Желтизна

Регулус Блэк не нравился ни одной из моих личностей, как бы нелепо это ни звучало.  И если с альтером всё было понятно — в мыслях ревность, ревность и ничего кроме ревности — то вот со мной всё было чуть сложнее. Я помнил тонкого, худенького ребёнка в больничном крыле, смотрящего на меня большими серыми глазами и неохотно выдавливающего слова, и не испытывал ничего, кроме толики снисхождения. Я знал, что он хотел внимания своего брата, знал и о его неудачах в дуэльном клубе и о том, что у Регулуса, казалось, не было друзей: он был один всякий раз, как я его видел. Контраст больно бил в сравнении с Сириусом, который, в свою очередь, с первого же курса приковывал всеобщее внимание.  Они отличались, как день и ночь, но оба носили фамилию Блэк — а она говорила о людях больше, чем все остальное. Я давно для себя решил, что у Блэков был… особенный склад ума. Возможно, какое-то общее расстройство на всю семью, которое делало их такими жуткими. Может, последствия инцеста — Блэки действительно практиковали больше внутренних браков, чем это принято в других семьях.  Так или иначе, Блэки часто были на чем-то зациклены. У них была страсть, за которой они следовали, или человек, которого они выделяли помимо прочих. Я впервые подумал об этом, увидев Сириуса и то, с какой бездумчивой преданностью он шел за Джеймсом: Сириус любил его так, что это становилось понятно при первом же взгляде со стороны. И неважно, была эта любовь платонической или даже романтической — она просто была, яркая и сильная.  Впервые заговорив с Альфардом, мне показалось, что он был таким же. Я не знал, что конкретно было его идеей фикс, но отчего-то был уверен, что она была: Альфард во многом напоминал Сириуса, а Сириус, я знал точно, считал Джеймса своей второй половиной.  Беллатрикс тоже подходила под описание. Я понял это на собрании, проведя параллель между той преданной любовью, которую я видел в ее глазах и той, что горела в Сириусе. Он бы возненавидел меня, скажи я это вслух, но Беллатрикс и Сириус были похожи, как отражение в разбитом зеркале: оба пылкие, яростные, верующие в свои идеалы и своих людей. Возможно, если бы не многолетний бунт Сириуса перед матерью, он бы тоже сидел на собраниях и тоже искренне верил в чистокровные идеалы (хотя я бы не сказал, что сейчас он был аврором ради защиты сирых и убогих — скорее, ради Джеймса, горевшего этим с детства). Беллатрикс же, по общему признанию, ради Лорда легко могла отдать и жизнь. Хотел бы я сказать, что Цисси была другой, непохожей на них, но… Иногда она говорила вещи, которые я не ожидал от нее услышать. Нарцисса была жадной до того, что принадлежало ей. Граница «мое-чужое» была для нее нерушимой, и я подозревал, что появись у нее однажды дети, она бы сошла с ума от желания оградить их от окружающего мира — в этом плане Нарцисса была очень семейной. Она крепко держалась и за Беллатрикс, и за Андромеду, пусть последнюю и изгнали из семьи. Регулуса же я знал недостаточно близко, чтобы судить о его личности, но одно было мне понятно: он искренне верил в Лорда. Во мне вызывала презрение его уверенность в себе и своих благородных убеждениях: такие, как он, ничего не добивались по жизни. Регулус не был ни приятен в общении, ни талантлив, а молодость тратил на сомнительные сборища вроде Пожирателей Смерти. Мне не с чего было ему симпатизировать.  Альтер, в свою очередь, сходил с ума. Достаточно скоро зашептались о личных аудиенциях Блэка с Лордом. Я знать не знал, чем они там занимаются, но это не мешало мне изводиться от зависти и обиды: я был сильнее, талантливее, лучше чем Регулус, но благосклонностью Лорда по какой-то причине наслаждался именно он, а не я. «Просто потому, что из знатной семьи», мелочно решил я. Но я и не знал, чем мог выделиться в глазах Лорда. Что я мог сделать, чтобы он по-настоящему обратил на меня внимание? Рейды моего присутствия не требовали, и я, даже ради Лорда, не хотел на них ходить: мне казалось, я мог пригодиться в делах поинтереснее, чем вырезать беспомощных людей. Но в каких? В Пожирателях Смерти я был никем и звать меня было никак. Даже метка – и той не было. Собрания омрачились этой мыслью, все глубже укоренявшейся в разуме.

