуэльном клубе. Я привык обдумывать всё в ключе сражений и тщательно выбирать методы, которые помогли бы выиграть. Да, было легче один на один, но за пять лет я чему-то да научился в межфакультетских турнирах, когда приходилось вместе обдумывать внятную стратегию. Не то чтобы я был ботаном, но эй, боевая магия и всё с ней связанное — то, в чём я разбирался лучше всего, поэтому слегка разговорился. Сивый задумчиво на меня поглядел, но выражение его лица намекало, что ни черта из сказанного он не понял. — Послушай, ты парень умный, да? — Ну, мне так говорили, — я наплевательски пожал плечами, затыкаясь, подняв бровь: — А чё? — Вот и поможешь мне, — с облегчением понял, что мгновенно справился с дрожью, когда Сивый панибратски закинул руку на мое плечо и повёл куда-то в сторону, возможно, к своему дому. Нельзя было показывать, насколько он мне омерзителен. — Сечешь, мне ахуеть как неинтересно руководить всеми этими формальностями. Моя миссия — крушить и жрать, это я люблю, а вот всё остальное? Не, теперь этим будешь заниматься ты. Я с ужасом на него покосился, неохотно идя с Сивым вровень из-за его настойчивой хватки. — В смысле я? — попытался остановиться и привести его в чувство. — Погоди, ты не понял, я не такой уж и умный. Разве Римля... То есть, Кеннет не лучше подойдёт? Он же тоже не глупый, я знаю. — Кто? — его лоб пошёл морщинами. — А, этот... Да он тупой, как ржавый топор у меня в сарае. И ему тоже не сдалось этим заниматься. Никому, в общем-то, не сдалось, так что не пизди и принимайся за работу. Будь полезен, короче. Я обречённо замолчал, впрочем, мысленно подумав, что это не так уж и плохо. Для меня главное не быть Пожирателем, а вот быть в курсе планов оборотней – это, наоборот, отличная возможность. Со временем мне будут доверять информацию поинтереснее, и я смогу доносить по-настоящему стоящие сведения, а пока — набираться доверия у Сивого. Да. Да. Всё не так плохо. Дополнительная работа — разве это проблема? Всё равно мне нечем заняться, кроме как запивать своё горе в барах и бороться с похмельем, мысленно отрицая свой алкоголизм. Смогу сделать так, чтобы симпатичные мне оборотни жили подольше, а вот индивидуумы вроде Сивого... Что случайность, то случайность, ха-ха. Я почти полностью успокоился к тому моменту, как Сивый завалился в дом. — В общем, — он заглянул в мелкий ржавый холодильник, работающий непонятно на чём, и всунул мне в руку холодное пиво. — Ты займёшься всей подготовкой. Даю три... Нет, два дня. Чтобы через два дня всё было готово, понял? И маскировка, и отряды, и... Что ты там ещё пиздел, не помню. Я кивнул, глядя на пиво, запотевшая бутылка в моей ладони. — Созови их завтра. Мне нужно понять, как всех распределить. — Всё что угодно, — равнодушно отмахнулся он. Потом плюхнулся на стульчик и страдальчески продолжил: — Я сходил всего на одно их совещание, а мне уже скучно. Ты б знал, что за хуйню они там обсуждают. Чистота крови, угроза магии, бла-бла-бла... Хотят, чтобы через три дня мы разъебали дом утырка, который что-то там нехорошее пиздел в Министерстве, и по настроению покусали его детей. Нам что, нахуй, заняться нечем? Мысленно похолодев, я с нарочитым пренебрежением пожал плечами: — Всё ещё кажется, будто они хуйнёй маются, но кто мы такие, чтобы критиковать чистокровок. Расхохотавшись, Сивый сказал: — А знаешь, поначалу ты мне показался таким же, — он шумно хлебнул пива, выглядя и звуча как полнейший бомжара. А вообще, как ещё назвать человека, живущего в этом сарае? Я бы тоже озверел в таких условиях, ха-ха. Хотя Сивый сам виноват — мог бы и прибраться, придурок, ему для такого даже с дивана вставать не требовалось, всего-то пара взмахов палочкой. — Такой смазливый, весь в папашу. — Мне постоянно это говорят, — показушно нахмурился я, намеренно сделав вид, что замечание испортило настроение. Проблемы с папой, бла-бла-бла... Сивому, кажется, это доставляло отдельное удовольствие: — Ну посмотрите на него! — заголосил он. Я уже некоторое время подозревал, что мысль обо мне, сыне его давнего врага, пришедшего именно к нему, приносила Фенриру наслаждение. Возможно, он думал, что победил окончательно: Лайелл Люпин мало того, что помер, так ещё и лишился сынишки — сначала один раз, в шестьдесят четвёртом, затем второй, когда Ремус Лайелл Люпин пришёл вступать в стаю в семьдесят девятом. «Что, собака, сильно тебя Лайелл в своё время унизил?», мысленно я улыбался с презрительным состраданием. Отец не вдавался в подробности, но я и без того понимал, что конфликт в своё время был не пустяковым: у Фенрира Сивого много врагов, но Лайелла Люпина он запомнил особенно крепко — значит, и случай тоже был особенным. Болезненным. Мне не хотелось об этом знать — зная моего отца, он наговорил не самой эмпатичной херни. Я не желал испытывать к Сивому и малейшей жалости, поэтому так и не спросил. Было легче ненавидеть существо, которое я не понимал.

