Их сказка

      Первые дни после каникул были адом. Лили шла по коридорам, кутаясь в мантию, не столько от холода, сколько от желания стать невидимой. Каждая встреча с Джеймсом — на уроке, в столовой, в библиотеке — была ударом.       Он кивал:       — Эванс. — Всегда «Эванс».       Никакого намёка на тепло, на ту искру, что мелькнула в его письме к ней, Лили, на Рождество. Его простое «Счастливого Рождества» и упоминание о возвращении «исправлять» ситуацию теперь казалось ей насмешкой. Что он исправил? «Только мою способность нормально дышать при его виде», — горько думала она, ускоряя шаг, чтобы скрыть предательскую дрожь губ.              Ревность к Скарлет клокотала внутри, как злой дух. Она ловила себя на том, что завидует собственному вымыслу. Завидует той, кто получает его длинные, страстные письма через Аргенту. Переписка действительно стала ещё теплее после лондонской встречи. Лили, всё ещё потрясённая его откровенностью и болью от собственного обмана, писала от Скарлет:              «Дорогой Джеймс,       Прошлые недели заставили многое переосмыслить. Мир кажется таким хрупким, а связи — такими ценными. Твои слова, твоя поддержка… Они стали для меня якорем в этом бушующем море.       Ты мне стал очень дорог, Джеймс. По-настоящему. Больше, чем я могла ожидать.       Скарлет».              Отправив письмо, она чувствовала одновременно облегчение и новую волну стыда. Она писала правду — он ей дорог. Но говорила это маске, которую носила. Это было безумие высшей пробы.              Мародёры в эти дни тоже были другими. Сириус почти не отходил от Марлин. Их связь, завязавшаяся в горниле горя, стала крепче и заметнее. Они не устраивали показных сцен, но их молчаливое понимание, быстрые касания рук, взгляды, полные тихой поддержки — говорили сами за себя. Марлин всё ещё носила траур, в её глазах жила боль, но рядом с Сириусом она казалась сильнее, словно он делил с ней тяжесть утраты. Джеймс и Ремус держались рядом, их обычная бравада приглушена. Особенно Ремус — он выглядел бледным, измождённым, ещё до полнолуния. Лили, зная его тайну (как и все в Хогвартсе, кто обращал внимание на его регулярные «болезни»), понимала причину. Напряжение витало вокруг них чернеющей тучей.              Однажды после уроков Зельеварения, когда Лили задержалась, чтобы уточнить у Слизнорта один момент, она вышла в пустынный на тот момент коридор нижнего этажа. И наткнулась на сцену: Малфой, Нотт, Эйвери, Роквуд и Розье окружили Мародеров — Джеймса, Сириуса и Питера. Ремуса, видимо, уже отправили в безопасное место перед полнолунием.       — …ваш ублюдок-друг опять приболел, Поттер? — язвительно протянул Малфой. — Или это вы, Блэк, его заразили своим… Семейным недугом?       Сириус дёрнулся вперёд, но Джеймс резко схватил его за руку. Его лицо было каменным.       — Отвалите. Не до вас.       — О, до меня всегда доходит, Поттер, — усмехнулся Нотт. — Особенно доходит, как ваша шайка защищает всяких выродков. Скоро и вас приберут к рукам. Как тех МакКиннонов. — Он кивнул в сторону Сириуса, чьё лицо исказилось от ярости при упоминании семьи Марлин.              В этот момент из тени за колонной вышел Северус Снейп. Он не присоединился к переднему краю, где стояли Малфой и Нотт, а остался чуть позади, его чёрные глаза холодно скользнули по Мародёрам и остановились на Лили. Его губы были сжаты в тонкую, неодобрительную линию.       — А что? Правда глаза колет? — Малфой достал палочку, оглядываясь на Снейпа, будто ища молчаливого одобрения. — Может, преподам урок, как надо обращаться с теми, кто тянет наше общество на дно? Или вы думаете, ваша маленькая подружка-полукровка, которая теперь сиротка, — он ядовито кивнул в сторону невидимой Марлин. — Отделается? Её родители были предателями крови. Она — такая же. Грязь, которую нужно смыть.       — Замолчи! — рявкнул Сириус, вырываясь из захвата Джеймса. Его рука уже тянулась к палочке. — Ещё слово о Марлин — и я тебя…!       — Что ты сделаешь, Блэк? — перебил его негромкий, шипящий голос Снейпа. Он сделал шаг вперёд, его взгляд был полон холодного презрения. — Бросишься защищать честь той, кто готова валяться с первым, кто предложит плечо?       Лили не ожидала такого от Северуса. «Как он изменился? Мой лучший друг…». Её сердце сжалось от боли и отвращения. «Это был не тот мальчик, который когда-то делился с ней тайнами зелий. Это был чужой, жестокий человек».       