Солдат с лиловыми глазами

      С тех пор Бруно часто вспоминал о том разговоре. Время шло также медленно, и он отчаянно пытался себя занять. На улице становилось все холоднее, по радио говорили о начале зимы. Руины отапливались почти круглосуточно. Близился новый год.       Руины это не волновало. Люди жили свои обычные будни. Бруно даже понимал, почему: жизнь здесь превратилась в рутину, о праздниках не могло быть и речи.       Пауль теперь почти не покидал Руины, делая всё, чтобы помочь жителям посреди суровой зимы. В один из дней он встал на крыльце с блокнотом и карандашом в руках.       — Я думаю, настало время пересчитать всех. — тихо сказал он. — пока вы все в сборе...       Израиль сидел на кровати рядом с мальчиком, которого недавно забрали из больницы. Он поднял голову на Пауля.       — Я помогу. — тихо сказал он, получив в ответ кивок.       Пауль попросил всех отойти в один конец Руин, кроме Давида, который остался на кровати. Он подзывал к себе детей и осторожно спрашивал их о том, как их зовут, их фамилии, кто был в их семье, как их звали и подобное. Давид сидел рядом и, видя, что дети о чем-то забывают, обнимал брал их за руки и сам отвечал на вопросы Пауля. Потом Давид что-то писал в своём блокноте и показывал ему.       После одного из таких циклов, Пауль тяжело вздохнул. Он записал что-то и какое-то время просто сидел, смотря в пустоту. Израиль в ответ, положил руку ему на колено.       — Бруно. — мягко сказал Пауль, — подойди ко мне, дитя.       Бруно осторожно подошёл к нему. В фиолетовых глазах он увидел странный блеск, а улыбка казалась натянутой.       — Тебя точно зовут Бруно? — Пауль говорил очень тихо.       — Да... — удивлённо ответил Бруно.       — Как твоя фамилия? — снова спросил он.       Бруно оглянулся назад, подошёл почти вплотную к Паулю и тихо признался:       — Хассе... — он снова обернулся, чтобы убедиться, что его не слышали. Гул, царивший сзади, не дал им услышать того, что он сказал.       — Хассе? — Пауль сглотнул, — Как зовут папу?       — Ральф... — тихо шепнул Бруно.       — Зам коменданта... — задумчиво проговорил Пауль. — Как маму зовут? Помнишь?       — Нет...       — Отец высокостоящая фигура. Понятно, что ты его запомнишь... — негромко анализировал Пауль. — Брат-сестра есть?       — Старшая сестра... Гретель. — имя вдруг само всплыло в голове Бруно.       — Другие родные?       — Дедушка. Бабушка умерла в прошлом году.       — Уфф... — Пауль понимающе кивнул и посмотрел на Давида.       — Я не знаю. Он не мой человек. — ответил тот, — Могу попробовать предсказать, что будет, но это заберёт много маны. — Давид перевёл взгляд на Бруно, — Может сможешь вспомнить, как зовут маму?       — Может... Позже...       — Хорошо... — Пауль вздохнул и оставил отступ в блокноте. — Страна? Город?       — Германия. Берлин. — Бруно вздохнул.       — Чтож, хорошо. — Пауль улыбнулся и поднял голову. — Думаю, этого хватит, чтобы найти твою семью после войны. Садись к остальным, подожди, когда мы закончим перепись.       Бруно подошёл к компании детей, которых уже внесли в список. В стороне оставалось всего несколько человек. Как только он сел, один из них тронул его за одежду.       — Хассе? — вдруг спросил ребёнок, Бруно обернулся. Это была Даша, бывшая Дора.       — Да... — тихо сказал он.       — Ты не говорил, что твой отец хёссовский прихвост... — она убрала руку и положила ладони на пол между коленями.       — Ты видела его? — Бруно старался говорить не громко, чтобы его не услышали.       — К своему несчастью. — ответила Даша и подняла кофту, на животе у неё красовался заметный шрам, который был чуть светлее, чем остальное тело. — Его прислали с проверкой. Я провинилась: опаздала на перекличку из-за Ангела Смерти, который не выпускал меня — держал в больнице. Когда я всё это увидела, я хотела спрятаться, но он заметил меня и велел встать в строй. Потом дошел до меня в списке, я отозвалась. Он меня вывел, велел при всех снять робу, сказал, что это пример всем, что будет за опоздания. Оправдания слушать не стал, велел заткнуться и несколько раз ударил дубинкой. Куда попадёт. Сломал мне ребро. Лечили меня здесь, в СССР, в городской больнице, хороший доктор помог мне, но шрам остался...       Бруно слушал её с широко открытыми глазами. Даша опустила кофту и обняла себя за талию. Пауль к тому моменту уже почти закончил с переписью.       — Мой отец... — тихо сказал Бруно.       — Я не думала, что снова встречу кого-то с фамилией Хассе... — ответила Даша таким же тоном.       — Но я ведь не такой! — Бруно положил руку ей на плечо.       — Я знаю... — ответила Даша, но всё равно отползла в сторону. — Просто дай мне побыть одной...       Только теперь Бруно услышал, что в Руинах стало подозрительно тихо.       — У ублюдка Хассе отпрыск сам чуть не попал в "душевую"... — Авраам скрипнул зубами и сжал кулаки.       — Хассе?! — Арина вздрогнула.       — Тише! — попытался успокоить их Пауль.       Но голоса становились всё громче, крики с упоминанием фамилии Бруно всё чаше достигали его ушей. Весь этот шум заглушал голос Пауля, не давая ему шанса успокоить людей. Бруно попытался затеряться в толпе, когда получил первый удар и рухнул на пол, рефлекторно вскрикнув. Захотелось просто исчезнуть из Руин.       — Прекратите немедленно! — раздался обычно тихий голос Израиля. И, судя по реакции евреев, подобное происходило крайне редко.       Услышав знакомый голос, обитатели Руин тут же замолчали и уставились на него. Израиль стоял на кровати, в детском лице читалась серьёзность, глаза строго оглядывали каждого. Евреи Руин тут же опустили головы и Бруно словно ощутил, как давят все прожитые воплощением года.       — Что за безобразие?! — Давид скрестил на груди руки, строго оглядывая своих людей. — Что за балаган вы устроили?!       — Но он сын Хассе! — попытался возразить кто-то, но тут же замолчал под взглядом Израиля.       — Да, он Хассе. — Давид обращался только к этому человеку, — Но я вижу в нём доброе сердце. Дети не должны отвечать за дела своих отцов. — он снова оглядел всех и каждого, — Вы забыли о том, чему вас учили в детстве? Вы забыли учения Торы?       — Нет... — Авраам помотал головой.       — А что это было? Кто всё это устроил? — Давид спрыгнул на пол. Детский голос звучал излишне строго, и это сбивало с толку.       — Я... — тихо призналась Дора.       — Зачем? — спросил Давид, посмотрев на неё.       — Я думала, никто не услышит и не успела остановиться до того, как слово вылетело изо рта... Но я говорила тихо и...       — Ты могла подождать, чтобы поговорить с ним. Зачем ломать человеку жизнь? — Израиль повернулся к Бруно и взял его за руку, помогая подняться. — Не бойся. Они у меня тут все хорошие, со зла ничего делать не будут.       Вблизи шрам на лице Давида был ещё лучше виден. Рисунок звезды был слегка искажен, тонкие чёрные линии на бледном лице изо всех сил тянулись друг к другу, собираясь в шестиконечную звезду.       Несмотря на попытку выглядеть сильным, Израиль явно мучался от боли — улыбка была натянутой и дёргалась в такт дрожаниям рук. Угольно-чёрные волосы, ещё слишком короткие, чтобы мешать (должно быть их подрезали в больнице), не могли скрыть редкие белые полосочки...       — Я скоро вернусь в больницу... — Давид отошёл к кровати и прижался к ней плечом. — Они снова начали старое дело...       — О, Исраэль... — к нему осторожно подошёл Хаим, — Прошу, расскажи нам, что ты видишь впереди!       