Их сказка

      Сентябрь в Хогвартсе. Воздух гудел от голосов, пах свежеотполированными партами, старым пергаментом и волнением нового учебного года. Лили Эванс шла по знакомым коридорам, стараясь не думать о лете. О письмах. О нём. Но это было невозможно.              Оставшееся лето после той судьбоносной встречи в кафе пролетело в странном, двойном ритме. Под маской Скарлет Браун Лили вела переписку с «Джеймсом-маглом». Письма летали между ними с помощью Аргенты, зеркальной совы, которую Марлин, ко всеобщему удивлению, «одолжила» у Сириуса. Он как-то рассказывал про реликвию их семьи, с помощью которой можно отправить письма в обычные почтовые ящики.              Письма Джеймса были... Потрясающими. Остроумными, наблюдательными, полными лёгкой самоиронии. Он рассказывал о своей «частной школе где-то в Шотландии» (Лили едва сдерживала смех, представляя Хогвартс в таком контексте), о скучных летних заданиях, о книгах, которые он читал. Он расспрашивал о её жизни в Лондоне, о работе в «магловской библиотеке» (выдумка Лили), о музыке, которую она любит.       Они даже встретились ещё дважды в магловском Лондоне: однажды в музее естествознания (Джеймс с искренним изумлением разглядывал скелеты динозавров, и Лили ловила себя на мысли, что объясняет ему всё с удовольствием), и второй раз – на концерте в том же парке у реки.       Каждая встреча лишь укрепляла её впечатление: магловский Джеймс – внимательный, начитанный, с отличным чувством юмора и тихой страстью к звёздам – был человеком, с которым ей было невероятно легко и интересно. Она ловила себя на мысли, что ждёт его писем с трепетом, а встречи – с радостным предвкушением. Она почти забыла, что он переписывается и встречается не с ней, Лили Эванс, а с её тщательно сконструированным альтер-эго. Почти.              И вот – Хогвартс. Первые дни были водоворотом. Распределение по факультативам (Лили выбрала «Защиту» и «Зельеварение», конечно), новые сложные курсы, груз ответственности старосты. И... Джеймс Поттер.              Он был здесь. Физически присутствовал. Но вёл себя так, словно между ними пролегла незримая стена из самого прочного льда. Они пересекались в коридорах, на уроках, в Большом зале. Он здоровался. Вежливо. Коротким кивком головы и нейтральным:       – Эванс.       Ни намёка на прежнюю навязчивость, на глупые ухмылки, на попытки пригласить её куда-то или спровоцировать спор. Его карие глаза за очками скользили по ней так же безучастно, как по каменной стене замка. Он был вежлив, холоден и абсолютно отстранён.              Первые дни Лили испытывала почти блаженное облегчение. Наконец-то! Свобода! Никаких внезапных появлений, криков «Привет, Эванс!» через весь коридор. Она могла спокойно идти на занятия. Это было... Неестественно. Тишина после долгой какофонии.              Но очень скоро облегчение сменилось смущением, а затем – нарастающей, необъяснимой грустью. Она ловила себя на том, что в оживлённом потоке студентов её взгляд невольно ищет его взъерошенную чёрную голову. Что на уроках Зельеварения или Трансфигурации она машинально ждёт его возгласа с задней парты. Но ничего не происходило. Джеймс сидел с мальчишками, слушал лекции – образцовый, не привлекающий внимания ученик. Это было неправильно.              Именно в такой момент, на третий день учёбы, произошло то, что окончательно сбило Лили с толку. Они столкнулись нос к носу в узком переходе у оранжерей. Лили, ещё полная летних впечатлений от тёплых встреч с «Джеймсом-маглом», машинально улыбнулась. Широко, по-дружески, почти так, как улыбалась Скарлет. В её глазах мелькнул краткий проблеск радости от встречи – остаток летней иллюзии.              Джеймс вздрогнул. Его взгляд на секунду стал растерянным, почти испуганным. Он быстро оглядел её – рыжие волосы в привычной небрежной косе, простую мантию, веснушки, свободные от макияжа. Что-то промелькнуло в его карих глазах – недоумение? – и тут же погасло. Его лицо снова стало гладким и холодным. Он уклончиво кивнул, пробормотал:       – Эванс, – и быстро прошёл мимо, будто спешил на важную встречу.             Лили застыла на месте, словно её окатили ледяной водой. Он не узнавал. Окончательно и бесповоротно. Или... Узнал, но сделал вид? Но зачем? Его растерянность, его поспешное бегство... Сомнения, терзавшие её всё лето («А вдруг он узнал?»), рухнули, сменившись жгучим стыдом от своей неуместной улыбки и острой, непонятной боли. Почему ему было так легко пройти мимо неё, когда со Скарлет он мог часами говорить о звёздах?              