Желтизна

Последние недели жизни я ощущал себя зверем, запертым на ринге. Вокруг толпились алчные до зрелищ люди, крича и подгоняя, а я лишь жалко щурился под светом прожекторов и мотался из стороны в сторону в поисках спасения. Как и на ринге, в жизни спасения не было. С одной стороны мне улыбался директор, с другой — лающе посмеивались оборотни, а с третьей... Я не знал, что там. Возможно, всё будет даже хуже, и к стае я вернусь с поджатым хвостом, но я бы предпочёл умереть, чем счесть рейды предпочтительным вариантом. А может, там, в верхах, мне действительно будет легче. Обмануть образованных аристократов сложнее, чем дикарских нелюдей, но... Но я был готов на всё, лишь бы не повторять произошедшее. Та ночь прошла в каком-то бреду. С час я машинально прибирал дом, пялясь на пролитые капли крови, как на следы инопланетной жизни. Я совершенно не помнил, как прижимал к руке нож и зачем это делал. Минута тотального отчаяния прошла и мой мозг заработал в привычном темпе, с упором на рациональность и остальную чушь. Я ведь был смышлёным малым, ага? Не расстраивался по пустякам. Везде искал плюсы. Мне часто говорили, что я надёжен, что на меня можно положиться, что... Что я не ёбаный нытик, приставляющий нож к венам и задвигающий сопливые речи о том свете. Что это вообще было? Я забрался под одеяло, глядя в тёмный потолок, и прислушался к ощущениям. Грудь всё ещё побаливала, но дышал я без проблем — часа вполне хватило на восстановление. В голове царила блаженная пустота. Я провалился в зыбкий, рассеянный сон, думая о случайных вещах. Вот бы поиграть в квиддич с Джеймсом. Вот бы поцеловать Пауль на Астрономической башне. Вот бы обнять отца. (Вот бы вернуться).

***

Почему я должен это делать? Эта мысль крутилась в голове следующие несколько дней. Я старался спать, есть и заниматься всем, что обычно, но мыслями был погружен в тяжёлую, вязкую меланхолию, полную странного смирения и опустошения. Эти дни были похожи на сон: я делал что-то, в то же время не запоминая ничего. Лишь я и тишина вокруг. Уютный пузырь вдали от мира, из которого я не желал выползать. Нестерпимо хотелось напиться. Эта жажда зудела под кожей, мучая бессонными ночами. Об алкоголе я старался не думать — знал, что сорвусь в ту же секунду. Вместо этого я о многом размышлял. О моей жизни, о целях, которые я преследовал... Чего я вообще хотел от жизни? О чём я мечтал, поступая в Хогвартс? Какое будущее представлял, когда надежда ещё дышала со мной в унисон? Честно говоря, я не знал. Наверное, хотел успеха: чтобы люди смотрели на меня снизу вверх. Возможно, я был немного тщеславен, но никогда не считал это недостатком: зачем же жить без амбиций? Ещё, полагаю, я думал о любви. Чтобы женщина обращала внимание на меня и только на меня, чтобы я хотел её и только её, чтобы мы понимали друг друга, как никто иной. Теперь... А что теперь? Кто мог бы меня понять? Кто мог бы посмотреть на меня и подумать «да, этот парень достоин любви»? Моя самооценка была стабильной, пока я видел в себе причины для любви. Теперь даже лицо казалось уродливым: с зеркала на меня смотрел жалкий убийца и трус, бросивший женщину на съедение гиенам. Она этого не заслуживала. Я, возможно, да — заслужил. Тем не менее, под землёй гнила Петра, а не я. (А чем же Северус заслужил быть скормленным акромантулам?). — Я не заслужил этого, — твёрдо произнёс я, глядя на своё отражение. Ремус в зеркале — с растрёпанными волосами и мёртвыми глазами — не был так в этом уверен.

