Солдат с лиловыми глазами

      С тех пор, как Руины закрылись на зимовку, жизнь в них словно остановилась. Выход на улицу был почти невозможен — снег и холод позволяли только открывать дверь несколько раз в день, чтобы проветрить укрытие.       Бруно в последние дни особенно увлёкся чтением, чтобы хоть как-то себя занять. Распорядок дня значительно поменялся. Как стемнеет — ложились, и в итоге вставали довольно рано, даже слегка опережая рассвет. Пауль говорил, что подобное расписание может помочь истощённым набрать вес. Новые дети всё прибывали и все они выглядели не очень.       Пауль чаще исчезал, предоставляя Руины самим себе. В итоге многие начинали общаться и заводить друзей. Бруно и Шмуэль были не единственными — например, Мартин проводил большую часть времени с Йонатоном и его сестрой Евой.       — Как ты попал сюда? — спросил его Бруно, когда утром они снова проснулись раньше рассвета.       — Ты уверен, что хочешь знать? — Бруно не впервые было слышать эту фразу. Обычно она означала, что история будет грустная или страшная.       Он кивнул и Мартин тяжело вздохнул, оглядываясь на Еву и Йонатана, прижавшихся друг к другу.       — У меня всё получилось иначе, чем у многих здесь. Если ты слышал историю Витольда и Эдель Гофманов, то уже знаешь, что такое Дахау. — Мартин подошёл к спящим Еве и Йонатану и укрыл их своим одеялом.       — Дахау? — Бруно опробовал слово на язык.       — Значит ты не знаешь. — сделал вывод Мартин, — Потом поговоришь с ними, когда проснутся. — он помолчал, — Мы были обычной семьёй в Германии. Я, мама, папа, сестра и брат. Я — средний. Я помню, брату было одиннадцать, мне семь, а сестре всего пять, когда всё случилось. Я тогда ничего не понял, но когда прокручивал в голове события, то всё стало очевидно... Мой отец никогда не поддерживал "коричневых", как он говорил. А мой дядя, наоборот, был ярым нацистом. Я расскажу, как это было с моей стороны...       Мартин снова замолчал, словно пытаясь собраться с мыслями.       — Однажды к нам в дом пришли гестаповцы. Поднялась суматоха, нас всех арестовали, затолкали в фургон и увезли куда-то. Знакомо? У многих подобная история... Дальше папу допрашивали. Этого я не помню, кроме того, что его они били. Я слышал крики. Было страшно. Потом нас отправили в Дахау. Такой же, как и у многих, вагон для скота. Такой же, как у многих, быт... — Мартин тяжело вздохнул и погладил по головам Еву и Йонатана. — Только я немец, а не еврей. Ты что-нибудь понял?       — Немного... — Бруно посмотрел на него.       — Давай проясню. Мой дядя сдал нас нацистам, за то, что папа не поддерживал их режим. Они решили расправиться со всей семьёй. Нас отправили в Дахау. Он похож на Освенцим, но находится в Германии. Меня оттуда забрал тот человек — Рихард, о котором говорят Пауль и дядя Фриц. — Мартин посмотрел на Бруно, — Нацисты его убили в начале года. Но об этом должен знать только я. Пауль старается скрывать подобные случаи от нас, чтобы поддерживать свою сказку. Он не хочет селить в нас панику, пугать и всё остальное... Хочет сделать библейский Ковчег. Хотя по его поведению всё можно понять.       Мартин смотрел на спящих Еву и Йонатана с тёплой улыбкой. Уже светало, и в его глазах Бруно смог различить какую-то грусть или боль.       — Клаус... Анна... Я скучаю по ним... — Мартин поднял глаза к потолку, обнимая руками колени. — Иногда я думаю о них, чтобы не забыть, кто я такой. Папа всегда говорил: "Ты не набор цифр. Тебя зовут Мартин Фельд."... Он хотел, чтобы я запомнил семью... А Залевские так похожи на Клауса и Анну...       