***

На следующий же день, выполняя данное Сивым задание, я устроил магам проверку. Ну, «проверка» — громкое слово. Я попросту понаблюдал за ними и поделил оборотней на три категории: сносные, способные и совсем немощи (в число последних, вызвав у меня улыбку, попала Куинн; она отчаянно строила вид ледяной королевы, но я знал, как сильно её это смущало). Затем, сымпровизировав роль профессора, я обучил всех паре базовых связок, которые помогали при командной работе (ни один из присутствующих в Хогвартсе не учился, поэтому эта база казалась им чем-то действительно умным; мне было даже неловко). Конечно, не все меня, сопляка, слушались. Римлянин и с десяток других взрослых мужчин сочли себя выше проверок, да и я не настаивал, решив просто определить их в «способные» — не так уж я и беспокоился об их выживании, чтобы бегать за всеми и пытаться вбить в головы основы взаимопомощи. Мне просто не хотелось, чтобы слабые или молодые умерли при первом же рейде. (Слово «рейд» всё ещё пугало, отчего я начал заменять его нейтральным, обезличенным «миссия»). Следуя второму пункту из набросанного Сивому плана, настоятельно попросил всех соорудить себе тканевые банданы и маски. Нам не нужны были какие-то пафосные маски, как у киношных злодеев или членов Ку-клукс-клана, но элементарно спрятать ебало — вот тут да. Это ни у кого вопросов не вызвало, разве что Римлянин, опять же, наплевал на «девчачьи ужимки». Ну и не надо. Ну и пошёл нахуй. В общем, я старался как мог и ко дню миссии особо не волновался. Не помрут — классно, помрут — жаль, конечно, но не моя проблема. Эта равнодушная позиция здорово помогала не думать обо всём, что могло бы пойти не так, и находиться в ней мне нравилось. Опасно было слишком привязываться эмоционально, а потом строить из себя горюющего папашу. Правильно. Я им никто, и они мне тоже никто. Цель звали Эйлин Бетел, по колдографии можно было дать лет пятьдесят, то есть в реальности ей могло быть как семьдесят, так и сто. Достаточно пожилая женщина, но всё ещё очень активная в Министерстве и политике. Слишком активная. Последние годы она, будучи полукровкой, славилась резкими высказываниями о привилегированных слоях магического общества, призывая магов восстать против многовековых порядков, а недавно совершила фатальную ошибку: назвала Тёмного Лорда «самодовольным смутьяном, ведущим Англию ко дну». Теперь по её душу шли мы. Бандиты, разбойники, дикие твари — самоуничижения крутились в моей голове, когда первая Бомбарда угодила в её палисадник. Целью была не только Эйлин, но и её семья. Не так уж и много, поэтому оборотней собралась едва ли четверть от общей группы — так, разогрев перед настоящей бойней. Я сам отбирал их, ориентируясь на командную работу и возможность прикрывать косяки друг друга. Некоторые вызвались сами: Сивому, например, не терпелось разгромить чей-то дом. Разрушить жизнь детям, таким, как я. Эйлин Бетел ужинала в компании внуков. Мальчик и девочка, на вид не старше десяти; оба, испугавшись, прильнули к ней в объятия, прячась от нас. Я застыл на пороге, разглядывая дом, стены, растения на полках — всё, кроме них. Оборотни, поспешившие внутрь, столкнули меня с порога. Одно лишнее движение, лишний взгляд, и я бы сблевал. — Мадам, — торжественно объявил Сивый, в шутку подражая ненавистным аристократам. — Мы по вашу душу.