Именно в таком состоянии – сжимая кулаки, пытаясь загнать обратно предательские слёзы обиды и досады – её настигло.              Шероховатый, холодный голос, знакомый до боли:       – Радуйся, Эванс. Похоже, твой навязчивый поклонник нашёл себе новую игрушку.              Лили вздрогнула и резко обернулась. Северус Снейп стоял в тени арки, его чёрные глаза горели ядовитым торжеством. Он видел сцену. Всё видел.              – Что? – выдавила Лили, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От предчувствия.              – Поттер, – прошипел Снейп, делая шаг вперёд. – Видел, как он косился на тебя вчера в библиотеке? С таким... Отвращением в глазах. Как будто наконец прозрел. – Уголки его тонких губ искривились в подобие улыбки. – Похоже, его магловская игрушка заняла все его мысли. Какая-то девчонка. Слышал, он всё лето с ней переписывался и встречался. Наверное, нашёл то, что искал – что-то простое, без претензий.              Каждое слово било, как хлыст. Ревность – острая, неожиданная и теперь уже имеющая ужасную почву – кольнула Лили под сердце. К маглушке? К Скарлет? К... Себе самой? Это было абсурдно! Но боль была настоящей. Она увидела перед глазами Джеймса из кафе и парка – галантного, улыбчивого, смотрящего на Скарлет с неподдельным интересом. И контраст с этим холодным, избегающим взглядом на неё, на Лили Эванс, был невыносим. Слова Снейпа лишь подтверждали то, во что она уже начала верить: Джеймс Поттер нашёл кого-то другого. И этим «другим» была она же, но в маске.              – Какое тебе дело до Поттера и его... Увлечений, Северус? – Лили попыталась сделать голос ледяным, но он дрогнул. Она увидела, как Снейп это заметил, и его торжество стало ещё явнее.              – Просто делюсь наблюдениями, – он язвительно склонил голову. – Надеюсь, его новая пассия не окажется такой же занудной, как прежняя. – Он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо. – Хотя вряд ли та способна на большее.              Он растворился в тени, оставив Лили стоять с бешено колотящимся сердцем и лицом, пылающим от гнева, стыда и этой проклятой, нелепой ревности. Она сжала кулаки. Его магловская игрушка... Слова Снейпа звенели в ушах.              Вернувшись в гриффиндорскую гостиную, Лили попыталась уткнуться в учебник по Зельеварению, но буквы расплывались перед глазами. Мысли возвращались к Джеймсу. К его холодности. К его новой пассии. К письмам, которые он, по словам Снейпа, писал всё лето... Скарлет. Вспомнился его голос в парке: «Мне тоже было приятно, Скарлет». Искренний. Тёплый. Совсем не тот, каким он говорил с ней сейчас.              Она не выдержала. Достала из сумочки маленький блокнот и перо. Нужно отвлечься. Написать ему. Написать «Джеймсу-маглу». Образ Скарлет был спасением от хаоса в её голове. Лили как раз вспомнила их «первую» встречу, тема для письма нашлась сама собой.              «Дорогой Джеймс»,– вывела она старательным почерком, непохожим на её обычный наклон. – «В моей школе-интернате погода встретила меня дождём и скучными хлопотами. Совсем не то волшебство, что было в нашем парке...». Она на мгновение задумалась, глядя на пламя в камине. «Я тут вспомнила, а твой друг Сириус... Он всегда такой... Харизматичный? Меня немного озадачила его манера смеяться в кулак. Как будто он знал какую-то грандиозную шутку, в которой я была главной героиней».              Она остановилась, перечитала. Достаточно ли это нейтрально? Не выдаст ли её? Но ей правда было интересно, что за штука с Сириусом в кафе. Она дописала пару формальных фраз о погоде, про репетиции школьного оркестра (в этом году ей предстояло принять участие в школьном хоре, а ей так этого не хотелось) и подписалась «Скарлет», аккуратно сложила листок.              Теперь оставалось самое сложное. Она тихонько вышла в пустой коридор у гриффиндорской башни, огляделась и достала из потайного кармана мантии маленький серебристый свисток – точную копию того, что был у Джеймса.              Через несколько мгновений в высокое стрельчатое окно в конце коридора бесшумно впорхнула Аргента. Зеркальная сова была призраком в полумраке: её оперение мерцало, как лунная дорожка на воде, а большие чёрные глаза казались бездонными. Она мягко села на вытянутую руку Лили, издав тихое, успокаивающее «Уух». Лили привязала письмо к изящной лапке, украшенной тонким серебристым браслетом-идентификатором.              – Для Джеймса, – прошептала она, мысленно представляя его лицо.              Аргента повернула голову почти на 180 градусов, её чёрные глаза на мгновение заглянули Лили прямо в душу. Казалось, она знает. Потом сова тихо ткнулась клювом в её палец – жест, похожий на поцелуй или заверение – и бесшумно растворилась в темноте коридора, как будто её и не было.              Лили прислонилась к прохладной каменной стене, вдруг почувствовав усталость. Она была одновременно Лили Эванс, сжимающей кулаки от слов Снейпа и холодности Поттера, и Скарлет Браун, только что отправившей письмо магловскому джентльмену, в которого она понемногу... Влюблялась. Это было безумие. Красивое, опасное, захватывающее безумие.              Тем временем в другой стороне башни Гриффиндора Джеймс Поттер получил своё долгожданное письмо.              Джеймс сидел за столом, вертя в руках изящный перстень с фамильным гербом Поттеров. Перед ним лежал свежий номер «Ежедневного пророка» с тревожными заголовками о Пожирателях, но мысли его были далеко. Он ждал. Ждал с того самого момента, как Аргента улетела с его прошлым письмом к Скарлет.              Внезапное мягкое «тук-тук» в оконное стекло заставило его вздрогнуть. Аргента сидела на карнизе, терпеливо ожидая. К её лапке был привязан не его конверт, а другой – аккуратный, с изящным почерком на адресе.              Сердце Джеймса забилось чаще. Он распахнул окно. Сова влетела, грациозно приземлилась на спинку стула и протянула лапку. Джеймс дрожащими пальцами отвязал письмо. Аргента издала довольное «уух» и принялась чистить перышки, будто говоря: «Моя работа сделана».              Джеймс развернул листок. Запах лёгких духов, чуть сладковатый, как летние ягоды, ударил ему в нос. Её запах. Он начал читать, и улыбка медленно расползлась по его лицу. Она писала о Лондоне, о дожде... О нём. О их прогулке! И о Сириусе! «...его манера смеяться в кулак. Как будто он знал какую-то грандиозную шутку...».              Джеймс фыркнул. Сириус знал шутку? Он знал целый эпический фарс! Но как же точно она подметила! Он перечитал письмо ещё раз, впитывая каждое слово. Она была умна, наблюдательна, иронична... Скарлет была потрясающей. А под этой маской... была Лили. Та самая Лили, которая сейчас в Хогвартсе смотрела на него, как на пустое место. Странное чувство – восторг от письма и горечь от реальности – смешалось в груди.              Он схватил перо. Чернила брызнули на стол. Он должен ответить. Сейчас же. Быть остроумным, лёгким, магловским Джеймсом. Тем, кем он был в парке. Тем, кто ей понравился.              «Дорогая Скарлет», – начал он, и буквы выходили чуть неровно от волнения. – «Дождь – это, конечно, классика, но наш парк под солнцем был куда лучше, согласись? Насчёт Сириуса... Ты попала в самую точку. У этого болвана всегда на уме какая-нибудь грандиозная (и часто идиотская) шутка. Иногда мне кажется, он родился с ухмылкой на лице. Но он надёжен, как скала, когда дело касается друзей...».              Он писал о «школе-интернате» (тщательно избегая слова «Хогвартс»), об уроках (избегая волшебные предметы), о книге, которую «случайно» нашёл в библиотеке интерната, и которая напомнила ему их разговор о звёздах. Он писал легко, почти так же, как говорил в парке, но теперь, зная, что читать будет она, Лили Эванс, под маской Скарлет, каждое слово приобретало новый смысл. В каждом письме он вкладывал частичку того Джеймса, которого хотел ей показать – не дурака, не задиру, а человека, который может быть внимательным, интересным... Достойным её.              «...Надеюсь, тот уличный оркестр обрёл бодрость духа», – закончил он. – «А если нет, всегда можно устроить свой концерт. Я, например, неплохо свистю. С нетерпением жду твоего ответа, Скарлет. Джеймс».              Он перечитал, поправил пару фраз, аккуратно сложил письмо. Аргента, словно почуяв конец работы, подлетела к столу. Джеймс привязал письмо, коснулся пальцами её головы.       – Для Скарлет, – прошептал он. – И лети осторожно.              Сова мягко ткнула его клювом в ладонь – свой знак – и выпорхнула в открытое окно, растворившись в ночи. Джеймс долго смотрел в темноту, держа в руке платок с вышитой ланью – её платок. На его лице застыла улыбка – тёплая, настоящая, та самая, от которой, как говорили некоторые, могло стать теплее даже в самый промозглый вечер. Улыбка, которой он никогда не дарил Лили Эванс в Хогвартсе. Пока.