***

Меня опрокинули на пол и ударили. Били, били и били, пока я не начал умолять прекратить. Я не чувствовал рук и ног. Вместо них — сплошные гематомы и сломанные кости. Кровь заливала глаза. Нос. Грудь. Я посмотрел на себя. На мне не было одежды. Руки накрыли моё тело и мяли-мяли-мяли. Кто-то схватил за волосы. Другой сжал бедро. Третий проскользнул между ягодиц. Комната была светлая-светлая, и мне в ней было холодно. Что? Морг? Надо мной нависало улыбающееся лицо Лайелла. Он держал скальпель. — Смотрите, — благожелательно вещал он внимательной публике, — что у него внутри. Папа длинным движением разрезал мне брюшную полость, и оттуда вывалилась чёрная грязь. В грязи смешались паучки и зубы. Паучки бежали-бежали, наводняя комнату, и вскоре она из белой стала настолько тёмной, что я больше ничего не видел. На горизонте зажглась луна. Её затмили силуэты: полу-человек, полу-волк спаривался с человеческой женщиной, безвольной настолько, что походила на труп. Потом она встала, отряхнула волосы и завыла на луну. В сумерках, будто по команде, раскрылись сотни пар жёлтых глаз. Жёлтый. Жёлтый. Желтизна била мне по лицу, затмив собой всё — обзор сплошь окрасился жёлтым. Потом я проснулся. В глаза светило яркое солнце. Мне начали сниться такого рода кошмары, от которых при пробуждении болела грудь — мне тяжело дышалось и на теле выступал холодный пот. Я просыпался в дневной жаре, запутавшись в одеяле, и несколько мгновений пялился в потолок. Было не столько страшно, сколько тревожно. Они всегда начинались с того самого рейда: не насытившись Петрой, оборотни набрасывались на меня и... С этого момента всё шло по-разному: я сгорал в камине директора, падал с метлы во время квиддичного матча и ломал шею, замерзал насмерть на утро после полнолуния... Я просто постоянно умирал. Как-то раз Северус забил меня до смерти тыквой, растущей у Хагрида во дворике. В другой Джеймс насквозь проткнул меня в глаз метлой — она торчала с другой стороны черепа. Иногда Пауль сталкивала меня с Астрономической башни и кидала сверху старую мебель, погребая в ней мой ломаный-переломаный труп. Поправка: я не умирал. Меня убивали. Эти сны были самым ярким и отчётливым моментом дня. Остальное я не запоминал: что ел, сколько спал, когда принимал душ... Помнил только то, кто и как меня убил. Во снах я всегда принимал смерть покорно — не сопротивлялся и не грустил, а отчасти даже радовался возможности сбежать. С последнего рейда прошла неделя, и никто так меня и не вызывал. Приближалось полнолуние, наверное, поэтому стая ненадолго затихла. Полнолуние для оборотней ощущалось по-странному интимно, священно: пару дней после него все затихали. Этот день ощущался как способ выплеснуть всю накопленную агрессию за месяц. Когда ты оборотень, твой организм будто вечно переполнен... чем-то; эмоциями и какой-то нервной, нетерпеливой энергией. Они растут в объеме на протяжении лунного цикла, с каждым днём становясь всё неконтролируемее, а затем разом опустошаются — лично я утром после полнолуния ощущал себя обновлённым. В какой-то степени это был самый приятный день в месяце, жаль только, что минусы перевешивали плюсы. Я ждал его, одновременно раздумывая, как бы выразить свою волю Сивому. Как мне сказать, что я больше не хочу участвовать в рейдах?

***

Это ощущалось, как самостоятельно растоптать все плоды собственных усилий. Топ-топ-топ — минус доверие, минус симпатия, плюс небрежное презрение. Волновало ли это меня? Хотелось сказать, что нет, но правда была в том, что волновало. Сильно. Я боялся, пока часики до следующего рейда тикали, а моё ментальное состояние лучше не становилось. Итак, выбора не было. Либо всё, либо ничего. — Ты в порядке? Грубоватый голос Куинн меня отвлёк. Она стояла рядом, босая, и снимала с себя футболку. Я коротко взглянул на её обнажившуюся грудь — белья не было — и тут же, не зная, куда деть взгляд, уставился на свои руки. Солнце давно ушло, уступив холодной ночи, и я подрагивал от ледяных порывов ветра. (Или чего-то ещё? О, взглянь, там Квентин!). — В полном, — я с трудом расстался с палочкой, незаметно оглядевшись по сторонам. — А что? — Выглядишь странно, — пожала она плечами в россыпи бледных веснушек. Когда до обращения остались считанные минуты, я молчаливо обнял её, плотно соприкасаясь торсами. Во мне не возникло ни похоти, ни влечения от столь интимного контакта, лишь несмелое желание ощутить