Бруно слушал его молча. Мартин говорил тихо, чтобы никого не разбудить. Речь его звучала очень по-взрослому, хотя он был не сильно старше Бруно.       — Я очень скучаю... Я вспоминаю о них каждый день, чтобы память не стёрлась. Но иногда мне кажется, что я последний из рода Фельдов... — Мартин снова замолчал.       — Такой лагерь... Не один? — Бруно вдруг ощутил странную пустоту в животе.       — Да... И я думаю, их даже не два. Здесь есть ребёнок из Бухенвальда и, я думаю, не один. Это тоже лагерь. Кажется, одна девочка говорила про некий лагерь Майденек. И я думаю, что этих фабрик уничтожения у коричневых ещё больше. — Мартин скрипнул зубами, — Ублюдки... Я ненавижу их всей своей душой. Был бы я постарше, давно бы удрал и присоединился к русским, чтобы отомстить коричневым... За отца, за мать, за Клауса и Анну. Если я найду своего дядю... Я придушу его за всю боль, которую мы пережили из-за него...       Он сжал кулаки, но в этот момент раздался голочек Евы:       — Марти? Ты уже не спишь? Из-за кого "из-за него"?       — Это не важно, Ева, спи дальше. — он осторожно погладил её по голове, словно мгновенно переключившись.       — Я уже не хочу. — ответила девочка.       — Тогда давай дождёмся Йоню. — Мартин всё ещё держал на её плечах своё одеяло. Он повернулся к Бруно. — Эти двое стали для меня новой семьёй. Йоня — мой первый настоящий друг, даже несмотря на то, сколько мы до этого сидели в подвале...       Ева прижалась к нему и закрыла глаза. Мартин отклонился назад и опёрся на локоть.       Уже наступало утро. Солнце наконец полностью встало, и свет пробивался в маленькое окно. Люди начали понемногу просыпаться и садиться, кутаясь в одеялья. Дора, которая спала ближе всех к печке, проснулась и сразу взялась за растопку. Она дрожала от холода и ночью прижималась к печке.       Бруно подошёл к ней, набросив на её плечи своё одеяло.       — Ты замёрзла? — он осторожно сел рядом.       — Немного... — Дора закидывала в печку дрова. — Я ведь отдала своё одеяло...       Бруно помог ей растопить печку и решил остаться с ней, чтобы немного развеяться после разговора с Мартином. Тот всё ещё полулежал, прижимая к себе Еву, которая, похоже, снова заснула.       — Откуда ты? — осторожно спросил Бруно.       — Из Баварии. — коротко ответила Дора.       — Ты помнишь что-то из той жизни?       — Помню. Но не люблю говорить. — она прижалась к печке, закутываясь в тонкое одеяло. — Я мечтаю забыть. Совсем забыть о том, что видела до того дня, когда я оказалась здесь. Были у меня мама и папа. Были старшие брат и сестра. Были дедушка и дядюшка... И была моя близняшка... Но, похоже, она осталась в Освенциме и Ангел Смерти забрал её в свою жуткую больницу... — она замолчала и вытерла рукой слёзы.       — Дора... — Бруно положил руку на её плечо.       — Нет... — та отмахнулась, — Это моё старое имя. Теперь меня зовут Даша. — она замолчала и легла на пол. — Я ещё посплю... Спасибо...       Бруно поднялся с пола и снова вернулся на то место, где он спал. Руины медленно оживали после долгой и холодной ночи. За окном уже лежал снег, от двери и окон сквозило, поэтому их постарались заткнуть и перекрыть, чтобы не терять тепло.       Тут кто-то тронул Бруно за рукав и он обернулся. Шмуэль проснулся и пытался привлечь его внимание.       — Ты в порядке? — осторожно спросил он.       — Да, я просто задумался. — Бруно внимательно осмотрел друга. Он изменился со времён пребывания в лагере. Его раны затянулись, оставив еле заметные рубцы. Он заметно набрал в весе, глаза уже не были такими ввалившимися. Волосы отрасли и теперь он выглядел почти нормальным ребёнком. Они были похожи по цвету на волосы Бруно, только немного завивались ближе к концам.       — Ты давно проснулся? — Шмуэль поднялся и сел.       — Нет, не слишком. — ответил Бруно, отогнав мысли о жизни Мартина.       — Что будешь делать?       — Пока не знаю.       Бруно обвёл Руины взглядом. Не все ещё проснулись, но Ирма уже стояла у окна, наблюдая за падающим снегом. Витольд сидел отдельно, ожидая, когда проснётся его сестра.       Ирма словно специально скрывала свою историю. Она никогда не говорила о том, кем была до того, как попала в Руины, болтая лишь о своих увлечениях и сплетничая о других. Иногда она всё же рассказывала о своей жизни, но только о каких-то весёлых моментах. Бруно уже давно думал о том, чтобы спросить об этом и, наконец, решился.       — Как ты попала в Руины? — спросил он, когда удалось разговорить Ирму на другую тему. — Ммм... Это тяжёлая история. — она вдруг побледнела и притихла. — Меня подобрали в Германии, мне тогда было девять. Это был сорок третий год. У дяди Рихарда сломалась машина и он вышел посмотреть. Меня заметил случайно, пока в машине копался. Я была в грязной одежде, с растрепанными волосами. Он спросил, нужна ли мне помощь, я сказала "да". Он сказал мне сесть в машину и он отвезёт меня к "волшебнику, который помогает детишкам". Мне терять было нечего, я села. Он починил машину, сел за руль и уехал из города. Он всё спрашивал, что со мной случилось, а я отвечала. Когда мы выехали, он открыл портал и мы попали в Ленинград. Тогда дядя Рихард сказал мне выходить и рассказал Паулю про меня. А потом начали бомбить и мы забежали в Руины. И с тех пор я живу тут, потому что они посчитали, что мне опасно возвращаться в Германию.       — А что с тобой случилось? — Бруно поднял на неё глаза.       — Не важно... — Ирма мотнула головой, — Это плохая история, ты не захочешь её слышать.       — Что может быть ещё хуже?       — Всегда есть что-то похуже. Многие дети не рассказывают о своих судьбах, а нам то уж сам Бог велел помалкивать. — она долго молчала, потом тяжело вздохнула. — Но... если ты пообещаешь молчать, то я расскажу тебе после отбоя.       — Всё хорошо, я буду молчать. — пообещал Бруно.       — Я сплю возле ванной за углом, подойдёшь туда. — Ирма взяла кусочек угля и подошла к Мэйре, которая наконец проснулась.       Бруно уже долгое время рассматривал немецких детей в Руинах. Они часто терялись среди евреев, которых здесь было большинство, но старались общаться только со своими друзьями и редко говорили о своей прошлой жизни. Кроме Мартина, который был исключением из правил. Они иногда сидели в углу на кухне, что-то тихо говоря на немецком. Бруно любил сидеть с ними — они обсуждали в основном отношения с остальными жителями.       — У вас нет такого чувства, что вы здесь "лишние"? — спросил Витольд, когда все заснули, и они снова собрались на кухне. Ирма раздобыла откуда-то свечу и зажигалку, которые прятала на кухне.       — Есть такое... — кивнула Ирма, — Даже Дора немецкое имя на русское поменяла... Дашей просит называть.       — Да конечно, мы лишние! — Мартин вспленул руками, — Не важно, какая у нас судьба — мы всё равно вражеские дети. Там даже по взгляду Родина всё понятно — он нас презирает.       — Со мной он спокойно разговаривал... — пожал плечами Бруно.       — Да? А ты начало вспомни! А нормально все стало, потому что ты с евреем сюда пришёл, даже с двумя. — ответил Витольд, — А у нас другое. Меня, Эдель и Мартина принесли втроём и мы со времён Дома вместе. Ирма — одна. Конечно, они нас недолюбливают!       — Мальчишки не кричите! — попросила Эдель. До этого момента она сидела, обняв колени и смотрела на пламя свечи. — Разбудите...       — Так и Пауль и дядя Фриц и дядя Рихард и тётя Эльза и этот НектоГанс — они все немцы. — вдруг сказала Ирма.       — Это Сопротивление. — ответил Витольд, — Как Мартин. Антинацисты. К ним, конечно, отношение иное.       — А вы тогда кто? — спросил Бруно. Все тут же переглянулись и надолго замолчали.       — Может хоть друг другу лица посмотрим? — подала голос Эдель.       — Ладно... — вздохнула Ирма. — Раз историю Мартина уже знает весь Новосибирск, может Бруно начнёт?       — Почему я? — тот немедленно поднял голову.       — Обычно с новеньких начинают. — пожал плечами Витольд.       — Я просто плохо помню... — Бруно совсем не хотел говорить о своём отце.       — Ладно... Тогда давайте я про нас с Эдель расскажу. — отозвался Витольд. — Мы из Мюнхена. Нашу семью приняли за евреев из-за внешности. Я думаю, был донос — нас арестовали гестаповцы. Отец пытался показать им документы, но они всё равно арестовали нас и вышвырнули в Дахау. Пауль вывел нас ночью и вывез в Дом. Я потом про него расскажу. И, кстати, те, кто был в Доме отнеслись к нам с пониманием, даже, когда узнали, что мы немцы.       — Мы, похоже, застали все три убежища. — Эдель подняла голову, — Дом, Убежище и Руины. Дом был в Берлине, там мы жили в подвале. А потом нас перенесли в Убежище, когда Ганс Паулю наводку дал. А теперь мы у Руинах...       — Вы видели Ганса?! — хором сказали все.       — Да. — коротко ответил Витольд, — Мы видели его. Даже его лицо. Но нам было велено молчать и не открывать его личность.       — Можете рассказать хоть что-то? — попросил Бруно.       — Про Ганса? — Витольд повернулся к нему, — Очень немного. — он подобрал колени, — Ганс — своего рода наводчик для всей их группы. Он предупреждает их об опасности и прикрывает спины. А ещё он, похоже, посылает им наводки для вылазок.       — А почему он скрывается? Пауль же хотел его позвать, почему мы его так и не увидели? — подняла глаза Ирма.       — Ему нельзя показываться. Могу только сказать, что он двойной агент и известное лицо. — ответил Мартин, — А вообще, я думаю, что он покинул группу. Слишком уж странно, что такой, как он стал помогать таким, как они.       — Да он вообще очень странный! — пискнула Эдель. — Смысл был ЕМУ помогать? Он как будто в папочку играет, который сперва поругает — потом пожалеет!       — И давно ты об этом думаешь? — снова спросила Ирма, поняв, что девочку легко разговорить.       — С того дня, как увидела его. — Эдель пожала плечами, — Когда нас к машине вывели из барака, он там стоял. И с Паулем, как со старым другом болтал.       — И чем это тебя удивляет? — спросил Бруно, — с Паулем многие так общаются из группы.       — Нет, ты не понимаешь! — Гофман замахала руками, — Этот "Ганс" САМ нас в Дахау отправил!       — Молчи! — Витольд зажал ей рот. Все взгляды устремились на них.       — Ладно... Всё равно проболталась уже... — Мартин махнул рукой. — Рассказывать, Витя.       Витольд вздохнул, так, что пламя свечи задрожало и едва не погасло.       — Ладно... — он обнял колени. — Ганс этот, который сопротивленцев прикрывал, вместе с гестапо к нам в дом пришёл и арестовать велел. А потом вместе с Паулем и Рихардом туда приехал, чтобы их в лагерь с ним пропустили.       Все вдруг замолчали.       — Но! — снова начал Витольд, — Я думаю, что сейчас у них другой человек по имени Ганс. А тот — ушёл из группы.       — Пауль ему письмо писал. — вспомнил Бруно, — Просил помочь, чем мог.       — Да, потому что это, похоже, не Ганс. — подумала Ирма.       — Нам было велено его Гансом звать. — пожала плечами Эдель.       — Ирма, расскажи ты о себе. — попросил Мартин, — А то мы вообще ничего о тебе не знаем.       Ирма тяжело вздохнула, одёргивая юбку вниз. Она долго молчала, пряча взгляд за коленями, а потом тихо попросила.       — Пообещайте мне, что никому не станете рассказывать о том, что узнаете... — голос её звучал тихо. Когда все пообещали молчать, она так же тихо начала, холодным, словно железным голосом.       — Я — дочка офицера гестапо. — после этих слов, как показалось Бруно, затихло даже их дыхание. — Все другие знают меня, как дочь учителя, который преподавал расовую теорию. Да, это тоже не очень, но мне проще выбрать компромисс: не сильно врать и не говорить всю правду. Я боюсь, что останусь совсем одна, если люди всё это узнают... — она потёрла рукой лицо, — Я подружилась с девочкой в школе, привела её домой. Потом отец выгнал её, накричал на меня, потом на меня ругалась мама. Я обиделась на них и меня наказали. Потом эта девочка пропала. Я выпытывала у отца правду, но он лишь повторял, что "они враги" и "это не должно меня волновать". Тогда я устроила ему истерику и меня снова наказали. Отец пригрозил, что отправит меня "исправляться", чтобы у меня "голова встала на место". В дисциплинарный лагерь или что-то такое, он говорил. А брат не стал меня защищать. В ту ночь я написала им письмо и сбежала из дома, оставив себе только пару вещей. Я здесь оставила мой узелок, могу сейчас показать. Я убежала подальше и на следующий день нашла дядю Рихарда. А дальше ничего не поменялось... У него сломалась машина, он спросил, нужна ли мне помощь, я сказала "да". Он посадил меня в машину и увёз в дом сопротивления. И вот теперь вы знаете правду...       Ирму слушали молча, и даже когда она замолчала они продолжали сидеть в грозовой тишине.       — Ну ты даёшь... — только и сказал Мартин.       — Да... — Ирма печально кивнула, — поэтому я и не люблю об этом говорить...       — Тогда я тоже расскажу свою историю. — вздохнул Бруно, — Мой отец — правая рука коменданта Освенцима. После его назначения мы переехали в Польшу. Там я познакомился со Шмулем через ограду. Мама начала подозревать неладное и мы уже собирались уезжать, но Шмуль сказал, что не может найти отца и мы с ним решили его поискать. Я выбрался из дома в день отъезда и пробрался к нему. Тогда нас Пауль и заметил. И с того самого дня я здесь.       Ирма подняла на него голову.       — Знаешь... Я рада, что не единственная такая... — она вытащила из ящика узелок с вещами. — Я всегда прячу его. На всякий случай.       Она осторожно развязала узел и показала, что было внутри. Ирма бережно разложила маленькую фарфоровую куклу, несколько фотографий и медальон.       — Это самое ценное, что у меня было. — тихо сказала она, — На фотографиях — мои бабушка, дедушка и брат Эрих. Он хороший, просто тогда испугался отца. Я написала ему отдельное письмо и попросила передать ещё одно нашим бабушке и дедушке. Родителей я не хочу помнить. Её — она указала на куклу, — я взяла, чтобы было не скучно и чтобы помнить про мою подругу... А в медальоне фото Эриха. Иногда я по нему скучаю и думаю о том, что нужно было пойти к бабушке с дедушкой, но отец мог меня там найти и снова наказать. Поэтому я ушла в никуда, чтобы больше не вернуться...       Ирма снова завязала узелок и спрятала в шкаф. Они погасили свечу, спрятали и снова разошлись и легли спать. Бруно заметил, что они все устроились спать возле своих близких друзей: Мартин возле Залевских, Гофманы возле других детей Руин, а Ирма возле маленькой Розы и ещё нескольких малышей. Бруно тоже лёг спать рядом со Шмуэлем, Аароном и Моше.