***

Если до этого у меня были какие-то иллюзии, то в этот день их безжалостно растоптали. Я понял, что моя идея полюбить этих людей, привязаться к ним и попытаться защитить была провальной, нет, смехотворной — прямо как пытаться одомашнить дикого льва, затаскивая в цивилизацию в иллюзорной надежде на успех. Я не видел их лиц и оттого страшился ещё сильнее. Дюжина оборотней вокруг стала сборищем безглазых лиц из страшилок. Они безжалостно надвигались, не испытывая жалости ни к кому, кроме себя, а происходящее мнили местью всему магическому обществу. Под тканевой маской тяжело дышалось. Она сопротивлялась. Сильно. С искажённым яростью лицом махала палочкой, желая смерти всем нам. Кричала, что мы нелюди, что каждый заслуживает смерти, что Министерство придёт по нашу душу — кричала, пока заклятие Сивого её не вырубило. На помощь прибежал лишь один сосед. Едва вступив в дом, он, испугавшись, рванул назад — в спину его сразило унизительное Инкарцеро. Сивый, посмеиваясь, подвесил его под потолком. Всё это проходило мимо меня. Эйлин Бетел была жива — её просили не убивать сразу. Я видел себя со стороны: молчаливую безликую статую; и представлял, какие кошмары потом будут сниться двум малышам, присутствовавшим при этом ужасе. — А с ними что? — кивнул кто-то на сжавшихся детей, прокручивая в руке палочку. Я словно очнулся ото сна. — Запру их в соседней комнате, — выступил вперёд, протягивая руку, и с ужасом увидел, как отшатнулся мальчик. — А зачем? — Они не виноваты, что их бабулю невзлюбил Тёмный Лорд, — отрезал я, молясь, чтобы никто не возразил. Не церемонясь, подхватил обоих под локотки и почти насильно затащил в ближайшую дверь, оказавшуюся входом в спальню. Руки у меня подрагивали. Захлопнув дверь, я торопливо опустился на колени и сказал быстро и с нервозностью, которая на выходе казалась злобой: — Молчите. Сидите тут и молчите, поняли? За вами придут позже. Затем, не глядя на их потрясённые, бледные лица, запер заклятием дверь и вернулся в свой личный ад. К тому моменту прибыли первые авроры, с которыми и началось полноценное сражение. Ранить солдат было легче, чем ранить ни в чём не повинную женщину, поэтому я вызвался отвадить авроров. Было стыдно применять к ним навыки, которым меня обучали с благими намерениями, но я малодушно не думал об этом. Достаточно скоро всё скатилось в хаос. Одностороннее нападение на Эйлин Бетел превратилось в битву с несколькими аврорами, в лицах которых я с облегчением не узнал никого знакомого. Когда всё затянулось, я уже думал сворачивать операцию и расходиться, учитывая, что цель — припугнуть Эйлин — мы выполнили, но тут произошло это. Пугающее, холодное присутствие. Я не знал, как ощущаются дементоры, но в моём представлении тревога от их появления была сравнима с той, что я испытал на поле боя, когда вдруг, с ходу подавив ближайших авроров, из воздуха вступил он. Тёмный Лорд, сразу же подумал я. Кем ещё мог быть этот мужчина? С его появлением всё стихло. Двое Пожирателей — верная свита — явились следом. Я опустил палочку, настороженно наблюдая за тем, как они продвигались в развороченный дом. Я не видел его лица, лишь смутный профиль из тёмных волос и белой кожи. Издалека он казался божеством. Богом войны, Аресом, спустившимся на Землю к своим преданным воинственным последователям. В каком-то трансе я последовал за ним и остановился у порога, наблюдая, как высокий тёмный силуэт приседает рядом с ещё дышащей Эйлин. — Здравствуйте, мэм, — мягко, кротко сказал он. На затылке очаровательно сходились чернильные волны волос. Мантия растеклась по полу, словно неотвратимо разрастающаяся чёрная дыра, которая однажды поглотит нас всех. Возможно, я не моргал. И не дышал. До этого я ни разу не видел в действии Аваду Кедавру. Страшным в этом заклятии была не смерть сама по себе — существовало бесчисленное множество других способов убить человека болезненнее и отвратительнее, нежели милосердная кончина Авады. Страшным был холод, который оплетал душу одновременно с тем, как ядовитая зелень освещала лицо. Кажется, я почти мог это видеть. Как душа Эйлин Бетел покидала тело. На её старческом лице застыла ненависть, а рука тянулась в сторону двери — она знала, что там находятся дети. На одно ужасающее мгновение мне показалось, что я тоже умер в этот момент. Авада не убивала тело — она обрубала связь между душой и телом. Именно поэтому это было самое страшное заклятие из существующих. Я отступил на автомате, когда Тёмный Лорд, небрежно поднявшись на ноги, развернулся к выходу. Мне было страшно любопытно на него посмотреть, и всё же, стоило ему пройти в метре от меня, я отвёл взгляд — уставился на замершее лицо Эйлин, словно мог найти его отражение в остекленевших глазах трупа. Сердце гулко стучало в ушах. Перед тем, как аппарировать, один из Пожирателей вскинул палочку, и на небе зазмеилась метка. Я уставился на неё, завороженный, пока в голове крутились слова. «Что я натворил?».

