Солдат с лиловыми глазами

      Дни в Руинах тянулись одинаково. Только благодаря сводкам с радио на улицах, Бруно узнал, что уже начинался август. Лето медленно утекало, а вместе с ним утекала и война.       Недавно объявили, что Финляндия сдалась, а Румыния была на пути к такому же исходу. Дитрих медленно терял союзников.       Пауль, который полностью отправился, рассказывал, какой хаос происходит в Германии. В Руины принесли несколько новых детей, которые рассказали о восстании в Варшаве.       — Последнее, что я увидела, это немцев, которые стреляли в восставших... — новенькая по имени Селестина сидела возле кровати, смотря на лежащего на ней мальчика.       — А как вы познакомились со Стефаном? — маленькая Ирма часто лезла даже туда, куда не просят.       — Жили по соседству, дружили — обычное дело... — полячка пожала плечами.       Стефан был ранен, как сказал Азриэль, несерьезно. Его успели зацепить две пули, отняв левую руку от самого плеча. На месте раны сейчас красовался окровавленный бинт, который иногда меняли. Фридрих вернулся где-то в середине лета. Нога зажила, но ходил он теперь очень странно — постоянно хромая на эту ногу. И его силуэт со спины очень напоминал Бруно кого-то, но он не мог вспомнить, кого... Несколько дней назад Фридрих вернулся в Германию, где его ждали дети.       — А пули достали? — спросила Стефана Анна.       — Одну не нашли, копаться не стали. Другая кость перебила, достали и осколки, и пулю вместе с ними. — тот говорил вполне спокойно, но по сжатым губам было видно скрытую боль.       Пауль в последнее время спешил. Бывало, что за день в Руины приносили по пять детей. Их носили сразу из больницы, но среди них всё равно оставалось немало больных. Сам Пауль выглядел явно хуже — полностью вылечившись после прошлого раза, он снова тратил силы и ману, чтобы перебраться из места в место.       Некого Ганса так и не позвали, он так же оставался тайной группы спасателей. Эден и Йера вернулись вдвоём и уже свободно бегали по Руинам. Шмуэль тоже поправился и с момента возвращения Бруно не отпускал его от себя, боясь снова потерять...       Время шло. Единственными, кто так не вернулся в Руины, были Рони и Давид. И, если про второго иногда говорили, рассказывая, как он себя чувствует, то вот про Рони Пауль лишь раз обронил фразу, что сейчас он в лучшем месте.       — Жаль, что в Руинах нет ни одного раввина... — Соломон после этой фразы мгновенно помрачнел, словно понимая, о чём говорит Пауль.       — Может есть сын раввина или дочь? — раздался голос девочки.       — У Якима фамилия Равин. — отозвалась другая.       — Да, но я даже бар-мицву не прошёл! — растерянно пискнул Яким.       Шмуэль вскочил с места и подошёл к собравшимся евреям. Бруно пошёл за ним. Больше сотни человек сидели кругом, решая свои непонятные ему проблемы, говорили о непонятных вещах...       — У нас есть воплощение Эрец Исраэль... — Азриэль поднял голову и все перевели взгляд на него. — Он тоже сын раввина, да и живёт уже очень давно.       — Мы можем сходить к нему и спросить, что делать. Мальчика надо похоронить, раз у нас есть возможность. — подхватила Зоя. В этот момент Бруно вдруг вспомнил письмо, в котором Пауль, обращаясь к "Гансу" за помощью, написал, что Рони "уже на ладан дышит". Значит... он знал?       — Так пикуах нефеш ведь! — встряла девочка, имя которой Бруно забыл.       — Ярка, были бы мы в Ленинграде — никаких вопросов. — оборвал её Иегуди, — но тут нам опасность не грозит и тут уже спорно. Ребе должен сказать, читать нам молитвы или нет.       — Гуда, ты тоже подумай: у нас нет ребе. У нас только мы и сложности войны. — Яра ткнула в него пальцем, — Тате, скажи ему!       — Дети, не ругайтесь! — всплеснула руками Рая.       — Мы по всем правилам его не похороним — не хватит ресурсов. К тому же мы Шиву не сможем провести. У нас не те условия, чтобы об этом думать. — Соломон говорил более рассудительно, чем двое детей.       — Давайте кто-то сходит к Давиду и спросит, что нам делать. — встряла Эля.       — Может я? — вызвался Шмуэль, — я знаю, где его палата, я с ним вместе лежал, пока болел. Он был без сознания, когда я лёг, но, когда меня выписывали, он уже сидел.       — Хорошо. Я пойду с тобой. — Азриэль поднялся. — Я смогу оценить его состояние.       Шмуэль встал с пола и они с Азриэлем тут же направились к двери. Бруно тоже поднялся и поспешил за ними вслед.       — Одного я тебе не отпущу. — он положил руку на плечо Шмуэлю. Азриэль улыбнулся ему и все направились в сторону больницы.       В палату к Давиду их отвёл приставленный к нему доктор, которому на ходу объясняли ситуацию. Мальчик сидел на краю кровати, глядя на пол большими стеклянными глазами.       — Давид? — позвал его Шмуэль. Израиль повернул голову. — Ты как?       Тот долго молчал, сверля их глазами. Потом начал говорить едва слышимым голосом, который больше походил на шелест ветра.       — Каждый день, словно от сердца кусок отрезают... Словно режут ножом нервы, соединяющие ваши жизни с моей... Каждый человек, каждая судьба — все вы мне дороги... И за каждую жизнь я цепляюсь, как за свою... Каждая смерть... Как по сердцу ножом...       — Сколько уже? — Азриэль осторожно, словно с трепетом, подошёл к нему.       — Миллионы людей... которых больше нет... Но я чувствую их, как чувствует человек оторванную снарядом руку... — Давид посмотрел на свои дрожащие пальцы.       — Ты ведь бэн ребе? — снова спросил Азриэль.       — Кэн... — выронило воплощение.       — Нам нужна помощь. Нужно похоронить дитя. Ты сможешь молитву прочитать или провести похороны вместо раввина? — Давид поднял на него взгляд. Снова долго молчал.       — Скольких ещё нам придётся похоронить, чтобы остановить коричневых бесов? Сколько крови они выпили у нас? Сколько дней будет болеть и рваться моё сердце за каждого из вас? — он замолчал, пронзая взглядом собравшихся. Давид не кричал, не говорил громче шёпота, но его слова громом отдавались в ушах. Давид вдруг медленно выпрямился, закатывая глаза, словно вспоминая что-то.       — Я помогу. — тихо, но твёрдо сказал он, спускаясь с кровати.       Им позволили уйти, с условием, что Давид должен будет снова вернуться в больницу, чтобы продолжить лечение. Шли обратно в полной тишине. Бруно шёл немного позади. В последний раз он видел воплощение, ровно перед тем, как его отца направили работать в то жуткое место. Это было воплощение его собственной страны — герр Кёниг, по имени Дитрих. Это имя постоянно звучало по репродукторам здесь. Это имя высмеивали плакаты на стенах домов и досках объявлений. Это имя говорили с презрением, а старики даже в Германии говорили, что никакой он не Кёниг.       Бруно вдруг вспомнил слова своей бабушки, которая говорила, что знала чету Кёнигов — отца, брата и мать Германии и он с самого начала не был похож ни на кого из семьи. Она ещё рассказала, что до тридцать третьего года по Германии ходили слухи, что Дитрих — наследник некого рода Хенкеров, поскольку все его организации носили эту фамилию.       — Что с тобой? — Шмуэль вывел Бруно из его мыслей.       — Просто задумался... — Бруно поймал глазами плакат, который, похоже, вывесили недавно. И снова Дитрих, гордо шагающий по куче черепов и костей, и надпись сверху: "Я теперь Палач, а не Король".       Шмуэль тоже посмотрел на плакат и вдруг съёжился и отвернулся.       — Пойдём. — попросил он, — Пойдём отсюда. Я не хочу его видеть...       — Плакат? — Бруно обнял его за плечо и попытплся повести в Руины. — Шмуль?       Тот мотнул головой и закрыл лицо руками. Но тут же убрал их.       — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — он почти кричал, потом сжал кулаки и резко развернулся к плакату. Зрачки в его глазах вдруг сжались, а сами глаза словно остекленели.       Бруно отшатнулся и сделал шаг назад. Он очень давно не видел друга в таком состоянии. Шмуэль поднял камень с земли и бросил его в рисунок на плакате, выцеливая именно надменное лицо Дитриха.       — Провались ты! — тут появился и Давид, похоже, услышав крики.       — Не пугай друга и не злись напрасно. — он положил руку ему на плечо. — Им недолго осталось — так говорит Москва. А у нас есть более важное дело, чем проклинать коричневую чуму... После войны поплачем, йелед шели...       Рони похоронили за Руинами. За тем самым забором из частокола, где уже находилось шесть небольших могил. Всё прошло быстро, потому что Давиду вдруг стало плохо. Остаток дня прошёл туманно, Бруно не выходил из палатки, да и Шмуэль как-то поник.       Руины вдруг поделились надвое. Евреи собрались возле костра, образуя круг. Кто-то присоединился к ним, кто-то стыдливо отошёл за угол. Бруно сидел возле Шмуэля, не решаясь заговорить с ним, и изучал толпу глазами. Дядя Миша стоят возле двери, словно ожидая Пауля. Из детей в стороне держались только несколько русских малышей. Мартин тихо говорил с Йонатаном, словно не ожидая от него ответа, и обнимал Еву. Витольд и Эдель осторожно сели в границы круга, а Ирма стала слишком тихой для себя, обнимая одну из девочек, которая положила голову ей на плечо.       Дверь открылась, Пауль зашёл очень тихо, держа в руках тканевый свёрток. Михаил не дождался, пока он подойдёт, и сам направился к нему.       — Рони мы похоронили. — спокойно сказал он и протянул ему маленький бумажный свёрток.       Пауль оглядел Руины, словно прочитав каждое лицо из толпы, и опустился возле кровати.       — Отмучился ангел... — тихо сказал он. — Больше я не допущу потерь, мои хорошие...       Бруно перемотал всю свою жизнь с момента попадания в Руины. Этот день словно выпал из неё, выкосив всех обитателей этого места. Пауль посмотрел в свёрток положил его на землю и развернул.       — Знакомьтесь, её зовут Роза. — он поднял на руки маленькую девочку, которой едва исполнился год, судя по всему.       Люди слабо улыбнулись ей и медленно поднялись на ноги, приветствуя малышку. Роза оглядела всех, черными большими глазами и тоже улыбнулась.