Лили не думала. Чувство ярости за друзей, за Марлин, за несправедливость, усиленное отвращением к словам Снейпа, вспыхнуло в ней ярче страха. Она шагнула вперёд, её голос прозвучал громко и чётко, заполняя коридор:       — Прекратите немедленно! Шестеро против троих? Это не храбрость, Малфой, это трусость! Или вы забыли, что угрозы и нападки на студентов — повод для отчисления? Особенно с такими… Намёками. — Она подчеркнула последнее слово, бросив вызывающий взгляд сначала на Нотта, а затем на Снейпа. Её палочка была готова, хотя сердце бешено колотилось.       Слизеринцы опешили. Они не ожидали вмешательства, тем более от Эванс. Снейп слегка нахмурился, его чёрные глаза сузились, изучая Лили с непривычной, ледяной интенсивностью. Малфой скривился.       — Эванс? Какое тебе дело до этой шайки отбросов?       — Моё дело — соблюдение правил и защита студентов от хулиганов, — холодно парировала Лили, не опуская палочки и не отводя взгляда от Снейпа. — А вы, судя по всему, как раз и есть хулиганы. Убирайтесь. Сейчас же. Иначе я сниму с вас баллы. По 50! С каждого! — она сделала ещё шаг вперёд, её зелёные глаза горели холодным гневом.       Джеймс и Сириус смотрели на неё с немым изумлением. Питер съёжился.       Малфой колебался, оценивая ситуацию. Появление ещё одного гриффиндорца, да ещё и старосты, меняло расклад. Он бросил быстрый взгляд на Снейпа. Тот едва заметно кивнул, его лицо оставалось каменным. Малфой брезгливо фыркнул.       — Ладно. Не стоит пачкаться об эту грязь. Пойдём, парни. Пусть их грязная кровь сама их погубит. Особенно сиротская. — Слизеринцы нехотя попятились. Снейп последним бросил на Лили долгий, нечитаемый взгляд — в нём было что-то от старой боли, смешанной с новой ненавистью и презрением — и скрылся за углом вслед за остальными.              В коридоре повисла тишина. Сириус первым нарушил её, тяжело выдохнув:       — Спасибо, кончно, Эванс… Мы бы справились сами. Но… — Блек не договорил, но взгляд его выражал восхищение и благодарность одновременно.              Джеймс смотрел на Лили. Его карие глаза за очками были широко раскрыты, в них читалось потрясение, недоумение и… Что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, что она не видела в нём очень давно. Он не сказал «спасибо». Он просто смотрел. И этот взгляд, полный немого вопроса и внезапной открытости, сбил Лили с толку больше, чем вся стычка. Она кивнула, сглотнув комок в горле.              — Всё в порядке?              — Да, — коротко бросил Джеймс. Его голос звучал хрипло. Слово было вырвано с трудом, но оно прозвучало. Питер что-то пробормотал, Сириус кивнул ещё раз, и Мародёры быстро зашагали прочь, в сторону гриффиндорской башни. Лили осталась одна в холодном коридоре, её руки дрожали не только от адреналина.              Напряжение в замке достигло пика с приближением полнолуния. Ремус исчез. Джеймс, Сириус и Питер выглядели мрачными и сосредоточенными, как перед битвой. Они отказывались от шуток, редко появлялись в общей гостиной, их лица были напряжены. Лили знала, куда уходит Ремус, и знала, что его друзья… Охраняют его. Но как? Этот вопрос мучил её. Риск был огромен — не только для Ремуса, но и для них самих.              Именно в такой атмосфере, через пару дней после стычки со слизеринцами, Джеймс нашёл её. Она сидела в укромном уголке библиотеки, пытаясь сосредоточиться на эссе по Защите, но мысли путались. Тень упала на страницу. Она подняла голову. Он стоял там. Джеймс Поттер. Без Сириуса, без ухмылки. Серьёзный. Почти… Уязвимый.              — Эванс, — начал он тихо. — Можно поговорить? Наедине. Это… Важно.              Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он повёл её не в гостиную, а вглубь замка, к знакомой ей стене напротив гобелена с Барнабасом Баркиным. Несколько раз он прошёлся мимо неё, и в стене появилась дверь. Выручай-комната. Сегодня она выглядела как тихий, уютный кабинет с мягкими креслами и потрескивающим камином. Джеймс закрыл дверь и активировал какие-то тихие чары — звуки извне стихли.              Он повернулся к ней. Его лицо было бледным, а в глазах читалась тяжёлая решимость.              — Лили, — сказал он, и её имя, произнесённое его голосом в такой обстановке, прозвучало как гром. — То, что я скажу… Это огромная тайна. Тайна, за которую можно заплатить свободой… Или жизнью. Не только моей. И я доверяю её тебе. Потому что… Потому что после того случая в коридоре… Я должен. — Он глубоко вдохнул. — Ремус Люпин… Он оборотень.              