тепло её живого, дышащего тела. Вокруг раздавались первые стоны боли: голоса низкие, высокие, детские... Всё казалось точь-в-точь, как в первый раз, но... Я не чувствовал никакого уюта. Не было того неуверенного счастья, как в первое совместное полнолуние, когда я подумал: «так вот, каково это – быть в стае». Тогда, оглядываясь по сторонам, я видел союзников, потенциальных друзей, тех, кому мог бы довериться в будущем... Сейчас они все казались мне дикими животными, которых — предоставься мне шанс — я бы усыпил. Моё лицо оставалось умиротворённым до самого конца. Я даже улыбнулся ей перед тем, как потерять сознание. Куинн ведь на том рейде не было. Не знаю, что мною двигало. Отчаяние пополам с мрачной решительностью — громко, но как-то так. Даже тело, ломившее на утро после обращения, меня не волновало. Я уже ждал у дома Сивого, когда он возвращался. Сидел на пеньке, магией завивая длинные травинки в красивые узоры: манипуляция на вид простая, но очень тонкая и требующая концентрации. Это позволяло мне отвлечься от разговора, который нас с Сивым ждал. Встретил его с лицом спокойным, даже дружелюбным, и заговорил прежде, чем он успел что-то прокомментировать: — Разговор есть, — поднялся, отряхнув штанины. Фенрир безучастно, даже как-то лениво на меня взглянул и прошёл в дом нетвёрдой походкой; наверное, очень хотел спать, как и все мы после полнолуния. Я хотел воспользоваться этим моментом слабости и, не спрашивая, прошёл следом за ним. Сивый будто намеренно не обращал внимания: жадно выхлебал бутылку воды, накинул майку... Я сидел на стуле, наблюдая, как он ходит туда-сюда, из комнаты в комнату, начисто меня игнорируя. Наконец, остановившись, он скривился раздражённо и выжидающе на меня уставился: — Чё надо? — Короче, — сказал я и замолчал, выбирая слова. Тут же, махнув рукой на всё сомнения, продолжил: — Я больше не участвую в рейдах. Не «не хочу», не «не могу»... А просто — не буду. Кто Сивый такой, чтобы меня останавливать? Я пришёл не разрешения просить, а пытаться провернуть всё себе в пользу, поэтому мне категорически нельзя было робеть. Фенрир Сивый чуял страх; он бы вцепился в меня и обглодал до костей, если бы заметил хоть намёк на нерешительность в глазах. Зверь, который нападёт, едва учуяв нотку крови. Но голос мой звучал твёрдо, поэтому он лишь молча на меня посмотрел. Я снова заговорил, заполняя тишину: — Мне не в тягость организовывать и заниматься всей скучной фигнёй, которую ты так не любишь, но на сами рейды я ходить не буду. — И почему же? — обманчиво спокойно спросил он. — Мне... — я нахмурился, — не нравится это. Сивый лишь улыбнулся, будто мои слова казались ему смешными. Да, наверное, это правда было смешно. — А меня, блять, ебёт, что тебе там не нравится? — наконец, он начал вести себя как обычно. Я поднял брови, а он лишь распалялся: — Я, блять, тебя принял, раз уж ты так умолял, разрешил стать частью стаи, хотя уже за то, что ты, выродок Люпина, сюда явился, тебя следовало четвертовать нахуй и ногами забить. Теперь ты доёбываешь меня и смеешь что-то тут требовать? Да я, блять... Я поморщился от количества грубо вставленного мата. По какой-то причине Фенрир Сивый меня уже нисколько не пугал: я смотрел и перед собой видел простого отброса общества, у которого в жизни из удовольствий одна выпивка да самоутверждение за счёт членов стаи. В какой-то степени он пугал, но... Не сейчас. Сейчас я бесстрашно встретил его взгляд. — А я ничего и не требую, — выдохнул, не повышая тона. — Моё присутствие на рейдах необязательно, вы и без того отлично справляетесь. Если хочешь, можешь скинуть на меня всю работу вне рейдов, но на них я ходить отказываюсь. Это пустая трата времени. — Трата времени, да? — повторил Сивый. Лицо его, небритое и мрачное, искривила насмешка: — Складно пиздишь, щенок. Конечно, всё не могло быть так легко. — Я ж видел твой еблет, когда мужики там развлекались, — припомнил он, наклоняясь ко мне, всё ещё сидевшему. Я начинал об этом жалеть. — Смотрел так жалобно, как будто вот-вот бы разревелся. Кого теперь из себя строишь, неженка? Ты просто струсил. «Неженка», сказал он, и внутренне я был согласен. Пуститься бы в полные злобы речи и начать задвигать про мораль, но... Нельзя. Я не мог показывать, что не одобряю действия других членов стаи. Не мог кривиться с отвращением при виде Квентина, потому что тогда я бы добровольно исключил себя ещё сильнее, чем