***

После этого оборотни занялись другой, не менее весёлой частью — мародёрством. Забрали всё ценное или приглянувшееся, перекидываясь шутками, и беззаботно дождались второго отряда авроров, среди которых я с ужасом узнал Сириуса. Несмотря на то, что миссию планировал я, лидером оставался Сивый, который имел весьма слабое представление о здравом смысле. — Нам нужно уходить, — протянул я, отвлекая Фенрира от мародёрства, — авроры точно кого-то убьют. — А? — перекрикнул он галдёж. — Нам нужно уходить, блять! — не выдержав, заорал в ответ. Лишь тогда меня послушались и свернули операцию. Оборотни были в отличном настроении, хлопая друг друга по плечам и поздравляя, а если и нашлись те, кто не наслаждался убийством, то их было меньшинство — если спросить, пожали бы плечами и сказали «ну, она заслужила». Смотря на них, я всё глубже погружался в отчаяние. Куда я попал? Общество аборигенов, упивающихся своей жестокостью и жалкой, надуманной местью. Я ненадолго там задержался. Едва оказавшись на пороге своего дома, скинул с отвращением одежду и запер все двери и окна. Отвратительны. Они все были мне отвратительны. Я хотел стыдливо зарыдать от иррационального чувства предательства: я верил в них, я признавался себе, что действительно хотел быть на их стороне, но что я только что лицезрел? Разбой. Натуральный разбой, не носящий в себе ни единого чистого помысла. Они и не задумывались о морали происходящего — складывалось впечатление, что у этих людей её и вовсе не было. Я давно заметил, что маги намного легче относились к жестокости. Если магглы в это же время вовсю пытались в гуманизм, то вот маги, вооружённые с одиннадцати лет, ничем подобным себя не обременяли. Дуэли, потасовки, гражданские войны, выходки всяких безумцев, неосторожно сотворённое заклинание... Существовали тысячи способов умереть, о которых маги отлично знали, но не волновались. Даже так оборотни выделялись в плохую сторону. Уничтожить дом пожилой женщины, а затем убить её за политические взгляды — это неправильно. Никогда не будет правильно, как бы они это ни оправдывали в своих головах. Мысленно я вечно говорил «они», «их»... Суровая правда состояла в том, что я был в их числе. Я тоже мучил Эйлин Бетел. Тоже, показухи ради, забрал у неё красивый браслет, который торопливо выкинул по дороге домой, словно он жёг кожу. Она ненавидела меня так же, как и всех остальных, и имела на это полное право. Так чем я лучше? Мог ли я сидеть здесь и рассуждать о морали, словно не нахожусь на самом её дне? Скатившись по стене в ванной, я невидяще уставился на запотевшее зеркало. Мне было страшно в него смотреть. В последующие три недели это повторилось трижды. Найти жертву, издеваться, разрушить дом... Авроры, перепуганные соседи, крики ненависти. Я чувствовал, как уже понемногу схожу с ума; самому себе я казался линчевателем, адской псиной, лающей по приказу своего господина и не заслуживающей ничего, кроме брезгливого пинка в бок. Тёмный Лорд — «господин» — с того, первого раза, так и не появился. Его Пожиратели приходили под конец, чтобы забрать что-то важное у несчастного оппозиционера или издевательски передать привет Волдеморта перед смертью, но не более того. Это всё было отвратительно. Мерзко. Я не блевал, как первый раз, но это не становилось терпимее — я лишь учился закрывать глаза в нужные моменты. На четвёртый раз планирование полностью перешло на меня. Обленившись окончательно, Сивый просто передавал информацию о человеке, которую, в свою очередь, ему выдавали на ненавистных ему Пожирательских собраниях, и приказывал обрисовывать план действий: кого возьмём, когда пойдём, как справимся с аврорами... Мне было плевать. На самом деле, я бы предпочёл, чтобы они все поскорее умерли. В этом был плюс — теперь я заранее знал, к кому мы пойдём, и мог передавать информацию директору. В первые разы я не имел возможности, отчего ужасно нервничал; мне казалось, что жертв можно было спасти, не будь я настолько безынициативен, но доверие завоёвывалось медленно, а мне нельзя было палиться. Спасибо Господу, что Сивый оказался ленивым долбоёбом, который с лёгкостью скинул самую неинтересную часть на меня, «новенького». Наверное, ещё и радовался тому, что обложил меня со всех сторон и освободился от работы сам, мнил себя самым умным... Неважно. Я просто принимал всё, не желая лишний раз с ним взаимодействовать. Понемногу я начинал ненавидеть их всех.

