Их сказка

      Переписка с «Джеймсом-маглом» стала для Лили якорем в бушующем море эмоций. Аргента, зеркальная сова, приносила письма, наполненные теплом и растущим нетерпением перед их рождественским свиданием в Лондоне.              «Дорогая Скарлет», — писал он в последнем письме, которое Лили перечитывала, сидя у камина в гриффиндорской гостиной. За окном кружил первый настоящий снег. — «Шотландия преображается! Улицы сияют, как драгоценности, витрины — театр волшебства. Прогуливаясь, вспомнил тот самый, «наш», мост с видом на реку — вечером наверняка, он утопает в огнях. Сгораю от нетерпения увидеть Лондон вместе с тобой в его праздничном великолепии.       Твой (уже считающий дни) Джеймс.»              Она улыбнулась, касаясь пальцами строк. Его энтузиазм был заразителен, его слова — глотком свежего воздуха. Он так искренне ждал встречи со Скарлет. А Лили Эванс? В Хогвартсе она оставалась для Джеймса Поттера невидимой стеной. Его:              — Эванс, — в опустевших после уроков коридорах звучало как эхо в пещере.              Он был поглощён делами — квиддичем, разговорами с Сириусом и Ремусом, помощью в организации поминальной службы для родителей Марлин. Лили видела, как он помогал Марлин нести книги в библиотеку, его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он поддерживает её. «Как и должно быть», — подумала Лили с грустью, но без тени ревности к подруге. Её боль была иной — боль от его абсолютного равнодушия лично к ней. И жгучая ревность к той магловке, которой он писал такие тёплые письма. К той, кем она притворялась.              Последний уик-энд перед каникулами подарил поход в Хогсмид. Мороз щипал щёки, снег хрустел под ногами. Деревушка сияла: окна «Трёх мётел» запотели от тепла и смеха, витрина «Сладкого королевства» манила шоколадными фигурками и имбирными пряничными домиками, «Дырявый котёл» гудел от отъезжающих. Лили шла с Алисой и Марлин. За ними, чуть поодаль, шагали Френк, Джеймс, Сириус, Ремус и Питер. За последние недели, после трагедии и собраний в Выручай комнате, они невольно стали проводить больше времени вместе — большая, неформальная группа старшекурсников, связанных общим страхом и желанием поддержать друг друга.              В «Трёх мётлах» они втиснулись за большой стол. Запах горячего сливочного пива, тыквенного пирога и разгорячённых тел был уютным. Лили сидела напротив Джеймса. Он оживлённо обсуждал с Сириусом последний матч «Торнадо», жестикулируя. Его взгляд скользил по столу, по лицам друзей, по Алисе и Фрэнку, по Марлин… И проходил сквозь Лили, будто её место было пустым. Когда она случайно поймала его взгляд, он лишь вежливо, чуть кивнул, как старший товарищ младшему, и тут же продолжил разговор с Сириусом. Боль от этого мимолётного, но такого явного игнорирования была острее морозного ветра снаружи. Рядом Марлин тихо сказала что-то Сириусу, и он немедленно наклонился к ней, его лицо стало внимательным, серьёзным. Он что-то шепнул ей в ответ, и слабая улыбка тронула её губы. Лили почувствовала облегчение — Сириус был рядом с Марлин, и это было важно.              — Ты точно остаёшься? — спросила Лили позже, когда они возвращались в замок по заснеженной дороге. Она сжала руку Марлин. Искренне хотела остаться, быть рядом в эти тяжёлые дни после её возвращения. — Я могу отменить… Дела в Лондоне. Остаться здесь с тобой. Я…              Марлин остановилась и повернулась к ней. Её глаза, всё ещё хранящие глубокую печаль, смотрели на Лили с нежностью.              — Нет, Лил. Поезжай. — Она слабо улыбнулась. — Твоя «Скарлет» ждёт своего магловского принца, а я… — она кивнула в сторону Сириуса, который шёл чуть позади, разговаривая с Джеймсом, но его взгляд постоянно возвращался к ней. — У меня тут есть свой… Рыцарь в сияющих доспехах. Пусть и слегка потрёпанных. — В её голосе прозвучала первая за долгое время искорка старой Марлин. — И знаешь что? Мне будет спокойнее знать, что ты там, в Лондоне, отрываешься по полной. Это… Как кусочек нормальной жизни. Расскажешь потом всё-всё? Это будет лучший подарок.              Алиса поддержала:       — Абсолютно! Сириус её не отпустит из виду, а мы с Фрэнком тут. Езжай, Лил. Тебе это нужно. Развейся. Для нас всех.              Лили посмотрела на Марлин, на её усталое, но решительное лицо, на Сириуса, чья поза выражала готовность стоять за неё стеной. Она кивнула.              — Хорошо. Но ты… Зови сразу, если что!              — Обещаю, — Марлин обняла её.              Блэк, поймав этот жест, подошёл ближе, его взгляд на Марлин был полон тихой преданности. Их руки ненадолго сплелись пальцами — жест интимный, красноречивый. Отношения завязывались стремительно, на фоне общего горя, и были такими же яркими и страстными, как сам Сириус.              И вот, стоя на перроне Кингс-Кросс после краткого, натянутого визита домой (где Петунья хмурилась, а родители тревожились о «странностях» Хогвартса), Лили чувствовала, как сердце колотится, как пойманная птица. Она была Скарлет Браун. Тёмно-каштановые локоны (щедрость Марлин), лёгкая вуаль на изящной шляпке придавала загадочности, тщательный макияж делал глаза больше. Стильное тёплое пальто, сапоги — образ безупречен. Она нервно перебирала перчатки. Вот он угол. Он ждёт у газетного киоска.              Джеймс Поттер, «Джеймс-магл», стоял, прислонившись к стене. Без мантии, в тёмно-синем пальто, небрежно повязанном шарфе. Эванс едва сдержала удивлённый вздох. Он выглядел… Невероятно. Галантно, стильно, абсолютно непохоже на взъерошенного задиру из Хогвартса. Его взгляд скользил по толпе, и когда он увидел её, лицо озарилось такой искренней, тёплой, радостной улыбкой, что у Лили перехватило дыхание.              — Скарлет! — он шагнул навстречу, снимая шляпу в изящном полупоклоне. — Вы сияете, как самая яркая рождественская звезда. — Восхищение в его глазах было неподдельным.              — Джеймс, — голос Скарлет звучал чуть ниже, мягче. — Спасибо. Вы тоже… Безупречны. — Щёки горели под вуалью.              Он предложил руку.              — Разрешите? Город ждёт, и я горю желанием показать вам его праздничный наряд.              Прогулка по заснеженному, сияющему Лондону была подобна шагу через страницы волшебной книги. Джеймс оказался идеальным спутником. Они бродили по Ковент-Гардену, где уличные артисты жонглировали огнём под смех и аплодисменты толпы, запах жареных каштанов смешивался с ароматом глинтвейна. Он показывал ей витрины больших универмагов — настоящие театральные декорации из движущихся кукол и сверкающих игрушек, рассказывая забавные истории о «рождественском безумии» покупателей.              Они гуляли в тихом уголке Темпл-Черч, где древние камни, припорошенные снегом, хранили многовековую тишину, контрастирующую с шумом города. Он шутил о мучениях прохожих, нагруженных покупками, цитировал магловские стихи о зиме, слушал её рассказы о «работе библиотеки» с неподдельным интересом. Он был остроумен, внимателен, обаятелен до мозга костей.       Девушка ловила себя на том, что забывает роль, отвечая ему так же естественно и умно, как Лили Эванс. И он ценил это! Его взгляд светился одобрением и интересом. «Это он? Тот самый Джеймс Поттер?» — мысль стучала в такт шагам по скрипучему снегу. — «Как он может быть таким разным? Там — ледяной, невидящий. Здесь — тёплый, блистательный, видящий только меня?». И тут же, как нож в сердце: «Он видит Скарлет. Он влюбляется в Скарлет. В маску, в выдумку. А настоящая я… Я ему не нужна. Он даже взглядом меня не удостаивает».              