Лили не стала притворяться удивлённой. Она просто смотрела на него, давая понять, что знала или догадывалась. Это, кажется, придало ему сил.              — Он заразился в детстве. Это не его вина. Каждый месяц, в полнолуние… Он превращается. Это ужасно. Он страдает, ненавидит себя. И он в страшной опасности. От людей, от самого себя… От закона. — Джеймс заговорил быстрее, слова лились потоком, как будто он боялся, что смелость его покинет. — Мы… Я, Сириус, Питер… Мы узнали об этом на втором курсе. И мы решили… Мы решили быть с ним. Не оставлять его одного. Но просто быть рядом было мало. Он был слишком опасен. И тогда… Мы нашли способ. Незаконный. Опасный. Мы… Мы стали анимагами.              Лили ахнула, не в силах сдержаться. Анимагия! В их возрасте! Это было невероятно сложно и смертельно опасно!       — Мы изучали, тренировались годами, — продолжал Джеймс, не обращая внимания на её реакцию. Его глаза горели. — Это заняло почти три года. Риск был безумный. Одна ошибка… Но мы сделали это. Мы стали анимагами специально, чтобы быть с ним в те ночи. Чтобы контролировать его, защищать его от самого себя… И защищать других от него. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я… Могу показать. Если ты не боишься.              Лили кивнула, её горло пересохло. Она не боялась. Она боялась за него.              Джеймс закрыл глаза, сосредоточившись. Напряжение сгустилось в воздухе. И вдруг… Он начал меняться. Это не было похоже на трансфигурацию. Это было… Сжатие, переливание, болезненный на вид процесс. Кости хрустели, тело сжималось, покрываясь густой шерстью цвета ореха. Через несколько мучительных секунд перед Лили стоял не Джеймс Поттер, а великолепный, стройный олень с ветвистыми рогами. Его большие карие глаза, теперь без очков, смотрели на неё с той же смесью надежды и страха.              Лили застыла, потрясённая. Не сложностью магии (хотя это было невероятно), а… Жертвой. Годами тайной, опасной работы. Риском ради друга. Ради Ремуса. Этот олень… Он был воплощением верности, мужества и глубочайшей любви к другу. То, что он показал ей это… Это было высшим доверием. Доверием к ней, Лили Эванс.              Слёзы брызнули у неё из глаз, горячие и неудержимые. Она не плакала от страха. Она плакала от потрясения, от осознания глубины его поступка, от того, что он доверил ей эту страшную, прекрасную тайну. Олень сделал шаг вперёд, осторожно, и ткнулся мордой в её ладонь. Шерсть была мягкой, тёплой, живой. В его глазах читался немой вопрос.              — Джеймс… — прошептала она сквозь слёзы, опускаясь на колени перед ним. — Это… Это самое невероятное… Самое храброе… — она не могла подобрать слов. Она обняла его шею, чувствуя, как он напрягся, а затем расслабился, приняв её объятие. — Клянусь, — выдохнула она ему в мягкую шерсть. — Клянусь Мерлином, я сохраню твою тайну. Вашу тайну. Я никому. Никогда.              Он снова стал человеком. Процесс был быстрее, но не менее странный на вид. Он стоял перед ней, поправляя очки, его лицо было бледным, но в глазах светилось облегчение и что-то невероятно тёплое.              — Спасибо, Лили, — его голос дрогнул. — Ты не представляешь… Как это важно.              В порыве эмоций, под впечатлением от его доверия, от его храбрости, от этой невероятной близости, Лили не думала. Она выхватила палочку.              — Expecto Patronum! — сила заклинания вырвалась из неё легко, наполненная только что пережитым калейдоскопом чувств — потрясением, благодарностью, восхищением, желанием защитить. Из кончика палочки выпорхнула грациозная, сияющая лань. Она мягко коснулась мордой руки Лили, а затем повернулась к Джеймсу.              Джеймс не колебался. Его палочка была уже в руке.              — Expecto Patronum! — его могучий серебристый олень возник рядом с ланью. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга — олень и лань, сияющие в полумраке комнаты. А затем… Лань сделала лёгкий прыжок, олень ответил ей, и они начали резвиться, кружа по комнате, их серебристый свет заливал стены, разгоняя тени, наполняя пространство невероятным теплом, чистотой и чувством… Единства. Лили и Джеймс смотрели на своих патронусов, а затем их взгляды встретились. В этот миг не было Скарлет, не было школьной вражды, не было лжи. Были только они, Джеймс и Лили, и эта глубокая, немыслимая до сих пор связь, проявившаяся в свете их душ-хранителей. В его глазах она увидела то же потрясение, ту же нежность, что бушевала в ней самой. Он протянул руку, и она инстинктивно взяла его. Его пальцы сжали её ладонь крепко, тепло.              