***

С середины июля активно начала планироваться свадьба Лили и Джеймса, и достаточно скоро я почти начал жалеть, что предложил свой дом: Лили была очень дотошной.  Ей хотелось, чтобы всё было идеально, и со всеми хлопотами она обращалась ко мне: мы вместе планировали и меню, и церемонию, и то, какая музыка будет играть на танцах. Поначалу меня это утомляло, но потом я вспомнил, что все равно ничем важным в свободное время не занимаюсь, и решил выложиться для их свадьбы на полную: кажется, это было первое событие за долгое время, которое бы вызвало во мне искренний позитив и желание повеселиться.  Новости о профессоре Розье на долгую неделю выбили меня из колеи, но я не мог ничего с этим поделать, кроме как проглотить и жить дальше. Что мне предпринять, мстить? Смешно. Я был беспомощен, как младенец, не способный и шагу ступить без риска жестокой кончины, и прекрасно это понимал. Против старых семей я тоже был «никто». Итак, свадьба. Гостей планировалось с три дюжины: по словам Лили, только друзья и некоторые родственники, включая родителей с обеих сторон. «Довольно скромно», сказала Лили, «но в военное время иначе никак». Если спросить меня, то и три дюжины было более чем достаточно: зачем нужны какие-то малознакомые люди на таком интимном событии, как свадьба? Если бы женился я, то точно никого левого бы не позвал, но большинство людей мечтало о громкой, пышной свадьбе — наверное, чтобы все видели, как они счастливы. Тем не менее, даже с этим небольшим списком возникла проблема.  — Петуния не хочет приходить, — пожаловалась Лили. Было видно, как ее это гложет. — Я пробовала сказать ей, что ничего экстравагантного не будет, что приглашенные все адекватные...  — Довольно смело заявлять такое, учитывая Сириуса в списках, — нейтрально заметил я, на что Лили подавила улыбку: перемывать косточки Сириусу мы оба нежно любили.  — В общем, она ни в какую. Слишком ненавидит волшебный мир. — Если она так боится свадьбы, то познакомь ее с Джеймсом заранее, — пожал я плечами, развалившись на диване. Мы обсуждали список гостей, определяя, кто с кем придет и сколько мест понадобится. — Этот придурок умеет производить впечатление, когда хочет.  — Ты прав, — призадумалась Лили. — Может, познакомить наших женихов? У Петунии есть жених, его зовут Вернон. Я только слышала о нем, но не видела. У меня складывалось впечатление, что Лили отчаянно пыталась сохранить хоть какую-то связь с маггловским миром. Я ее понимал: самому иногда было нелегко принять, что я в нем чужой, хотя вырос в семье волшебника, то есть априори ему не принадлежал. Первые годы, проведенные в простой пригородной школе, давали о себе знать. — Это хорошая идея, — согласился я. — Главное, не берите с собой Сириуса. В его компании Джеймс вечно становится тупее. Лили серьезно кивнула, соглашаясь.  — Что-что? — голова Джеймса высунулась из проема на кухню. Он подозрительно на нас уставился, жуя сельдерей: после работы он принял душ и теперь бессовестно капал на пол с мокрых взъерошенных волос.  — Все в порядке, Джимбо. — Хватит мочить пол! — У тебя красивый дом, — сказала Лили, когда я впервые показал свое жилище. — Удивительно даже. — Мне что, в пещере жить? — беззлобно ответил я, втайне польщённый: дом я очень любил. — Он семейный, достался мне от отца. — Так ты что, из этих?  У нас с Лили была внутренняя шутка, связанная с тем, что и Джеймс, и Сириус происходили из весьма богатых семей и часто демонстрировали абсолютное непонимание того, как работает бедность: Джеймс, допустим, был в ужасе, когда узнал, что в маггловском мире действительно существует голод, а заношенные вещи у некоторых магглорожденных в Хогвартсе были не просто странными модными пристрастиями. Мы с Лили, как выходцы более приземленных слоев населения, вечно закатывали на это глаза, хотя ни у кого из нас не было по-настоящему несчастного детства: Лили очень любили родители, а я был единственным ребенком достаточно успешного и обеспеченного отца. Сириус любил наводить драму по поводу своего несчастного детства, но по сути и он родился с золотой ложкой во рту. Я не брался судить о его жизни, но учитывая, как он любил демонизировать всех вокруг и строить из себя саму невинность... У меня была пара сомнений в его трагичной предыстории.  — Нет, — я засмеялся. — К сожалению. Мы наскоро определили, где что украсить, где будет проходить сама церемония, а где поставить столы и скамейки. Я даже втянулся: всегда любил обустраивать интерьер, поэтому с Лили мы провели вполне плодотворные несколько часов, обсуждая планировку. Мы оба любили пастельные оттенки, договорились расставить побольше цветочков по углам и не подавать ничего крепче шампанского до обмена клятвами: Джеймс начинал дебоширить, стоило капле алкоголя оказаться у него в крови. — Слушай, а кто будет свидетельствовать обмену клятвами, если мы женимся не в церкви? — спросила в какой-то момент Лили. Вопрос был хороший и резонный: я тоже призадумался. — А что, обязательно нужен свидетель? — засомневался я. — Может, кто-то просто спросит о клятвах, а потом скажет «объявляю вас мужем и женой»?  — Это будет глупо звучать от случайного человека, — заметила Лили, вынуждая согласно кивнуть. — Возьмем, к примеру, тебя. Я представил себя, торжественно говорящего типичные фразочки святого отца, с одухотворенным лицом и библией в руках, и не сдержал насмешки.  — Ладно, это не вариант. А у магов-то как?  По словам Лили, у магов подобные клятвы и вовсе не произносились: если и говорить клятвы, то подкреплять их нужно магически, поэтому маггловское пустословие для них смотрелось странновато. Взамен проводились всякие занятные церемонии в стиле обмена кровью, парным клеймом, кольцами верности... Все в стиле магов. Старые семьи особенно любили кровавые ритуалы, а некоторые заключали такие контракты, условием которых была смерть супруга в случае измены. Или смерть при причинении вреда. Или при желании причинить вред, или просто смерть... Вообще-то, это было очень занятно — узнавать, как сильно наличие магии влияет на институт брака.  — А Джеймс уже сочинил клятву...  — Ты действительно хотела бы слушать на свадьбе, что он там наплел? — с деланным ужасом спросил я. Лили посмеялась, но после задумалась на некоторое время, уставившись в пространство, пока, наконец, не созрела для вопроса: — Слушай, Ремус... — с отчетливой неловкостью начала она. — У меня есть одна просьба. — Да? Честно говоря, я понятия не имел, что она могла попросить. Лили была очень благодарна за помощь со свадьбой и не уставала это повторять, а еще ей было неловко что-то просить в целом — ей всегда хотелось сделать все самой, лишь бы не приходилось обращаться за помощью. Поначалу я думал, что дело во мне, но затем увидел, что бескорыстные услуги от Джеймса она тоже принимала со скрипом.  — Честно, мне очень неловко просить, — продолжила нагнетать она, строя сложное лицо, — но не мог бы ты... — ... Да? — я немного подобрался. — Не мог бы ты тоже сходить на встречу с Петунией и ее женихом? — на одном дыхании выпалила Лили.

***

Вернон Дурсль был упитанным мужчиной лет двадцати пяти на вид. С пышными каштановыми волосами, свежевыбритым лицом и добротным костюмом он выглядел, как типичный представитель средне-высокого класса, а в паре с Петунией — как образцовая пара конца семидесятых, у которой родятся славные работяги-мальчишки и прелестные звонкоголосые девчушки.  Руку он пожимал так же крепко, как и выглядел. — Рад с вами познакомиться, мистер Дурсль, мисс Эванс, — с приклеенной улыбкой сказал я, отчетливо замечая яркое подозрение в их глазах. Что я уже успел натворить?  Теперь я прекрасно понимал, о чем говорила Лили: недоверие на лице Петунии болезненно жалило даже меня, что уж говорить о родной сестре. Тем не менее, отчасти мне было ее жаль: должно быть, у нее была ужасная история, связанная с волшебным миром, после которой доверие было утеряно навсегда — иначе ее поведение было не объяснить. На самом деле, одного факта наличия волшебницы в семье, когда ты обычный человек, уже было достаточно для серьезной детской травмы: как принять факт, что твоя младшая сестра родилась особеннее тебя? Участь почти наравне с бытием сквиба.  Думая об этом, моя доброжелательность стала почти искренней. — А ты...? — выразилась Петуния намного приличнее, чем хотела.  — Ремус Люпин, зовите меня просто Ремус. Мы с Джеймсом и Лили близкие друзья, — улыбнулся я. — Она много рассказывала о своей семье, поэтому мне тоже захотелось с вами встретиться. Надеюсь, мое присутствие вас не смущает?  Пряник подействовал хорошо: вежливо убедив меня в том, что все в порядке, Петуния с женихом уселись и следом предложили чай и бисквиты. Джеймс, за которого поначалу говорил я, быстро очнулся и начал понемногу участвовать в разговоре, а с Лили с каждой минутой сходило напряжение. Я порадовался, что здесь не было Сириуса: у этого парня был талант вызывать либо любовь, либо ненависть — при виде Петунии я не сомневался, что второй вариант был реалистичнее.  — Эм, так когда вы женитесь? — спросил Джеймс, пытаясь показаться адекватным. Я отдавал ему должное за эту попытку: он внял просьбам Лили и выглядел прилично, пусть и перманентно оглядывался на нас с потерянным видом, как щенок.  — Этим августом, — важно заявил Вернон, время от времени поглядывая на бисквит. В этом мы были солидарны: мой бездонный желудок от уничтожения сладкого удерживали только треклятые приличия. — Мы уже присмотрели себе дом в Суррее, и Петунье там нравится. Свадьбу откладывать нет смысла. — Это замечательно, — с искренним удовольствием ответила Лили, широко улыбаясь сестре. — Помнишь, Туни, мы с детства мечтали побывать друг у дружки на свадьбах?  — Да, — потеплев, согласилась Петуния. На первый взгляд, они с Лили были совсем не похожи. Петуния была высокой, худощавой блондинкой с длинной лебединой шеей: никто бы не назвал ее миловидной, но в ней было что-то от чопорных английских аристократок. Вдобавок к такой внешности, она одевалась в строгом элегантном стиле и носила крупные, тяжелые украшения вокруг шеи и рук. Над Верноном она слегка возвышалась, особенно на каблуках, и смотрелись они весьма гармонично, как обеспеченная, уважающая друг друга пара. Лили же была низкой и пышногрудой, с круглыми плечами и мягким, прелестным лицом. Она предпочитала воздушные цветочные платья и выглядела как кто-то, кого приятно обнимать, что Джеймс проделывал очень часто. Молодые, улыбчивые и симпатичные — Поттеры олицетворяли собой представление об идеальных молодоженах. Тем не менее, чем больше я вглядывался в Петунию, тем легче было поверить, что они с Лили сестры.  — Так где ты работаешь, напомни? — обратился Вернон к Джеймсу, решив начать, как я подозревал, типичное мужицкое соревнование для самоутверждения. Зная Джеймса, он до боли легко на это бы клюнул. — О, я аврор, — Джеймс любил свою работу и мог о ней говорить часами. Вот и сейчас глаза загорелись, а телом он едва уловимо подался вперед. Прежде, чем они бы что-то спросили, вмешался я: — Это что-то вроде полицейских, — дополнил ответ Джеймса, дав понять, что, в отличие от него, в маггловском мире я разбираюсь прилично. Незаданный вопрос так и не сорвался у Вернона с губ, и они с невестой понятливо кивнули. Полицейский ведь неплохая профессия в их глазах, так? По какой-то причине я беспокоился о том, какое впечатление произведет Джеймс, больше самого Джеймса.  — А кем были твои родители? — продолжил допытываться Вернон. — Отец занимался бизнесом, — без особого интереса ответил Джеймс, пожав плечами.  — Отец Джеймса изобретал и продавал косметические средства, — вмешалась Лили. — Вы познакомитесь с ним на свадьбе, если хотите. Мой тесть очень приятный и щедрый человек. Примерно в таком духе и протекало знакомство. Время от времени Джеймс вздумывал ляпнуть бред в стиле обесценивания работы Вернона (которой тот, будучи карьеристом, очень гордился) или полного непонимания забот Петунии о благоустройстве ее будущего ребенка (а для нее это было очень важно, это было понятно с первой минуты, когда разговор свернул в эту степь), но его своевременно обрывала либо Лили, либо я, поэтому острых углов и конфликтов удалось избежать. На руку сыграл мой рассказ о том, что вырос я у магглов («нормальных людей!») и мог подтвердить, что маги не так уж и плохи (отчасти ложь, но то была ложь во благо). Когда по истечении получаса проблем не возникло даже у Вернона, встречу можно было считать успешной. Параллельно я задумался о том, каким вообще образом Петуния рассказала о своей «ненормальной сестре» жениху, чей вид прямо кричал о тяге к нормативности и образу успешной приличной семьи. К тому же, он не сбежал, а значит действительно любил ее и был готов смириться? Честно говоря, это было впечатляюще.  — ... будем рады видеть вас на свадьбе, — радушно улыбался Джеймс, пожимая на прощание руку Вернона и целуя в щеки Петунию. Контраст между первоначальным настроением и конечным был разителен.  — Спасибо за чай, было очень вкусно, — Петуния от моих слов улыбнулась чуть теплее. Сестры обнялись, а затем мы наконец-то покинули квартиру Дурслей. — Хорошо, что я не позвал Сириуса, — пробормотал с ужасом Джеймс, стряхивая с плеч невидимый груз. — Ты отлично справился, — обрадовано улыбалась Лили, выглядя искренне довольной. — Спасибо, что помог сегодня, Ремус. Я знала, что Петунию впечатлит твой вид, она любит порядочных молодых людей. — Порядочный молодой человек... — повторил я со смешком. — Теперь главное, чтобы свадьба тоже прошла хорошо. Кто-нибудь запомнил, про какое вино говорил Вернон? Нужно будет раздобыть бутылку, чтобы он точно не придирался. Джеймс устало застонал.