Контраст был мучителен. Каждый его галантный жест, каждый смех, каждый заинтересованный взгляд приносили ей счастье и тут же отравляли его горечью осознания лжи. Она была счастлива с ним как никогда и одновременно бесконечно несчастна, потому что это счастье принадлежало не ей.              Они вышли на мост Вестминстер. Вид захватывал дух: Темза, тёмная и безмолвная, отражала мириады огней Парламента и набережных, гирлянды висели, как низкие созвездия. Снег падал тихо, большими хлопьями, оседая на их плечах. Джеймс остановился у перил.              — Величественно, правда? — спросил он тихо, дыхание белым паром таяло в морозном воздухе. Он смотрел не на воду, а на неё. — Как будто время остановилось, и весь мир затаил дыхание в ожидании чуда.              — Да, — прошептала Лили. Она смотрела на его профиль, на снежинки в ресницах, на отражение огней в очках. Сердце бешено колотилось. — Совершенно… Волшебно.              Он повернулся к ней. Расстояние сократилось до сантиметров. В его глазах читалось то же волнение, та же надежда. Рука Джеймса невольно потянулась, коснулась её руки в перчатке. Лили не отдернула. Она тонула в его взгляде, в этом моменте чистого, необъяснимого счастья. Он медленно наклонился. Его дыхание стало теплее, ближе. Лили замерла, чувствуя, как всё внутри сжимается и одновременно летит ввысь. Их губы были так близко…              И вдруг, как обухом по голове: Он целует Скарлет. Не тебя. Лили Эванс для него — пустое место. Он никогда не посмотрел бы так на настоящую тебя.              Боль, ревность к самой себе, стыд за обман — всё слилось в ледяной ком. Она резко отшатнулась, как от ожога.              — Я… Простите, Джеймс, — прошептала она, голос предательски дрожал. — Я… Не готова. Это слишком… Неожиданно.              Растерянность и разочарование мелькнули в его глазах, но тут же сменились… Пониманием? Он мягко отступил, давая ей пространство.              — Конечно, Скарлет. Простите меня, это я увлёкся волшебством вечера… И вашим обществом. — Он улыбнулся, и в улыбке была лёгкая грусть, но никакого упрёка. — Давайте просто погуляем?              Они пошли дальше, разговаривая о пустяках, но неловкость витала в воздухе. Позже, в маленьком уютном кафе с витражными окнами, где пахло кофе и свежей выпечкой, они обменялись подарками.              Джеймс подарил Скарлет изящную записную книжку в кожаном переплёте («Для ваших мыслей — они бесценны») и шоколадное перо («Чтобы сладко записывать эти мысли!»).              Лили подарила ему красивый атлас звёздного неба («Вы так поэтично говорили о созвездиях») и набор изящных магловских ручек. Его искренняя, почти детская радость от подарка снова растрогала и ранила её одновременно.              В автобусе обратно Лили чувствовала себя разбитой куклой. Восторг от прогулки, от его внимания, от обаяния его настоящего «я» боролся с горечью и стыдом. Она любила его — того, кто был с ней сегодня. Она была привязана к тому Джеймсу, что писал письма. Но всё это было обращено к Скарлет. А Лили Эванс была для него невидимкой. Боль от его невнимания была невыносима. А ревность… Ревность к Скарлет, к той, кто получила этот чудесный вечер, этот почти-поцелуй, жгла изнутри. Она ревновала саму себя!              Дома, в тишине своей комнаты в Кокворте, смятение достигло пика. Она видела его лицо — заинтересованное, тёплое, близкое. Видела его взгляд в Хогвартсе — пустой, скользящий мимо. Ей отчаянно хотелось настоящего контакта. Не через маску. Не через письма маглу. Напрямую. С Джеймсом Поттером. Сейчас.              