раньше. Кто будет принимать чужака, который тебя ещё и осуждает? Никто, правильно. Значит, я не мог быть слишком обременённым моралью, но и в «пустую трату времени» никто не поверит. Блять, что я делаю? Меня сейчас выгонят и всё, прощай шпионаж, привет Азкабан. — Послушай, — я судорожно пытался найти достойную причину и сбавить градус разговора. — Ну не нравятся мне эти рейды, понятно? Я не то чтобы жалостливый... Вот, допустим, крысы. Крыс я ненавижу и убить могу запросто, но это не значит, что я от этого получаю удовольствие, понимаешь? Со временем от крысиных трупов начинает тошнить, и убивать уже не хочется. Вот тут то же самое. По взгляду Сивого было понятно, что нет, нихуя он не понимает. Тем не менее, он отозвался: — И что, ты считаешь себя выше остальных? Они могут убивать крыс, а ты нет? — А я не только этим занимаюсь, — возразил я. — Я могу заняться всем остальным, чтобы стая могла легко убивать крыс, сечёшь? Да я, да я... Да даже на эти твои собрания схожу, если надо. Надо? — Ну, было бы неплохо, — задумался Сивый. — Ну вот, — с облегчением выдохнул я. — Договорились? Несколько секунд он молчал, просто пялясь на меня с такой задумчивостью, что становилось страшно. Фенрир редко думал перед тем, как что-то сказать, и никогда не взвешивал последствия своих слов — настолько был в себе уверен. На самом деле, с ним было довольно легко иметь дело, если не поддаваться настойчивой агрессии; он был довольно предсказуем. Я всё ждал, уже почти уверовав в успех разговора, а затем Сивый просто... вмазал мне по лицу. Кулаком, со всей дури, отчего я, расслабившийся, с размаху шлёпнулся об пол. Правая щека взорвалась болью: я от испуга сильно прикусил её изнутри, отчего рот залило кровью, и зубы тревожно запульсировали в черепе. Сглотнув кровь, я ошарашенно вскинул голову. — За что? — Напомнил своего папашу, — небрежно выдал Сивый, стряхивая костяшки пальцев. Ёбаное животное. — Трусость, походу, у вас в генах. Как мне теперь тебя называть, раз и до щенка-то не дорос? Сопля? Будешь соплёй, сопля. Только посмей ещё раз меня доставать, я тебя, нахуй, отпизжу. На этой ноте он меня выгнал. Я в прострации брёл по тропинке, вон из его двора, и заклинанием медленно лечил щёку. Не понимал даже, чем закончился разговор: на рейды, похоже, я больше не ходил, а вот всё остальное? Действительно ли он решил посылать меня на собрания вместо себя, или я всё-таки не дорос? Непонятно. Сивый, ебанат, ударил и выгнал меня вместо внятных инструкций. Вожак года, блять. Тем не менее, я был отчасти рад. Неважно, что я сравнил людей с крысами — по крайней мере, это сработало. Больше никаких рейдов. Впервые за последние дни со мной произошло что-то хорошее. Хотя... Можно ли назвать хорошим то, что у меня что-то отобрали, а затем вернули треть? Я всё ещё шпион, всё ещё вынужден всем этим заниматься, всё ещё... Неважно. Чем больше я об этом думал, тем сильнее отчаивался. *** Поттеры во всю планировали свадьбу. — ... в детстве я очень хотела, чтобы Петунья вела меня, но в последнее время мы так рассорились, что она ни в какую не хочет присутствовать на свадьбе, — расстроилась Лили, замешивая тесто для маффинов. Затем, видимо, не желая меня смущать, торопливо перевела тему: — А вообще, как думаешь, волшебники нормально примут свадьбу в церкви? Я послушно проигнорировал первую часть, решив, что недостаточно хорошо знаю Лили, чтобы судить о её семейных отношениях. Даже существование сестры стало для меня сюрпризом, хотя что-то подсказывало, что я уже должен был это знать. — Честно говоря, без понятия, — задумчиво ответил я, в такт ей магией нарезая на аккуратные кусочки малину и клубнику. «Понтуешься!», крикнул Джеймс, когда впервые это увидел, а я не стал отрицать. Внезапно меня осенило: — А где вообще женятся волшебники? — Э-э, — многозначительно протянула Лили, но тут же сориентировалась: — Дже-еймс! Из глубин дома — предположительно со стороны туалета — донеслось: — А? — А где волшебники женятся? Пришедший через полминуты Джеймс, не стесняясь меня, на ходу натянул майку и мимоходом поцеловал Лили в щёку. Он вернулся едва ли полчаса назад, задержавшись на смене, пока у Лили был выходной. Встретив мой глубоко задумавшийся взгляд — я часто так делал в последнее время — ухмыльнулся и спросил: — Что, тебя тоже поцеловать? — Придурок, — я закатил глаза. — Ответь лучше на вопрос. — Ну, я бывал несколько раз на свадьбах