***

Чем больше собраний я посещал, тем легче мог составить портрет среднестатистического Пожирателя Смерти.  Во-первых, родился гипотетический магический нацист в семье гордой и насчитывающей хотя бы с дюжину поколений волшебников. Необязательно богатой, необязательно влиятельной — так называемой гордости за свое рождение было уже более чем достаточно. Наоборот, бедная аристократия, в число которой входила добрая часть Пожирателей, вырастала в особенно преданных слуг: незаслуженная, по их мнению, бедность подпитывала злость и жажду былых привилегий.  Во-вторых, воспитывая своих отпрысков в пузыре превосходства над остальными, чистокровные оказывали детям медвежью услугу: конечно, прекрасно расти и считать себя лучше окружающих, но в нынешнем магическом мире, в котором у магглорожденных стало неприятно много прав? Еще с век назад могущество чистокровных не подвергалось сомнению, а чужаки из простецкого мирка знали свое место — то, что в низу иерархии.  Теперь же маленькие чистокровные детишки сталкивались с суровой, жестокой правдой: их прославленная кровь ничего не стоит. Они не талантливее, не умнее, не достойнее — такие же маги, как и все остальные, только с заниженным достатком и завышенным эго. Очки разбиваются стеклами внутрь, делая больно, и ответом на боль становится агрессия на пару с ненавистью. Тогда эти детишки начинали ненавидеть. Это было очень легко для них, выросших на сказках о маггловской дикости и жестокости. «Магглы воруют нашу магию и рожают из нее детей». «Грязнокровки — неполноценные волшебники, при контакте они заражают мага своей нечистой аурой». «Под влиянием магглов мы, истинные маги, теряем наши знания, а со временем они поглотят и уничтожат нас».  Этих людей преследовал панический страх потерять самое ценное, что определяло их как личностей: магию. Этот страх зарождался еще в детстве от знания, что сквибов изгоняют из семьи: каждый ребенок, у которого подолгу не происходило магических выбросов до одиннадцати, с ужасом ожидал страшнейшего в жизни мага вердикта. Сквибы считались прокаженными, немощными, а если в семье рождался сквиб, она тут же считалась менее интересной для женитьбы и детей: а что, если от дурных генов снова родится инвалид? В это зловонное варево примешивались евгенические идеи, популярные среди аристократии: природные таланты, «накопленные через поколения чистокровных волшебников», всякие бредни про так называемую чистоту магии, впоследствии частая практика инцеста, чтобы улучшить кровь... Идеи о природном превосходстве аристократов пытались подкрепить статистиками в стиле «процент чистокровных и магглороженных магов-мастеров», которые, очевидно, чаще всего были им выгодны, но объяснялись совершенно иными причинами: накопленные семьей знания и раннее обучение, которое очень способствовало проявлению так называемых склонностей к определенному виду магии. Это было бы как сравнить успехи в жизни маггловского буржуя и ребенка фермера, едва окончившего семь классов, и именно этим руководствовались Пожиратели Смерти, когда уверовали в свое превосходство. Честно говоря, они были жалкими. В июле ничего примечательного не происходило. На самом деле, весь месяц я больше думал о свадьбе, чем о Пожирателях: часы, когда альтер посещал собрания, для меня стали черными провалами в памяти, которые я и не пытался заполнить. Зачем, если ничего приятного там не будет? Малодушная позиция, которая полностью меня устраивала. Я, как ни прискорбно, быстро выгорел к идее справедливости. В свободное время я гулял в городе, знакомился с людьми и пытался забыться, но ничего дальше одноразовых знакомств не заходило: мне было весело с незнакомцами, и мы хорошо проводили время в барах или играя в баскетбол на площадках, но я редко запоминал их имена или вспоминал больше одного раза. На самом деле, меня это устраивало. В этот момент жизни все воспринималось временным, чем-то, что я обязательно брошу рано или поздно, и поэтому на долгосрочные знакомства не тянуло: если я планировал забыть эту пару лет, то мне нельзя было придавать ничему большое значение. Итак, я плыл по течению. 

***

— Поверить не могу, что это наконец-то происходит, — пробормотал Джеймс, в сотый раз затягивая и ослабляя галстук-бабочку на шее. По случаю он причесался и хорошо оделся, каким-то образом став похожим на знатного господина, который в другой жизни вполне мог присутствовать на Пожирательских собраниях. Джеймс побелел в сравнении со школьными годами, когда мы часами летали по открытому полю под солнцем, но лицо его оставалось по-мальчишески загорелым. Орехового цвета глаза щурились за стеклами тонких круглых очков, а волосы, чуть темнее глаз, выглядели очень мягкими. Джеймс не был ни высоким, ни особенно широким, но отличался приятной глазу плечистостью и спортивностью: если бы я видел его впервые, то подумал бы, что он здорово плавает.  — А я знал с первого курса, — похвастал я, даже не соврав.  По какой-то причине я чувствовал себя жутко. Мне казалось, что еще вчера был третий курс, что вчера я играл в квиддич и ел в Большом зале, слушал высокий голосок Флитвика, заучивал заклинания, просыпался под звон колоколов... А сегодня я был шпионом и смотрел, как Джеймс Поттер с волнением приглаживает волосы в моем доме, за считанные минуты до своей свадьбы. Сириус — когда-то избитый мной, нахальный крутой парень Сириус — сидел тут же, и они о чем-то переговаривались, пока я утопал в тревожных воспоминаниях.  