***

— В следующий вторник, двенадцатого. Приказано убить. — Сколько? — деловито спросил директор. — Пятнадцать, если считать меня. — Пожиратели? — Нам не сказали. Может, будут, а может и нет. Я приходил поздними вечерами, когда в кабинете никого не было. Дамблдор неизменно бодрствовал, записывая всё, что я ему говорил. Я избегал смотреть на него, отключая мозг во время этих сеансов, и бездумно пялился на потрескивающие дрова. Капельки пота стекали по затылку — мне было жарко в уличной одежде. Зачем вообще в кабинете пламя весной? Похоже, директору нравилось греть старые косточки. Закончив, я поднялся на ноги и направился в сторону камина. — Ремус, — остановил меня голос директора. Я незаинтересованное развернулся. — Ты держишься? Его льдисто-голубые глаза смотрели с нейтральным расчётом. Пожав плечами, бросил за спину: — Держусь. Ничего больше он не сказал. Правда в том, что каждый день я пребывал на грани нервного срыва. Я отдавал себе в этом отчёт, отстранённо подмечая, как подрагивают мелким тремором руки и тревога вспыхивает во мне спичкой. Я плохо спал, а аппетит настигал редко и урывками — по большей части я заставлял себя есть хотя бы дважды в день, не испытывая от еды удовольствия, как оно бывало раньше. Не сказать, что я совсем лишился эмоций или радостей жизни, вовсе нет, просто... Я не мог позволить себе этим наслаждаться. Не мог чистосердечно радоваться вкусной еде, не вспоминая Эйлин Бетел, оторванную от ужина с внуками. Не мог спать, зная, что обрёк множество людей на вечные кошмары. Оборачивался на дверь с мыслью, что вот-вот ко мне нагрянут авроры и упекут в Министерство, и даже мысленно не противился — испытывал от долгожданного правосудия одно лишь облегчение. Я надеялся, но они не приходили. Никто не приходил. Дом стоял в мёртвой тишине. Трезвым умом я пытался избавить себя от стыда. Говорил себе твёрдо и рационально, что будь я там или не будь, ничего бы не поменялось — оборотни бы всё так же работали на Пожирателей, со мной или без меня. Наоборот, я помогал: выгородил детей, затем доносил Дамблдору, делая рейды чуть менее безнадёжными для жертв... Я повторял это, как мантру, но эмоции не стихали. Меня всё так же тошнило при одном взгляде на себя. Я плохо спал, а дни слились в одну смазанную серую рутину, где яркие алые пятна высвечивали собой рейды, в которых кто-то кричал, кто-то смеялся, а кто-то — Я — отводил взгляд. Мой прогрессирующий алкоголизм не помогал. Я старался сдерживаться, но всякий раз, возвращаясь домой с чужими проклятиями в мозгу, взгляд падал на бутылку. Я уже не помнил, как она там оказывалась — покупал ли я её вообще? Она светилась, как маяк во тьме, и превращала вечернюю агонию во что-то терпимое. Даже сносное. Иногда я пил один, а иногда, если не находил дома бутылки, выходил в маггловский Лондон и ночевал в бесчисленных круглосуточных барах. Мне становилось весело. Там все были счастливы и никто не смотрел с укором — лишь девушки приглашали потанцевать и мужчины рубились в бильярд. На контрасте с моей деятельностью в стае, алкоголь стал механизмом преодоления — неважно, насколько нездоровым. Он мне помогал, и этого было вполне достаточно. Я чувствовал, что мог бы так продержаться ещё пару месяцев. Что мне было делать дома? Лежать, утопая в жалости к себе? Мне больше нравилось амплуа весёлого алкоголика, чем суицидального трезвенника. Я медленно убивал себя. Я — или то, чем я занимался.