родственников. Обычно они в их поместьях и проходили, — пожал плечами Джеймс, на что мы с Лили обречённо переглянулись: аристократишка в очередной раз напомнил, каким блаженным человеком являлся. — Э, да что не так? — Ничего, дорогой, — сладким голосом утешила его Лили. — А где бы ты хотел провести нашу свадьбу? Джеймса это озадачило. До этого я слышал от него только планировку меню, конкурсов для гостей и изощрённую романтическую клятву о вечной любви, которую он хотел дать Лили, а вот про практическую сторону вещей он не задумывался. От него, в целом, иного и не ожидалось: Джеймс был легкомысленным и часто витал в облаках, пусть в последние годы и здорово повзрослел. — Не думаю, что волшебникам так уж понравится церковь, — вставил я. — А ты, Лили, разве верующая? — Не особо, — пожала она плечами. Я услужливо подал ей смазанные формочки, чтобы можно было начать заливать тесто. — В Хогвартсе было как-то не до этого. Вообще-то, нередко магглорождённые сохраняли веру, впитанную в детстве, но Лили всё-таки была ближе магическая сторона, а не маггловская, и религиозностью она не отличалась. К тому же, волшебники очень негативно относились к христианству и магглорождённых нередко буллили за ношение крестиков — я сам видел, как их прятали под одежду. Бедные магглорождённые дети, разрываемые с двух сторон. — Тогда церковь отметается, — подытожила она, а затем с сомнением выглянула в окошко. — Джеймс, а наш дворик достаточно вместительный? Дворик у Поттеров был в высшей степени прелестный, но ещё — достаточно миниатюрный и служащий больше украшением. Лили выращивала там цветы, и оттого выглядел он чудесно, но практичным целям не служил. Та же мысль пронеслась и у Джеймса, чьё лицо омрачили сомнения: — Э-э, не думаю. «А где тогда проводить свадьбу?», прозвучало неслышимо между ними. Я стоял на коленях, прищурив глаза, чтобы максимально аккуратно и эстетично вставить клубнички в тесто, и мимоходом сказал: — Вы могли бы пожениться у меня. Они обменялись взглядами, пока я, высунув от усердия кончик языка, наводил красоту. Уже несколько дней нормально не ел, поэтому аппетит, который на меня наводили маффины Лили, приятно улучшал настроение. Наверное, всё дело в компании хороших людей... Ну и кулинарном таланте Лили, очевидно. Она замечательно пекла всякие пироги и булочки, а я затесался ассистентом: по большей части нарезал и подолгу мешал тесто, а Лили комментировала, что бессовестно эксплуатирует мой физический труд. А мне нравилось. Любил готовить с кем-то: когда Лайелл был дома, мы часто этим занимались, а со временем присоединилась и Аманда, которая вносила разнообразие в наше неоригинальное и незамысловатое меню. Я не то чтобы прям любил готовить, но воспоминания с этим были связаны приятные. Удовлетворённо выдохнув, а последнюю клубничку отправив в рот, я поднялся на затёкшие ноги. — Ты серьёзно? — недоверчиво переспросил Джеймс. — Так а почему нет? — я проверил температуру в духовке, паралельно выискивая перчатки, чтобы потом не обжечься, вытаскивая маффины. — У меня большой дом, и земли там тоже навалом, места всем хватит. Сделаем всё красивенько. Может, немного неудобно для вас, но у меня есть лишние комнаты, так что... — Рем, — отчего-то сдавленным голосом произнёс Джеймс. Я, наконец-то, посмотрел на него: он выглядел так, будто вот-вот расплачется. Я растерялся. — Ты настоящий друг. Я едва успел закрыть духовку перед тем, как он в два шага подошёл и крепко меня обнял. Лили не обняла, но поджимала губы так умилённо, что невольно я почувствовал себя маленьким ребёнком, сделавшим свои первые шаги. Комично похлопав руками в перчатках по спине Джеймса, я пробормотал: — Вы чего? Это обычное дело. — Может быть, но я так рад, — в последний раз стиснув меня, Джеймс оторвался и взбудораженно заговорил: — А ведь я никогда не был у тебя дома! Не могу даже представить, на что он похож. Покажешь? — Да хоть сегодня, — улыбнулся я и добавил: — Если так подумать, вы и правда ко мне никогда не ходили. Честно говоря, такие моменты помогали мне жить. Это всё ощущалось как двойная жизнь; я чувствовал себя настолько обычным, настолько приземлённым в общении с Лили и Джеймсом, что всё остальное воспринималось как что-то бесконечно далёкое и мрачное; что-то, что не было моей настоящей жизнью. Или, может, ненастоящим было счастье с Поттерами? Я не знал. Знал только, что каждый день находился на волоске.