Время идет слишком быстро, подумал я с холодом на душе. Женюсь ли я однажды, в этом же доме? Чего я добьюсь? Стану ли тем, кем не стыдно быть? В последнее время я все чаще сомневался в этом.  (В том, что вообще доживу). Я знал практически всех гостей, не считая пары коллег Джеймса с работы. Едва не перепутал стоявшую ко мне спиной Марлин с Лили — волосы у них одинаково сияли под июльским солнцем. Она говорила с Мэри, милой круглолицей девушкой со светлым каре по плечи, и время от времени они хихикали и обнимались.  Погода в день свадьбы была отличная. Украшенный и сверкающий сад, залитый солнцем, выглядел до боли очаровательно: райское местечко, в котором я живу, подумал со странным удивлением. Действительно, почему никто никогда не пытался его украсить? Я хорошо следил и за домом, и за садом, и даже на кладбище регулярно ходил с цветами, но проводить часы за декором мне никогда в голову не приходило. Можно было бы посадить пышные фиалки, покрасить свежей, вкусно пахнущей краской забор, часами корпеть над причудливым бонсаем и построить широкие, удобные качели... Завтра же начну, подумал я мимоходом. Сделаю это место настолько красивым, чтобы, возвращаясь, все мои плохие эмоции оставались за бортом.  Лили хотела сделать свадьбу яркой настолько, насколько это возможно, и единственным ее требованием к дресс-коду была цветастость. Как результат, в и без того сверкающем саду сверкали и пестрые наряды всех форм и оттенков: у магов наряды всегда отличались экстравагантностью, но гости на свадьбе, получив карт-бланш, выглядели особенно по-волшебному. Я и сам был в ярком желтом костюме, который изначально посчитал чрезмерным, но теперь понимал, что я выглядел даже как-то сдержанно. — Я слепну, — в шутку пожаловался Сириус, закрывая глаза. Он выбрал насыщенный синий цвет, который очень ему шел, а на шее повязал белый сияющий платок: он редко одевался по магической моде, в знак непонятного мне протеста предпочитая маггловскую, но для свадьбы лучшего друга сделал исключение. — А мне нравится, — с каким-то детским восторгом отозвался Джеймс, мотая головой. Он единственный был одет в белый свадебный костюм, и Лили тоже будет одета в белое: я знал, потому что помогал ей выбирать платье. Она предвкушала, какими чудесными получатся свадебные колдографии: молодожены, все в белом и сияющем, и пестрое счастливое марево вокруг.  Я покинул его ненадолго, подходя к тем, кого давно не видел: тепло обнялся с Эскелем Роули, которого не встречал уже года три точно, минут пятнадцать проговорил со все таким же ушастым Фрэнком Лонгботоммом, познакомился с его женой Алисой, с которой они были в браке уже пару лет... Ощущалось это всё, как масштабная встреча выпускников. Вновь поздоровался с Верноном и Петунией, которым было весьма некомфортно в обществе волшебников, но скоро к ним присоединилась Марлин и сходу завязавшийся разговор звучал весьма доброжелательно. Еще я впервые встретил родителей Джеймса, Флимонта и Юфимию. Это была статная, пожилая пара с лицом зажиточной французской буржуазии: я знал, что Джеймс был поздним и оттого очень любимым ребенком, а по лицам четы Поттеров было видно — родителями они были мягкими и снисходительными. Ни словом, ни жестом не высказывая недовольство выбором невестки, они щедро улыбались и смеялись в окружении Джеймса. — Ваша фамилия, случайно, не Люпин? — спросил Флимонт, стоило нам впервые заговорить. Даже разговаривал он как доброжелательный родитель, что очень располагало. — Эм, да, я Ремус Люпин. — Я так и знал, — обрадовался он. — Вы с Лайеллом очень похожи, знаете? Помню его еще молодым выпускником, точно такое же лицо... Его тут, случайно, нет? — Он умер четыре года назад, сэр, — улыбнулся, качнув головой. Юфимия, краем уха слушающая наш разговор, с ужасом взглянула сначала на мужа, а затем на меня. У Джеймса был ее рот и скулы, тогда как глаза и все остальное (включая проблемы со зрением) достались от отца. — О, — неловко отреагировал старший Поттер, поправив на переносице тонкие прямоугольные очки. — Прошу прощения... Я в последние годы совсем отошёл от дел... Я уверил его, что все в порядке, ведь так оно и было: меня давно перестало шокировать любое неосторожное упоминание об отце. Наоборот, слова о нашей схожести были мне лестны и приятны. Сам Флимонт очень походил на сына, то есть наоборот — Джеймс был молодой его версией. Достаточно скоро пришла Лили, вся прекрасная в своем свадебном платье, и последовавшая церемония была апогеем их с Джеймсом счастья и цветущей молодости: Флимонт с Юфимией произнесли небольшую речь, показывающую их радость от принятия Лили в свою семью, а затем это подкрепили нежным поцелуи жениха и невесты, ставших в одночасье мужем и женой. Щелкнули и задымились колдокамеры, а молодожены обменялись кольцами и снова поцеловались (Джеймс, придурок, забыл надеть кольца до первого поцелуя, отчего Лили выглядела одновременно смущенной и развеселившейся). А потом принесли алкоголь и... Честно говоря, я плохо помнил конец свадьбы. 