***

— Фига браслетик. Нравится? — Если настоящий, то срубим бабла. — Ну ты домик-то видал? Думаю, он настоящий. — Тогда бери, а я пошёл на кухню. Жрать охота. Я хмуро крутил в руках палочку, краем глаза наблюдая, как дёргается на полу супружеская пара. Мужчина и женщина, достаточно молодые, оба авроры... Я не помнил их по Хогвартсу. Возможно, они уже выпустились к моему приходу. Внешне довольно невзрачные, но, насколько я понял, оба являлись талантливыми магами и ярыми бойцами за справедливость. Слишком ярыми. Не стоило. Не нужно было выделяться. С каждым разом я всё больше злился. Не на себя, а на них. Зачем они лезут? Зачем привлекают внимание? Если бы сидели тихо, Тёмный Лорд бы не хотел их смерти, не посылал бы на рейды нас, и я бы... Мне бы не пришлось... Я проигнорировал волну злого стыдливого жара, пробежавшую по телу. Уставился на них исподлобья, заняв руки палочкой. Меня пугало то, какой ненавистью я проникался. Если поначалу меня душила жалость, то со временем, возможно, пытаясь оправдаться, я сменил русло. Теперь, вместо виноватого «зачем мы это делаем?», я хотел трясти их за плечи и спрашивать: «Зачем это делаете вы?». Мне было настолько противно находиться среди оборотней, что со временем я стал презирать и наших жертв. Не будь них, не было бы и нас — вот, в каком ключе я размышлял. Чем больше я об этом думал, тем сильнее заходилось дрожью колено. — Эй, — наконец, оторвавшись от богатств, Квент с силой, болезненно даже на вид, пнул женщину по боку. Она глухо вскрикнула, скрючившись на полу. Квента — Квентина — я ненавидел больше всего. Я многих ненавидел, но именно он вызывал во мне дрожь страха и отвращения. Он пугал меня даже больше, чем отталкивал; мне вечно казалось, что он вот-вот накинется и на меня, не насытившись оказанным ужасом. — Просыпайся, валькирия. Склонившись, грязной рукой он убрал с её лица волосы. По скривившемуся лицу — очевидно, ей было не очень приятно — прилетела пощёчина: Квентин терпеть не мог любое проявление неприязни. Комплексы были заложены на его грубом, варварском лице; он был похож на особенно уродливого неандертальца. Его любили в стае — считали надёжным и преданным... Следом за ним шли ещё несколько оборотней, смеющихся и разглядывающих добытые безделушки. Напоминали стаю гиен, а не волков. — Смотри на меня, — в её глазах яркой искрой вспыхнул страх. На секунду взгляд скосился в сторону мужа, желая попросить о помощи, а затем... Затем в мою. Наши глаза столкнулись, пока она вновь не уставилась на Квентина. Исполнительная. Возможно, она думала, что может его задобрить послушанием. — Считаешь меня отвратительным? В ней присутствовал инстинкт самосохранения. Она яростно покачала головой, так быстро, что выглядело даже искренне. Квентина это не убедило. С каким-то внутренним оцепенением я наблюдал, как быстро привычное мне проявление мелочной власти скатилось в... Дикость. Мужчину, в злой истерике задёргавшегося на полу, вырубили сильным ударом. Возможно, даже убили. Раздался треск одежды и тонкий, животный визг — несколько пар рук накрыло её тело. Комментарии, полные беззаботного смеха, грузные шаги, всё новые и новые, открывающаяся и закрывающаяся дверь... Я застыл, вращая глазами с одного лица на другое. Грудную клетку сдавило тяжёлым, болезненным ужасом. Очнулся, лишь когда надвигающийся оборотень задел моё плечо. — Вы, — прозвучало совсем слабо. Преодолевая себя, мой голос окреп: — Что вы делаете? Визг на секунду стих. Её лицо, искажённое от страха, моментально направилось на меня — раскрасневшееся, задыхающееся от слёз и забивших носоглотку соплей, но на секунду... На секунду оно озарилось надеждой. Она смотрела на меня, как на свет в туннеле, как на единственную надежду спастись. Застыла. Лишь обнажённая грудь, накрытая мужской рукой, вздымалась дико и необузданно. Мне тяжело дышалось под маской. — А на что похоже? — пренебрежительно оттолкнул меня Эш. Я ненавидел его так сильно, что мог бы накинуться прямо там. — Пшёл, если будешь мешать. — Это дико, — я поднялся на ноги, глядя на них широко раскрытыми глазами. Умоляюще поднял брови в тщетной попытке образумить: — Мы ведь... Мы ведь здесь не для этого. Тягучее, вязкое молчание. Они переглянулись, разом посмотрев на Квента — тот был своеобразным боссом этой компашки. Сначала фыркнул Квент, а затем раздался их громогласный совместный хохот. Женщина вздрогнула. По лицу её, молодому и веснушчатому, скатилась новая слеза. Я и сам был готов заплакать. До конца жизни я ненавидел себя за то, что остановился, стоило ладони Сивого накрыть моё плечо. Он поднял брови, закуривая в доме сигарету, и смотрел на меня с пренебрежительным вопросом. «Что ты несёшь, малец?». Тогда я замолчал, глядя на него напуганными, немигающими глазами, и стремительным шагом выбежал из дома — старался не выблевать обед. Сидел, прислонившись к стене, и отчаянно игнорировал звуки: голоса, крики, стоны... В мыслях, против воли, всплывало то, что сейчас там происходило. По загривку непрестанно бегали мурашки. Я не мог понять, сколько это длилось: может, минут пятнадцать, а может и весь час. Несколько раз я всё порывался встать, вломиться, и плевать, чем это обернётся, но... Я со стыдом ловил себя на мысли, что напуган. Эти люди пугали меня. Я вдруг в полной мере осознал, в насколько разных мирах мы живём, и почувствовал себя настолько наивным и маленьким, что становилось больно. Чего я ожидал от оборотней? От военных преступников, не обременённых честью или хоть каким-то подобием морали? По какой-то причине я не думал о вещах, что произошли сегодня, на моих глазах. Я не мог образумить их словами и не мог одолеть их всех — объединившись, оборотни были сильнее меня. Я твердил себе это, как мантру, ощущая, как рвётся на части моё мировоззрение, моя мораль, моя вера в лучшее. Я чувствовал, что умираю, как человек, и ничего не мог с этим поделать — лишь затыкать уши и не слышать. Не слышать, не видеть, не говорить. Обоих убили, когда всё закончилось. Авроры так и не пришли. Из дома вынесли всё ценное. Квентин вышел, присвистывая, и проводил меня недобрым взглядом. Сивый проигнорировал произошедшее, поручив мне, как обычно, разбираться с последствиями и готовиться к следующему рейду. Они жили, как жили до этого. Мне же хотелось умереть.