***

— Вы ведь понимаете, что Лорд не на уровне оборотней? — произнёс я, недоверчиво глядя на директора. — Сивый пока меня не прикончил, потому что он полнейший придурок, а Тёмный Лорд... — Глупее, чем ты считаешь, — перебил меня Дамблдор. Я хотел его убить. Стиснув зубы, я тут же, окклюменцией, перевёл мысли в другое русло: это ощущалось, как моментально отозвать цунами голой физической силой. Цунами в этой ситуации был мой гнев, а силой — навыки окклюменции, которые в одночасье стали самым главным моим достоинством и одновременно проклятием. — Неплохо, но недостаточно быстро. Если ты, мальчик мой, так полыхнёшь эмоциями в окружении Пожирателей, то миссия, считай, провалена, — добродушно поведал он. На мой ошеломлённый взгляд директор лекторским тоном пояснил: — Видишь ли, опытные легилименты учатся считывать эмоции окружающих. Это не назвать чтением мыслей, да и работает не в пассивном режиме, а соответственно, приходится настраиваться на человека и пожелать узнать его настроение, но такие вещи — та самая деталь, которая рушит всё. — Так как, блять, мне вообще это сделать?! — взорвался я, едва не опрокинув стол. Я стал слегка агрессивен в общении с Альбусом Дамблдором. Когда это я вообще так явно демонстрировал агрессию в разговоре? Да никогда, наверное. Хотя, впрочем, неважно — этот ублюдок заслужил всё и даже больше. — Эмоции он читает, мысли он читает, дохуя умный, дохуя сильный! — взвинченно перечислял я, ходя взад-вперёд и загибая пальцы, пока, наконец, не плюхнулся обратно, тяжёло дыша: — Мне никак не выйти оттуда живым! Это слишком рискованно. Директор стойко сносил мои психи. — Как я уже сказал, он глупее, чем ты считаешь, — мягко напомнил он. — Тебе кажется, что он кто-то очень важный, но правда в том, что Том — озлобленный мальчишка, выросший в жестокого взрослого. У него острый недостаток признания, а ещё он падок на лесть и верит, что весь мир должен лежать у его ног. — И этого психа мне нужно обмануть? — уточнил я. Несколько долгих мгновений смотря на меня молча, Дамблдор потянулся к полке под рабочим столом и выудил оттуда... Кажется, колдографию. Не глядя, он отдал её мне. Я нахмурился. С колдографии, прохладно улыбаясь, смотрел мальчик-подросток: наверное, лет четырнадцати на вид. Красивый мальчик: весь такой черноволосый с белой кожей, дисциплинированный, как идеальный ребёнок-аристократ с пропагандистских плакатов. Колдография не была особо чёткой — такие делались в годах так тридцатых, пока не придумали как стабилизировать изображение. На ней мальчишка стоял в кругу ещё пары таких же (только менее симпатичных) ребят, все в слизеринских галстуках и лоске аристократии. Конечно, я сразу понял, кто это тут такой красивый. Поднял на директора угрюмый взгляд: — И зачем мне это? И нахуя, главное, директор хранит это в ящике стола? Выглядит как минимум странно. Он что, распланировал этот разговор, как пьесу в театре? Подготовил реквизит и всё такое? Если он и ожидал от меня другой реакции, то никак этого не показал: — Том Реддл, — торжественно сказал Дамблдор. — Тёмный Лорд. Далее он поведал трогательную историю чужой жизни: грязную тайну лордовой смешанной крови, исходящей от инцестников-вырожденцев Гонтов, взросление в приюте и их с директором — тогда ещё профессором — первое знакомство. Дамблдор не распинался, говоря кратко и по существу, но всё равно я впечатлился и нехотя вдумывался в его слова. Был у него этот... талант — приковывать к себе внимание. Как бы скептически я ни был настроен, выслушал его молча от начала и до конца. К тому же, мне нужна была информация, если я хотел дожить как минимум до конца этого месяца. — ... Том не принял отказа. До сих пор я мучаюсь вопросом, чисты ли были его намерения, когда он предлагал себя на роль преподавателя, или уже тогда он вынашивал долгосрочные планы... В любом случае, думать об этом отныне бессмысленно. Том набрал сторонников в другом месте, и сегодня ты, мальчик мой, знаешь его, как Тёмного Лорда. Хмурым задумчивым взглядом я смотрел на натюрморт в кабинете, чувствуя, как от старческого голоса пухнет голова. Директор рассказал всё и одновременно ничего: я не почувствовал себя ни на шаг ближе к Волдеморту, то есть, Тому Реддлу. Наоборот — будто позволял себе обманываться чужими мыслями, а реальность, прячущаяся за ними, скалилась на меня с суровой насмешкой. — Хорошо, — вопреки настроению, легко произнёс я. — И что дальше? Эти знания помогут мне? — Не совсем, но я почувствовал нужду просветить тебя, — безмятежно улыбнулся этот гад, отчего я шумно выдохнул и уставился на него требовательно. Словно прекратив надо мной смеяться, директор миролюбиво продолжил: — Но я знаю один способ обмануть даже самого искусного легилимента. Звучало интригующе. Я с интересом распахнул глаза: — И какой же? — Нужно, чтобы ты сам поверил в свою ложь. На самом деле, многим окклюменция казалась бесполезным занятием. Действительно — достоинства в ней были вовсе не очевидные, где-то