Давид постарался выпрямиться и опёрся спиной о стену. Зрачки в его глазах расширились, а сами глаза словно остекленели и помутнели. Он долго сидел так, смотря словно сквозь всех, потом вдруг начал говорить. В воцарившейся абсолютной тишине голос его вдруг стал громче и звучал словно из другого мира:       — Нам нужно откатиться на век назад, в дом русского поэта, где он писал великие строки своих стихов, вошедших в века... Он писал о великой силе, которая разрубит своим мечом тяжёлые цепи, в которые нас заковали. Под напором этой силы не выстоят стены и заборы, которые держали нас в заперти, не позволяя выйти за их пределы. Они рухнут на землю, разнося гул долгожданной свободы. А когда мы выйдем к ним — нашим братьям по беде — они вверят нам то, о чём мы веками пели в наших молитвах. Так в руках наших окажется меч, которым мы будем оберегать себя во веки веков, и на рукояти его будет выбита надпись: "Никогда снова"...       Израиля слушали молча, затаив дыхание. Когда он смолк, а глаза вернулись в привычную форму, по Руинам побежал шёпот. Люди думали о том, что означают слова, которые они только что услышали...       Вечером после отбоя Бруно никак не мог уснуть. Авраам сидел в углу на коленях, и что-то тихо шептал на непонятном языке, сложив руки в молитвенной позе.       Когда он наконец замолчал, Бруно всё же осмелился встать и подойти к нему, стараясь не разбудить людей.       — Снова ты? — тихо и словно обречённо спросил Авраам. — Что тебе нужно?       — Я просто хотел узнать, что ты делал... — Бруно сунул руки в карманы штанов.       — Да так... Ничего... — Авраам обнял колени и сдвинулся в сторону, позволив ему сесть рядом.       — Извини за вопрос... — Бруно рассматривал свои ладони, — Ты видел моего отца?       — Я бы предпочёл не видеть всего, что пережил. И его тоже... — он опустил голову, скрывая лицо в коленях. — Иногда воспоминания ранят настолько, что лучше полностью стереть всю свою жизнь из головы... Но если ты хочешь знать, что я видел в Освенциме, я расскажу...       — Расскажи... — тихо попросил Бруно.       Авраам тяжело вздохнул, собираясь с мыслями.       — Шма... — голос его дрогнул, — История будет долгой... В тридцать пятом году, когда в Польше закрепился режим Санации, мне было пять лет. Я тогда многого не понимал, но то, как поменялось к нам отношение, не осталось мной незамеченным. Лавку моего отца закрыли и нам пришлось выживать случайной работой. В тридцать восьмом родилась моя сестрёнка — Хадосья. Мама едва не умерла, потому что в больницу её просто не пустили. Не знаю, почему, может мест не хватало и они решили вычеркнуть нас. С момента закрытия магазина отца мы жили очень бедно. А пан Варшава сильнее сжимал клещи на нашем горле. Мама много плакала у неё пропало молоко и Хадосью очень рано перевели на "взрослую" еду. Тогда мама смогла тоже выйти на работу вслед за отцом. Дедушка не мог сидеть на месте — помчался за ними, несмотря на больную ногу — травма с Великой войны. Бабушка оставалась с нами до тридцать девятого, когда на нас напали немцы. Отец подделал паспорт, ушёл воевать, чтобы спасти Польшу. Деда не взяли, поэтому он и пошёл работать, но не надолго — Польша скоро сдалась.       Авраам замолчал, его тело содрогнулось. Тишина длилась ещё долго, пока он не решился заговорить снова.       — Нам не повезло оказаться на территории немцев. Отец вернулся с войны, но счастье длилось недолго. Сначала нас заставили носить нарукавные повязки, а потом — выслали в гетто. Мама была беременна на тот момент и мой младший брат родился уже там. Бабушка старалась как могла — она была медсестрой. Брат был очень слаб, как и мама. Они выжили только чудом. Мы голодали, я старался кормить Хадосью, работу пришлось искать всем мужчинам, чтобы женщины могли жить: сестра была мала, мама слаба, а бабуля занята ими. Но ей тоже вскоре пришлось пойти работать. Мы отдали всё, что имело хоть малейшую ценность, чтобы получить за это еду. Соседи тоже старались помочь, спасибо им сердечное... Они делили с мамой еду, отвлекали Хадосью, у их мамы было молоко и она старалась делить его между своим сыном и нашим. Дети часто и много плакали, просили кушать, но мы не могли накормить их досыта. Я жевал хлеб и давал его брату, его, кстати, звали Юлек.       