***

Вернувшись домой, я заплакал, как не плакал никогда раньше. Рыдал так долго, что за окном успело стемнеть; просто лежал на полу, в панике сбросив с себя рейдерский прикид, и в отвращении вспоминал прошедший день. По телу шла гусиная кожа. Мне казалось, что это я лежал там, беззащитный и уязвимый перед дюжиной диких зверей; что меня трогали, меня били по лицу и мне смеялись в лицо, стаскивая одежду. Я ощущал фантомные руки на теле и пугался так сильно, что едва-едва стихнувшие слёзы вспыхивали вновь. Мой мозг застыл в том моменте, когда наши с ней взгляды столкнулись — я бесконечно смотрел в сверкающие надеждой глаза женщины, которую следом жестоко изнасиловали и убили. Это было некрасиво. Самая некрасивая истерика, которую я когда-либо устраивал; вина и стыд душили меня настолько, что, не выдерживая, пару раз я ударился головой об пол — хотел убить себя этим и перестать рыдать на оставшуюся вечность. Мне было стыдно, и отвратительно, и одиноко, и просто — я желал забыть всё, что видел и слышал. В трезвом состоянии я бы никогда так не поступил, но тогда, одолеваемый эмоциями, я хотел хоть какого-нибудь утешения. Плевать, кто это был, мне нужен был человек, который бы просто поговорил со мной. Осудил он или поддержал — неважно. На негнущихся ногах я подполз к камину и набрал пороха. Я выглядел, как катастрофа. Встрёпанные от лежания на полу волосы, стянутое застывшими слезами лицо и взгляд человека, готового на нечто страшное. Таким меня увидел директор. Он не успел никак отреагировать — ни поздороваться, ни спросить, что произошло. — Я не могу больше, — голос предательски дрогнул, падая на октаву. Я только начал, но уже не мог продолжать; лишь хвататься за его плечи, как утопающий, и бесконечно говорить: — Почему сегодня никто не пришёл? Почему? Почему их никто не защитил? Я ждал, я думал, вы позаботитесь о них, я ведь предупредил, я всё рассказал, вы... Вы... Вы должны были помочь! Вы не помогли им! Вы обещали, что поможете! Если я не хотел вновь заплакать, то мне нужно было высвобождать эмоции по-другому, и альтернативой стал крик. Я никогда не говорил с директором на настолько повышенных тонах. В этом состоянии меня не волновало, как я выглядел и что он обо мне думал — мне просто нельзя было оставаться одному. Я бы кричал дальше, пока не охрип, но следом, словно ведро ледяной воды, меня окатил голос: — Ремус, — он был абсолютно спокоен. Даже бездушен. Мёртвая тишина наступила в его кабинете. Медленно я разжал руки, отпуская его. — Отойди. Этот голос, освежающий своей безэмоциональностью, стал единственным островком спокойствия в океане безумия, в который я погрузился. Впервые за несколько часов я ощутил смутное умиротворение — когда следовал его тихим, твёрдым приказам. Когда отступил на шаг. Моя грудь бешено вздымалась и опускалась; приступ гипервентиляции, настигший ещё дома, не прекращался. Горе, которое я ранее обратил в крик, вырвалось из меня новыми слезами и икотой, дрожью запачканных в грехах рук. Я сделал шаг назад, затем второй, пока болезненно не упёрся в шкаф — из-за меня с него что-то упало, гулко разбившись об пол. Я даже не обратил внимания. Лишь сполз на пол, царапая грудь от недостатка кислорода. Вязкое, тяжелое молчание разбавляли мои задыхающиеся вдохи и выдохи. Я не мог дышать. Лёгкие закрылись на полпути, ощущались необъятными в грудной клетке. Я плакал, потому что задыхался, и задыхался, потому что плакал. Лишь глаза не моргали — я не мог отвести глаз от директора, стоящего на том же месте. Я даже не видел его лица. Лишь высокий, тёмный силуэт, освещённый пламенем, надёжный, как скала. Казалось, что его не могло поколебать ничего из того, что со