на уровне медитаций с мифическим просветлением для магглов: кто-то, вроде бы, этим и занимается и даже советует, но разве найдётся у тебя в окружении любитель медитаций? Скорее всего нет. Вот и с окклюменцией так было. Да, при должном мастерстве она могла составить конкуренцию легилименции (которая многим любителям запрещёнки казалась привлекательнее), но, честно говоря, легилименции и так было легко избежать — как минимум не смотреть в глаза мудаку, решившему нарушить твоё личное пространство. Легилименция вообще была деликатной темой. Большинству она не давалась, а если и давалась, то польза от неё была редкая: человек должен был практически сам дать доступ к себе, чтобы легилимент мог выудить что-то действительно интересное (либо его следовало до такого довести, но это уже отдельная тема, из-за которой легилименция и была запрещена). Нельзя было попросту посмотреть на случайного человека и прочитать его мысли, как книжку — это было бы слишком безумно. Сам термин «чтения мыслей» тоже был не совсем корректным. Мысли не читаются — на какое-то время они становятся твоими. Если провести слишком много времени в чужом разуме, то можно и вовсе себя потерять, поэтому легилиментами чаще всего становились уже опытные окклюменты с достойной защитой разума, которые не рисковали потерять голову от первого же «легилименс» в чужую башку. Итак, возвращаясь к окклюменции: немногим она была полезна. Если защита от легилимента необходима была лишь в крайнем случае, то второе главное достоинство окклюменции — контроль своего разума — многие и вовсе считали бесполезным. Зачем, если в нём всё и так хорошо? Что может кардинально изменить окклюменция? И, на самом деле, в этом была логика. Не будь у меня личной мотивации, связанной с ликантропией, я бы, скорее всего, вовсе не притронулся к окклюменции: в перспективе она была лишней. Но я это сделал, и теперь мой разум был защищён стальной стеной, через которую бы — по словам директора — не прорвался и Тёмный Лорд. Соответственно, первая функция мне всё-таки пригодилась: я мог бы не спалиться при первом же зрительном контакте с ним. А вторая... Вторая — контроль не чужого, а своего разума. В этом окклюменция и легилименция были противоположны, но, по-хорошему, легилименция была попросту эволюцией окклюменции, позволяющей от своего разума переходить к чужим. Наверное, мне, с моим уровнем, легилименция была бы по силам. По крайней мере, базовая, будь она мне интересна (и не будь запрещена, отчего книг в свободном доступе и вовсе не было). Итак, соответственно, при должном усердии я мог бы, так сказать... Обмануть себя. Внушить эмоции, которых нет, или прокрутить мысли в ту сторону, о которой я в жизни не думал. Это звучало жутко и оно было жутким: я мог бы никогда в жизни не исправить это искривление собственного разума, отчего развилась бы хрень вроде раздвоения личности и какой-нибудь шизы. Тем не менее, это было тем, что Дамблдор от меня хотел. Внушить себе те чувства к Тёмному Лорду, в которые он бы поверил. Потому что они были бы искренни в моём ломаном-переломаном мозгу.

***

Я сидел за одним столом со свиньями. Румяные, крупные свиньи, одетые в презентабельные смокинги и глядящие на меня через интеллигентные монокли. Я был единственным человеком за столом, но всё, что вырывалось из моего рта, было хрюканьем. Свиньи злились: они оглушительно визжали и хлопали по стеклянному столу пухлыми рульками. Стол лопнул. Осколок полетел в меня. В следующий момент я лежал на чём-то, похожем на крутящуюся ленту в магазинах на кассах, и медленно продвигался в чей-то огромный рот. Я был свиньёй. Свиней передо мной с хрустом пережёвывал огромный рот с тупыми человеческими зубами и раздвоенным языком. Хруст не стихал. Когда настала моя очередь, влажные зубы раздавили конечности. Я стал кровавым отшмётком и на розовых волнах чужой глотки прокатился в пищевод. Пищевод состоял из движущейся плоти. Алые стены, по которым стекал кислотный желудочный сок. Он обжигал мои переломаные ноги и руки. Я лежал на спине и медленно растворялся в соку, наблюдая, как ритмично сжималась-разжималась глотка где-то там, наверху. На меня упала другая свинья. И ещё. И ещё. Я проснулся с ощущением медленно растворяющейся плоти, вонью сырых внутренностей в носу и острым желанием проблеваться. Едва я успел избавиться от дурного послевкусия и прийти в себя, плечо заболело. Я в прострации смотрел на пульсирующую метку Сивого, по какой-то причине совсем не соображая, что мне делать и куда идти. Затем, едва одевшись, аппарировал — сердце тревожно застыло в груди. Сивый не смотрел на меня, когда буднично оповестил: — Сегодня собрание. — Во сколько? — М, — коротко протянул Фенрир, оторвавшись от вырезки пока ещё непонятной формы из бледного бруска. У него что, было хобби? — Дай-ка подумать... Прямо сейчас. Я уставился на него отсутствующим взглядом. — Сейчас, типа... Сейчас? — с ужасом переспросил. — И я, типа, опаздываю? Он улыбнулся.