Длилось это, наверное, всего несколько секунд. Патронусы растворились. Джеймс резко отпустил её руку, словно обжёгшись. Его лицо снова закрылось привычной маской, но теперь Лили видела трещины в ней — растерянность, страх, смущение.              — Я… Мне надо идти, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Ремус… Сириус ждут. Спасибо ещё раз, Эванс. За… За всё. — И он почти выбежал из Выручай комнаты, оставив Лили одну среди внезапно сгустившейся тишины, с ладонью, всё ещё хранившей тепло его прикосновения, и сердцем, разрывающимся между восторгом доверия и болью его внезапного бегства.              Вечером, под впечатлением от разговора, от патронусов, от этого мига абсолютной близости, Лили писала Скарлет. Эмоции переполняли её, и они вылились на пергамент с откровенностью, на которую она не решилась бы в обычном состоянии:              «Дорогой Джеймс,       Сегодня был день, который перевернул все мои представления о многом. Я узнала нечто… Невероятное. О мужестве, о преданности, о том, на что способны люди ради тех, кого любят. Это заставило меня понять, как хрупки наши жизни, как важна честность и доверие. И глядя на эту храбрость, я осознала свои собственные чувства ещё острее.       Твоя Скарлет».              Она отправила письмо Аргентой, чувствуя странное опустошение. Она снова сказала правду маске. Но после сегодняшнего дня, после его доверия к Лили, это казалось ещё большим предательством.              В спальне мальчиков, спрятавшись под пологом, Джеймс сидел на своей кровати и держа в руках три письма. Два — от Скарлет, оба страстные, откровенные, где она признавалась, что он ей «очень дорог». Третье — обычное, от Лили Эванс, краткий отчёт о заданиях по Зельеваринью — их Слизнорт распределил в одну группу. Но даже в этом обычном письме он искал и находил отголоски того доверия, той связи, что возникла в Выручай комнате.              Письмо Скарлет горело в его руках. Её слова были сладким ядом. «Ты мне стал очень дорог… По-настоящему…» Он хотел верить. Отчаянно хотел. Но он знал, что Скарлет — это Лили. И после сегодняшнего дня… После той немыслимой близости, когда он открыл ей свою самую страшную тайну, когда их патронусы резвились вместе… Он понял, что запутался окончательно.              «Правда ли это?» — терзал его внутренний голос. — «Или она играет? Как Скарлет? Может, она просто продолжает эту дурацкую игру? Надсмехается?». Он вспомнил её слёзы, её объятие, когда он был оленем… Это казалось таким настоящим! Но потом она написала это от Скарлет. Ему, маглу. Не ему, Джеймсу Поттеру.              А с Лили… С настоящей Лили… Всё было так сложно. Он доверил ей тайну жизни. Он видел её реакцию — искреннюю, потрясенную. Он чувствовал её руку в своей… Видел её патронуса рядом со своим. Это было… Чище, сильнее, чем любая переписка. Но он сбежал. Потому что испугался этой силы. Потому что не знал, как соединить в себе магловского джентльмена для Скарлет и того, кем он был на самом деле — волшебника, анимага, хранителя опасной тайны, который к тому же годами вёл себя как идиот по отношению к ней.              Он взял перо, чтобы ответить Скарлет. Но слова не шли. Что он мог написать? Признаться в ответ? Но кому? Скарлет? Или Лили? Притворяться маглом, когда он только что показал Лили свою самую волшебную, самую опасную суть? Это было бы новым враньём. А солгать сейчас… После того, как она поверила ему… Казалось кощунством.              «Может, пора остановиться?» — впервые ясно пронеслось в его голове. — «Может, я заигрался? Заврался? Загнал себя в угол, из которого нет выхода? Он смотрел на страстные строки Скарлет. Она говорит, что влюблена. Но в кого? В магловского джентльмена? В иллюзию? Или… В меня? Но как узнать? Как спросить?». И что будет, если он признается Скарлет, что он вовсе не магл, а волшебник, который её обманывал всё это время?              Джеймс отшвырнул перо. Он не знал, что ответить. Впервые в жизни самоуверенный Джеймс Поттер чувствовал себя абсолютно потерянным, разрываемым между двумя своими «я» и двумя девушками, которые были одной. И ему отчаянно не хватало их прежних, простых, живых заигрываний — её огня, её насмешек, её «Поттер, ты невыносим!». Этого не заменить никакой страстной перепиской. Никакой.