мной происходило, и странным образом это меня успокаивало — я смотрел на него и учился заново дышать. Наконец, когда моё дыхание наконец-то прозвучало правильно, директор присел на то же место, на котором встречал меня всегда. Словно приглашал меня сесть рядом и доложить новую информацию, как в любой другой момент. Почему-то, просидев на полу ещё с минуту, я послушался. Поднялся на негнущихся ногах и опустился в кресло, негласно отданное мне. Моргнул, и последняя слеза скатилась по щеке. — Я не смогу так больше, — жалобным заикающимся тоном повторил то же, что сказал в самом начале. Лёгкие горели огнём. Лицо было мокрое от слёз. Не глядя на меня, директор ответил: — Благодаря тебе мы уже спасли троих человек, — сказал он. — Если бы не твоя информация, погибло бы на три человека больше. Ты спасаешь жизни, мальчик мой, понимаешь? Ты герой. Ты жертвуешь собой, чтобы спасти остальных. — Я не хочу жертвовать собой, — голос сломался опять. Я посмотрел на Дамблдора с мольбой. — Я не хочу видеть это снова. Я хочу уйти. Некоторое время он молчал. Лишь смотрел на огонь, взаимно отражающийся в светлых голубых глазах. Я не знал, что у директора на уме, и, вероятно, никогда бы не узнал — не моего полёта птицей был Альбус Персиваль. Я думал, что боялся его раньше, когда всё только началось, но по-настоящему страх я испытал в момент, когда, повернувшись ко мне, Дамблдор непоколебимо ответил: — Мне нужно, чтобы ты жертвовал собой. Возможно, тогда я умер окончательно.

***

Я упал на пол, едва оказался в темноте моего дома. Тусклый свет луны проникал через наполовину закрытые ставни. Стянув рубашку, пропитанную потом и слезами, я бросил её на пол и переступил через скомканную ткань, направляясь на кухню. В моём теле не осталось сил. Лишь тягучая пустота, всосавшая в себя все эмоции. Дойдя на деревянных ногах до кухонной стойки, я взял первый попавшийся нож. В свете луны он блестел серебром. Приставил его к запястью, с вялым любопытством разглядывая то, что получилось. Кожа в сиянии луны у меня выглядела совсем белой — на ней бирюзовыми ручейками выделялись вены. Надавил, и крохотная капелька выступила на поверхности. В голове вспыхнул её взгляд. Всё время я избегал звать её по имени, обходясь «она» или «женщина»... Но я знал её имя. Петра. Её звали Петра. Возможно, я мог бы перед ней извиниться на том свете. Перед тем, как я ушёл, Дамблдор бросил мне вслед: «Знаешь, есть и другие способы добывать информацию, не участвуя в рейдах». Я торопился уйти и не задумался об этих словах, пока не оказался на кухне дома, в котором вырос, приставив заострённый нож к собственному запястью. Кровь падала на пол, пока я невидяще на неё пялился. Кто знал обо всех рейдах, но не участвовал в них? Кто изредка приходил под самый конец, чтобы передать привет Тёмного Лорда? Кто тихо передавал Сивому мешочек галлеонов, когда всё заканчивалось? Будь у меня эмоции, я бы засмеялся вслух. Вместо этого я лишь уставился в потолок, подставив лицо лунному свету, и растянул сухие растрескавшиеся губы в улыбке. Он изначально хотел, чтобы я стал Пожирателем. Директор смотрел на меня так, словно нервный срыв был лишь вопросом времени — он знал, что я не выдержу, и терпеливо этого дожидался. Говорил, что мне не придётся лезть дальше, не придётся становиться Пожирателем и принимать метку... И я радовался этому, как полнейший придурок, которым и являлся. Два года до конца войны? Я не дотерпел и месяца в таком темпе — слишком изнежен для военной жестокости. Директор знал, что перспектива принятия метки в конце концов покажется мне желательнее, чем и дальше принимать участие в рейдах. Он всё знал. Директор надул меня с самого начала.