***

«Сегодня я аппарирую с тобой, так уж и быть, но дальше давай сам. Раз, два... Всё, иди. Чтоб не позорился, понял?». Собрание проходило у Малфоев. У меня подрагивали руки, когда я быстрым шагом пробирался сквозь огромный сад — который, к сожалению, не было времени разглядывать — и проходил через огромные кованые чугуные ворота. Тут же, напугав меня до смерти, передо мной с хлопком появился домашний эльф: малюсенький и некрасивый, но достаточно презентабельный. Он подобострастно поклонился: — Приветствую господина волшебника! Габби к вашим услу... — Габби, — нервно перебил я. — Прости. Можешь проводить на собрание? Оно должно проходить прямо сейчас, я немного опаздываю... Моргнув круглыми глазёнками, Габби услужливо показал мне путь. Моё сердце билось так сильно и быстро, что это становилось болезненно. Ноги наливались тяжестью, словно пытаясь удержать от каждого последующего шага. Нет, мне не стоило сюда идти. Я мог бы дать слабину и прямо сейчас развернуться, сбежать через тот же путь... Но я упрямо шагал вперёд, навстречу хищнику. К моему облегчению, собрание не проходило в закрытом зале. Я опаздывал, поэтому умер бы от ужаса, если бы пришлось открывать по-малфоевски тяжёлые пафосные двери и проходить на своё место под всеми этими осуждающими взглядами. А вдруг Тёмный Лорд уже тут? Вдруг мне придётся объясняться и обосновывать оказанное неуважение? «Мы что, в школе?», тут же скривился я. Мы пришли к чему-то вроде Большого зала в Хогвартсе, только, естественно, поменьше (но ненамного — это уже многое говорило о богатстве Малфоев). Большие, тяжёлые двери были, к счастью, открыты. Изнутри доносился тихий гул: переговоры, шепотки, но почти неслышимые, на основе чего я сделал вывод, что Лорд ещё не пришёл, и длинно выдохнул. Хорошо. С этим можно работать. Я прошёл внутрь. Конечно, взгляды на меня обратились, но я вынес это намного легче, чем сам того ожидал. Новая проблема: я не знал, где мне сесть. Стол был длинный, и по обеим сторонам сидели люди, оставляя лишь пару свободных мест. Место во главе стола, очевидно, не рассматривалось, и рядышком тоже: я сомневался, что Сивого и стаю так уж ценили у Пожирателей. Значит, сесть нужно было ближе к середине или концу, а свободных мест там было несколько. Воцарилась полная любопытства тишина. Пришлось пройти с десяток метров, приблизившись к столу, чтобы открыть рот посчиталось уместным: — Я прибыл вместо Фенрира Сивого, — начал, вложив в умеренную небрежность своего тона все моральные силы. Прошёлся насупившимся взглядом по свободным местам: — Где он обычно сидел? Какое-то время все молчали, разглядывая меня, а затем один угрюмый мужчина — вообще, тут все были мужчинами — приподнял руку, указывая на пустой стул слева от себя. Итак, не начало, но и не самый конец. Вполне сносно. Кивком обозначив благодарность, я сел на своё место. И больше не двигался. Со мной, к моему счастью, никто не заговорил: тихие переговоры начались заново, не превышая громкость шёпота, но чувствовалось, как волнение витает в воздухе. Все ждали Лорда. Воспользовавшись короткой передышкой, я решил оглядеть присутсвующих. Быстрые взгляды ничего не давали: я никого из присутствующих мужчин не узнавал. Большинство было средних лет, но бывали и чуть помоложе, и чуть постарше — зато во всех угадывалась знатная кровь и такое же знатное самомнение. И... Всё было хорошо, пока об одно лицо я не споткнулся. Норман смотрел на меня глазами человека, резко уверовавшего в Бога. Скользил взглядом по лицу и телу, словно я был призраком и только он меня видел. Встретившись со мной глазами, он мелко вздрогнул и скорчил лицо: «что ты, нахуй, здесь делаешь?». Невольно развеселившись, я ему улыбнулся. При-вет, прошептал одними губами, зная, что Норман поймет. Норман вообще умный малый. Сидя чуть дальше меня, он резко отвёл глаза и в прострации уставился в стену. Я снова навёл на себя серьёзный вид. Именно в этот момент послышались шаги. Не одного человека, а нескольких: в Большой зал вошёл сначала мужчина, затем женщина и ещё двое мужчин. Все разом встали: последовав толпе, я тоже встал, поняв, что таким образом все проявляли уважение, а выделяться мне было нельзя. Мы не поднимали взгляда, пока Лорд — а это был он — в тотальной тишине не сел на своё место. — Присаживайтесь, господа, — доброжелательно сказал он, щедрый и величественный господин, и все послушно, будто марионетки, сели. Я тоже сел. Преодолев невероятную тяжесть, осевшую на плечах, осмелился поднять взгляд. Я смотрел на него, и он смотрел на меня в ответ. Так я впервые по-настоящему встретил Тёмного Лорда.