Однажды к нам приехали немцы на машинах. Они прошлись по гетто, засунули в грузовики людей и уехали. Собирали тех, кто не мог работать, поэтому мы изо всех сил делали вид, что мы здоровы. Когда приезжали немцы, детей прятали куда только можно. Старики старались выглядеть моложе, чтобы не забрали. Люди прятались в подвалах, среди мёртвых тел на улицах, в чужих домах... Мы держались до сорок третьего, потому что все знали, что немцы увозят людей, чтобы убить, потому что они стали бесполезны. Но однажды и в наши двери постучали. После восстания они решили убить всех...       Авраам снова замолчал, тяжело дыша. Он вытер глаза рукавом кофты и снова заговорил.       — Они взяли всех, перевернули всё, что могли и увели нас. Тех, кто не мог идти, немедленно убивали, поэтому мы шли, потому что хотелось жить. Нас затолкали в грузовик и увезли на вокзал, где затолкали в вагоны для скота. Путь лежал прямо в Освенцим, но мы этого не знали. Условия были ужасны. Помню, какая вонь там стояла из-за того, что на весь вагон нам оставили одно ведро. Я смог спрятать еду и понемногу давал Хадосье, чтобы никто не видел. Взрослые отдавали еду детям, мама пыталась спасти Юлека изо всех сил... Когда мы приехали в Освенцим, вещи велели оставить в вагоне. Я пытался спрятать еду и охранник ударил меня дубинкой. Капо, которых заставили делать грязную работу, велели матерям отдать детей старикам. Я только потом узнал, что матерей с младенцами сразу убивали, чтобы не мешали. Поэтому детей велели отдавать, чтобы матери могли выжить, потому что у стариков почти не было шансов... Нас с Хадосьей оправили направо, а остальных — влево. Только отец смогл затеряться среди людей и попасть с нами в лагерь. Мама была очень слаба, она умоляла охранника направить её на работу. Он ударил её, она упала и не могла встать. Охранник сказал, что если она не встанет, то он даже не подумает об этом. И мама с трудом поднялась. Её всё равно отправили влево, но она увидела отца и смогла сбежать к нам. Потом её и сестру отправили в женскую часть, а нас с отцом — в мужскую. У нас отобрали одежду и вещи, выдали робу, и так мы оказались в Аду.       Через неделю отца забрали после переклички. В тот день я впервые встретил Хассе... Я спросил у него, не видел ли он моего отца. Он задумался, потом ответил, что видел. А когда я спросил у него, где, он указал на трубу крематория из которой поднимался дым. Я заплакал, а он расхохотался. А потом ещё и ударил меня строго, сказав, что если я не замолчу, то отправлюсь следом за ним. Я убежал и спрятался в бараке. Там был пожилой раввин, который дал мне хлеба и помог успокоиться. Он прочитал молитву за упокой, чтобы мне стало легче, а утром кто-то сказал об этом охранникам. Они вошли в барак, нашли его и избили. Я успел спрятаться. Потом этот раввин ещё не раз мне помогал: тайно давал мне еду, разговаривал со мной, тихо шептал молитвы. Я тоже приучил себя молиться после отбоя, чтобы было легче... Иногда это помогало...       Авраам выпрямился, но всё ещё продолжал сжиматься, отчего он казался слишком маленьким.       — Твой отец, Бруно, был важной шишкой там. Правая рука Хёсса. От ребе я узнал, что его туда поставили недавно, потому что тот, кто там был не справлялся полностью с делами. А Хассе... Уф... Этот ублюдок глумился над каждым встречным, когда появлялся в лагере. Я видел, как они вместе с неким Кёнигом облили бензином Израиля и подожгли, а когда им надоело, велели нам потушить огонь. Всех, кто кинулся на помощь, насмерть забили дубинками. Я пробрался в тот барак, где жил Давид, чтобы отдать ему хлеб. До войны я видел его пару раз, знал плохо, но тогда, в лагере, я видел, во что они превратили наше воплощение. Его буквально сломало надвое, уничтожив его морально. Давид мог только лежать, прятался под нары при звуках шагов или криках солдат. Много плакал, мучался от боли — своей и нашей. Я поклялся, что отомщу этим ублюдкам. За него, за нас, за себя. Потом настал день, когда Хассе пришёл за мной. Я выбрался из барака и шатался по лагерю. Мне не повезло попасться ему на глаза. Он в этот момент искал на ком сорваться и просто избил меня, пока я не упал на землю и не перестал двигаться. Он пнул меня в живот и ушёл дальше. Когда стало тихо я поднялся и уполз в барак. Мне казалось, что у меня что-то лопнуло внутри, но доктор здесь сказал мне, что всё хорошо. На удивление... Когда я добрался, я спрятался под нарами, чтобы не нашли. Сидел там всю ночь, утром едва встал на перекличку. Хассе снова избил меня за то, что я не явился на вечернюю. После того, как нас отпустили я снова забрался под нары. Ребе скоро забрали из барака и так я лишился последней опоры. Я прочитал в ту ночь молитву за него. Я каждую ночь стал исправно читать молитвы. Мне было плевать на то, донесут на меня или нет.       Авраам поднял кофту, надеясь показать шрамы. Бруно мог видеть их лишь частично.       — Капо доложил. Тогда я снова увидел Хассе. Он пригрозил, что отправит меня "туда", указывая на крематорий из которого опять поднимался дым, если я продолжу. Откуда я знаю, что это? Мне об этом рассказал один капо... Я посмел огрызнуться на него, за что он избил меня прикладом, пока я не потерял сознание... Но я все равно молился. И однажды Б-г услышал меня! В барак, где я жил, зашёл солдат — обычный на вид эсесовец. Он заговорил со мной, представился Гансом и попросил пройти с ним. Он отвёл меня в другую часть лагеря, сказал, что это — Лаборатория. Я уже думал прощаться с жизнью, ведь был наслышан про Ангела Смерти. Ганс запер меня в небольшой комнате и велел ждать — за мной придут. Он оставил мне немного еды и ушёл. Я просидел в камере до вечера, пока не услышал шаги. Ганс привёл девочку и я узнал её — это была Хадосья. Я не сдержался, бросился к решётке и он это заметил. Он спросил: "Ты знаешь её?". Я закричал: "Это моя сестра!". Тогда Ганс запер её со мной и велел нам ждать. Он бросил нам кусок хлеба на двоих и снова ушёл. Я плакал, она плакала... Она рассказала мне, что маму увели уже на следующий день, а мою сестру избили, когда она стала цепляться за неё. Другие девочки отнесли её в барак и там она пролежала до вечера. Она плакала, не ела и не ходила. Её убедили, что она должна показать свою полезность и она старалась как могла. Пока силы не покинули её. Тогда Ганс забрал её в Лабораторию, где она сидела уже давно. Он держал её отдельно, пока в эту ночь не провёл обход и не понял, что она похожа на меня. На следующий день Ганс вернулся и привёл с собой Пауля, который отнёс нас сюда и сразу в больницу...       Авраам выдохнул, наконец закончив говорить. Бруно смотрел уже не на него, а на свои руки, которые расплывались перед глазами из-за стоящих в них слёз. Он молчал, боясь разбудить других детей. В этот момент у него вдруг появилась мысль о том, чтобы скрывать свою фамилию, как это делала Ирма. А о сне в эту ночь можно было забыть. Слишком уж ярко он представил себе картины, видимые его собеседником.       — Да уж... — снова заговорил Авраам, — Некоторые воспоминания лучше никогда и не вспоминать...