***

Следующим же днем мне пришлось идти на собрание.  Антипохмельное избавило меня от головной боли и позволило выглядеть даже прилично, но это не отменяло отвратительное настроение и отчаянную нужду выспаться. Лелея мечты о том, чтобы как можно скорее вернуться домой и лечь спать, я вошел на территорию поместья Лестрейнджей и приготовил альтера — мне требовалось как следует настроиться, чтобы за такое короткое время сменить имидж.  У Лестрейнджей дом был победнее тех, что я видел до этого, но поражал скорее заложенной в себя историей: чувствовалось, что на этой земле произошло много несчастий. Где-нибудь в другой жизни я бы с удовольствием посетил здесь экскурсию и послушал, где обедал Лорд, а где молодые невесты убивали своих женихов в брачную ночь — насколько я знал, именно история Лестрейнджей была богата на такие казусы. Впрочем, сегодня в этом поместье я посещал Пожирательское собрание. Тоже неплохо, да? — ... дело было рядом с Косым Переулком, поэтому авроры прибыли слишком быстро и отбили атаку. Если бы мы продолжили, то рисковали привлечь слишком много внимания, поэтому Сивый счёл разумнее отступить и устранить цель в другой раз, — с напряженным, виноватым лицом говорил я, спрятав руки за спиной и опустив взгляд на стол. — Сивый лично поведет другой отряд, если вам угодно.  Я никогда не был так несчастен на собрании, как в этот момент, вынужденный рассказывать Лорду о неудаче. Конечно, такое случалось и раньше, но в этот раз мне было особенно неприятно: этот рейд был единственной просьбой Лорда на три недели, и провалить его означало провалить вообще всё. До этого, когда рейдов было побольше, гипотетическую неудачу можно было сгладить другими успехами — сегодня же, коротко отчитавшись о неудаче, я замолчал. Лорд с задумчивым лицом разглядывал меня. — Авроры становятся все проворнее, — наконец, заметил он, не выказывая разочарования или недовольства, как я боялся. — Я слышал, отдел правопорядка допускает все больше вольностей у своих подчиненных. — Так и есть, мой Лорд, — заговорил Корбан Яксли, хорошо устроившийся в министерстве. — Несколько месяцев авроры теряли авторитет каждый раз, как умирала очередная грязнокровка, поэтому старина Крауч решается на все более жесткие меры. Недавно аврорам разрешили нападать в случае необходимости, хотя до этого допускалась только самозащита. Думаю, если так продолжится, то скоро снимут табу с Непростительных, а авроров совсем перестанут судить за превышением полномочий. — Наконец-то они начали бояться, — скривил губы в скупой улыбке Лорд. — Что-нибудь еще, Корбан? — Несущественные мелочи, мой Лорд. Некоторые авроры подают в отставку, но их быстро заменяют зелеными новобранцами. Недоучек выпускают только для того, чтобы заполнить дыры.  — В министерстве настолько отчаялись? — насмешливо уточнил старый Паркинсон. — Их и так не уважали, а теперь, видя жалкое состояние авроров, еще меньше. Я редко говорил, если меня не спрашивал Лорд, но в этот раз решил добавить: — Насколько я понял, они решили брать количеством. В последний раз на задержание пятерых оборотней явилась сначала дюжина авроров, а затем и вторая, в числе которых были совсем молодые ребята. Пара человек стабильно погибает, поэтому, я так полагаю, навыки у них не выдающиеся.  — И как же так получилось, что мистер Смит на прошлой неделе остался жив? — с легкой иронией спросил Яксли. Я поднял брови, не ведясь на провокацию противного хрыча. — Среди оборотней есть умелые бойцы, но ни один не может в одиночку противостоять боевым звёздам авроров. Последняя миссия требовала скрытности. Предлагаете толпой заявиться на Косой Переулок среди бела дня?  — И почему же там оказались авроры? — Мистер Смит подозревал о своей участи, — пожал я плечами. — Заверещал, стоило увидеть нас, и тут же вызвал помощь. Я так думаю, он был под надзором — на руке у него был браслет экстренного вызова, который выдают тем, кому уже не раз угрожали. Не знаю, кто за это ответственен, но Смит был готов к нашему приходу. — Откуда ему было знать? — нахмурился толстяк Розье, которого я до смерти презирал. Я не знал, поэтому не ответил. — Кто-то из вас уже навещал Смита? — после вопроса повисло напряженное молчание, но никто не признался. Лорд хмыкнул. — Возможно, кто-то проинформировал его... Но как? Ни у кого нет идей? Пожиратели обменялись хмурыми взглядами. Очевидно, каждый боялся разочаровать Лорда. Я молчал, думая лишь о том, чтобы все поскорее закончилось. Мне не нравилось расстраивать Лорда.  — Может ли быть, что кто-то из присутствующих помог мистеру Смиту? — подал голос Регулус Блэк. Это было странно: обычно он мало говорил и, как и я, дожидался прямого обращения от Лорда, потому инициатива с его стороны смотрелась непривычно. Маловыразительное бледное лицо не изменилось: — Кто-то, у кого есть друзья среди авроров. Смелое предположение, подумал я. Разве Регулус не боялся ошибиться такими громкими словами? Напрасно он надеялся завоевать симпатию Лорда — тот выскочек наверняка не любил.  — Например, — его темные глаза прошлись по безмолвным мужчинам за столом, чтобы остановиться на ком-то конкретном. — Мистер Люпин. Я медленно оторвал взгляд от стола, чтобы увидеть лица, обращенные ко мне. — Помнится, в Хогвартсе вы были близки с Джеймсом Поттером, — продолжал Регулус, закапывая меня все глубже под землю. — А мистер Поттер уже некоторое время работает аврором. И он замолчал, правильно решив, что ничего добавлять уже не нужно — все и так пялились на меня, как на экспонат в музее. Сощуренные, изучающие взгляды, видящие меня как будто впервые: строгие морщинистые лица, полные жажды найти козла отпущения. Слюна скопилась во рту. Лишь тогда я действительно задумался о его словах. Джеймс Поттер? Если так подумать, я присутствовал на его свадьбе вчера... То есть, она проводилась у меня. Почему? Я не... Кажется, я не знал. Почему вообще Джеймс Поттер женился в моем доме? Я знал его, но человек, противодействующий Лорду и поливающий его грязью, попросту не мог быть мне близок. Почему Джеймс Поттер женился у меня дома? Висок вспыхнул острой болью. (Я ненавижу тебя, ты, самодовольный кусок дерьма, решивший, что чего-то стоишь...). Что он делал у меня дома? Поэтому у меня сегодня похмелье? Действительно, отчего-то мне казалось, что я просто напился в баре... Как назывался бар? Не помню. (Мелкий распиздяй, зачем ты открыл свой поганый рот?). Боль утихла так же быстро, как и вспыхнула. Мое лицо похолодело. — С чего бы тебе, незнакомцу младше на год, знать о моих школьных привязанностях?  Сердце мое на миг вспыхнуло такой черной ненавистью к людям, сидящим здесь, и конкретно с наглой роже Регулуса Блэка, что я мог бы наброситься и избить его до полусмерти. Сдерживая низменный порыв, я пренебрежительно продолжил: — И, раз уж мы заговорили о привязанностях, мистер Блэк, — Регулус отчетливо нахмурился, не упустив мой внезапный переход на вежливость, — то ваш родной брат служит среди тех же авроров. Может, вы и подсобили Сириусу в знак братской привязанности?  — У меня нет брата, — отрезал Блэк, но, растерявшись от ответного обвинения, кротко замолчал.  Я мог бы прикончить его в тот же момент. Вместо этого, всем видом показав беспочвенность этих громких обвинений, я без капли смущения встретил взгляд каждого, кто не отвел свой. «Проституты, готовые наброситься на любого, лишь бы защитить свои драгоценные шкуры», подумал я озлобленно. — Не стоит бросаться беспричинными обвинениями, мистер Блэк, — спокойно сказал Лорд. — Тем не менее, я приму ваши слова всерьез.  Тогда я посмотрел на него, на его спокойное, вежливое лицо... И испытал страх — дикий настолько, что сердце рухнуло куда-то вниз, в в легких стало не хватать воздуха. Я впервые видел в нем Лорда.

***

Лишь дома я осознал, какую свинью мне подложил Регулус Блэк. — Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, блять, да как же я тебя ненавижу... — бормотал я, истерично вцепившись в волосы.  Возможно, со стороны было не заметно, но... Самообладание альтера рухнуло, как карточный домик, стоило запутать его в собственной личности. Очевидно, Блэк сделал это не намеренно — подлиза собирался просто обвинить кого-то, чтобы подмазаться к Лорду и показаться умнее, чем он есть на самом деле, а вот я и подумать не мог, что нечто столь случайное могло спровоцировать сдвиг у альтера. Это был просто конфуз, в результате которого на первый план невольно пробился я. Мне хотелось биться головой об стену и смеяться, осознав, какие последствия за собой повлекло простое желание Регулуса Блэка повыебываться на собрании. Ведь впервые Ремус Люпин при виде Темного Лорда испытал не щенячье обожание вкупе с робостью, а мерзкий страх, перемешанный с ненавистью и презрением — яркий коктейль, пробившийся из-за резкого ухода альтера. И Лорд вполне мог попробовать его на вкус.