Поддавшись дикому, необдуманному порыву, она схватила перо и пергамент. Написала быстро, импульсивно:              «Джеймс,       Просто хотела поздравить с Рождеством. Надеюсь, твои каникулы проходят хорошо. В Хогвартсе, убеждена, без обычного гвалта вас четверых как-то слишком тихо. Возвращайся в целости (хотя с твоей удачей — сомневаюсь).       Лили Эванс»              Коротко. Немного дерзко, по-старому. Но подписанное её настоящим именем. Она привязала письмо к своей школьной сове и выпустила в морозную ночь. Сердце бешено колотилось. Что я наделала?              Поместье Поттеров. Вечер. Джеймс сидел у камина в гостевой комнате. Аргента доставила толстый конверт от Скарлет — полный впечатлений от прогулки, тепла, лёгкого сожаления о моменте на мосту и надежды. И… Обычная сова принесла маленький, скромный листок. Он узнал почерк мгновенно. Лили Эванс.              Он развернул его. Простые, чуть колючие, но настоящие строчки. Поздравление. Шутка про его удачливость. Упоминание тишины в Хогвартсе без Мародеров… Его сердце сжалось странным образом. Он перечитал письмо несколько раз. Оно было лишено масок. Оно было от неё. Он представил её пишущей это — её сосредоточенное лицо, рыжие пряди, выбивающиеся из-за уха. Тот же ум, та же прямая натура, что и в письмах Скарлет, но без прикрас. Это была сама Лили Эванс.              Он взял два пера. Первым ответил Скарлет — красиво, пространно, с теплотой и лёгкой меланхолией, благодаря за чудесный вечер, объясняя, что понимает её сомнения, и выражая надежду на новые встречи. Письмо было достойным галантного магловского джентльмена.              Второе письмо он писал дольше, тщательнее. На обычном пергаменте.              «Лили,       Спасибо за поздравление. Каникулы… Полны сюрпризов (тут он чуть усмехнулся). Насчёт целости — постараюсь, но Флитвик, говорят, запасся особенно сложными заклинаниями на второе полугодие, так что «невредимым» — вряд ли.       Насчёт гвалта — полностью согласен. Даже Пивз скучают без публики для своих выходок.       Скоро вернёмся и всё исправим (надеюсь, не только гвалтом).       Счастливого Рождества.       Джеймс»              Он перечитал. Письмо было тёплым, дружелюбным, с его обычной самоиронией и намеком на их школьную жизнь. Но в словах «скоро вернёмся и всё исправим» и в простом «Счастливого Рождества» звучала искренняя, неприкрытая теплота, обращенная именно к Лили Эванс. Он отправил оба письма — зеркальную сову к Скарлет и обычную — к Лили.              Лили получила оба ответа на следующее утро. Письмо Скарлет было прекрасным, таким, каким она его и ожидала — полным воспоминаний, тёплым, немного грустным, полным надежды. Она прочла его с лёгкой улыбкой, но… Отстранённо. Это было письмо к маске.              Затем она развернула маленький листок. Его почерк. Простые слова. Шутка про Флитвика и полтергейста. И… «Скоро вернёмся и всё исправим (надеюсь, не только гвалтом). Счастливого Рождества»              Она перечитала его несколько раз. И сравнила. Письмо Скарлет было красивее, длиннее. Но письмо… Ей… Лили… Оно было другим. Более настоящим. Более его. В нём не было галантности магловского джентльмена, но было живое тепло и… Обещание возвращения к их общей жизни в Хогвартсе. Оно звучало… Искреннее. Как будто он писал ей, а не выдуманному идеалу.              Маленькая, хрупкая, но упрямая искорка надежды затеплилась в груди Лили, пробиваясь сквозь толщу смятения, боли и ревности. Может быть… Может быть, он не так равнодушен к ней? Может быть, под этой маской холодности что-то есть? Она прижала его простое письмо к груди, глядя на заснеженный сад за окном. Буря чувств никуда не делась — любовь к маглу-Джеймсу, боль от невнимания Поттера, ревность к Скарлет — всё бушевало.              Но теперь там горела и эта искра. И она светилась тихим, но упорным светом.