Солдат с лиловыми глазами

      Руины жили своей жизнью. Люди всё прибывали, и это всегда были дети. Фридрих то появлялся, то исчезал снова. Пауль с каждым днём выглядел всё более счастливым, и это влияло на общий настрой Руин. Люди оживали, как и Сибирь за окнами. Всё чаще Бруно слышал песни на неизвестном языке. Израиль появлялся здесь чаще. Сначала его приносили на руках, потом он стал ходить сам, пусть и в сопровождении Пауля.       Пусть он всё ещё прикусывал руку от боли, но с момента освобождения Освенцима это происходило всё реже.       — Скоро всё пройдёт... — шептал он каждый раз, когда его снова пронзало болью.       Бруно стал замечать, что становится похож на остальных немецких детей в Руинах. Он в основном общался с определённой группой евреев — Шмуэль, Моше и Аарон. Во время первой оттепели они вчетвером выскочили на улицу, чтобы побегать.       Весна здесь уже начинала проявлять себя: снег таял, в лесу пели птицы. Моше вёл всех четверых к тому самому озеру, по которому так красиво растекался свет. Оно всё ещё было подо льдом, но из-за этого лучи солнца отражалось от этого, как от драгоценного камня.       — Ух ты... — у Моше загорелись глаза при виде этого зрелища.       — Красиво... — Бруно улыбнулся и посмотрел на огромный дуб с железной табличкой на нём.       В тот день им пришлось много бегать, чтобы не замёрзнуть. Март продолжал оставаться холодным и долго гулять у них не вышло — пришлось вернуться в Руины.       Весной время проходило быстрее. Только Фридрих выглядел особенно взволнованным и, несмотря на попытки Пауля узнать, что происходит, часто сидел возле стены, сложив руки на коленях.       — Фриц. — однажды Паулю надоело смотреть на это, — Что происходит?       Тот долго молчал и наконец смог поднять голову.       — Радио. Каждый день русские всё ближе к Берлину. А у меня там Линда с Карлом и Гретой! — он потянул себя за волосы и опустил руки на лицо, — Вот и что мне с ними делать?       — Не хочешь перебраться в Новосибирск? — Пауль присел рядом с ним.       — Так у меня нет детей, по легенде! — Фридрих едва не вскочил с места, но осёкся.       — Усыновил. — объяснил Пауль. — Место я им организую, чтобы они с Руинами не контактировали. Но давай пока не будем бежать вперёд паровоза. Я подумаю, где их можно поместить. Хорошо?       Фридрих кивнул, но с места так и не встал. Его было дрожью, он обнимал колени и сейчас "спасатель" не слишком отличался от остальных жителей Руин.       По утрам всё ещё было прохладно, а к полудню теплело. Скоро они должны были выходить на улицу, чтобы очистить Настоящие Руин, находящиеся за Убежищем, где они находились.       Настоящие Руины и были тем небольшим лагерем, скрытым от посторонних глаз маскировочной сеткой, где где стоял круг палаток, в центре которого разводили огонь, где по углам стояли деревянные сараи, один из которых был складом, а второй — продолжением ванной. А вдалеке виднелся маленький забор из частокола, за которым лежал Рони... Была и "школа" — за привязанными на верёвку хвойными ветками. Там лежали брёвнышки, на которых сидели дети, слушая, как читают взрослые.       Время шло и они бы снова перебрались туда в скором времени. До тёплых ночей оставалась буквально одна неделя. Если бы не одно но, которое сказал Пауль:       — Если война закончится раньше, чем наступит тепло, будем искать новое пристанище. Руины — не лучшее место для детей.       А война уже не просто шла, она неслась, делая гигантские шаги. И с каждым днём — всё быстрее и быстрее, набирая скорость, словно снежных ком. И весь этот ком собирался рухнуть на единственный город...       — От советского Информбюро! — фраза, которую Бруно уже заучил наизусть. Теперь она несла ему тревогу, вперемешку с радостью. "Западнее Одера наши войска... завязали бои в пригородах Берлина." "Массированный удар нашей авиации по Берлину." "В ночь на 21 апреля наши тяжелые бомбардировщики нанесли массированный удар по военным объектам Берлина. В результате этого удара возникло более 50 больших пожаров, сопровождавшихся сильными взрывами." "Другие наши части... завязали бои в пригородах Берлина. Противник несет огромные потери." "В течение 22 апреля Центральная группа наших войск продолжала вести наступательные бои на Дрезденском и Берлинском направлениях." "На Берлинском направлении наши войска вели ожесточенные бои с упорно сопротивляющимся противником." "Гитлеровцы объявили в Берлине поголовную мобилизацию мужчин от 15 до 65 лет включительно." "Ожесточенные бои произошли также за город Фюрстенвальде – мощный опорный пункт обороны немцев юго-восточнее Берлина." "Бои на Берлинском направлении продолжаются днем и ночью, не стихая ни на час."       Берлин, Берлин, Берлин — каждый раз название родного города гремело в ушах Бруно. Каждый день люди ждали. Каждый день с надеждой смотрели на радио. И каждый день немцы из Руин всё дальше стояли от радио. Причём, по своей воле — их никто не отгонял.       — Войска 1-го Белорусского фронта, перейдя в наступление с плацдармов на западном берегу Одера, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации, прорвали сильно укреплённую, глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывавшую Берлин с востока, продвинулись вперёд от 60 до 100 километров, овладели... — снова диктор долго перечисляет названия городов, — ...и ворвались в столицу Германии Берлин.       Голос разносился далеко. Достаточно далеко, чтобы Бруно, как и другие немцы, мог его слышать. Всё вот-вот будет кончено. Люди это понимали и ждали, каждый день с надеждой смотря на радио.       — Войска 1-го Украинского фронта... ворвались с юга в столицу Германии Берлин. — тут Бруно поднял голову. Ему показалось, что фраза повторилась. Но нет.       — Войска 1-го Белорусского фронта развивали успешное наступление и ворвались в столицу Германии Берлин. Противник яростно сопротивляется, но под ударами советских войск оставляет одну позицию за другой.       — Я надеюсь, они отомстят им за нас... — тихо сказала Сара.       — Я надеюсь, они сделают так, что я больше не увижу дядю Отто... — Мартин осторожно взял её за руку.       — Я буду скучать по отцу... — Ирма обняла себя за плечи, но Бруно смог увидеть в её глазах настоящие мысли: "Так ему и надо!".       — Пожалуйста, пусть они спасут Германию от чумы! — Эдель обнимала себя за плечи.       — Уничтожая подходящие к фронту резервы противника, наши войска за день продвинулись вперед на 50 километров и встретили сильно укрепленную и глубоко эшелонированную оборону немцев, прикрывавшую Берлин с юга. Мощными ударами артиллерии, авиации, танковых соединений и пехоты советские войска сокрушили вражескую оборону и с юга ворвались на улицы Берлина.       — Они уже там! — Дора подпрыгивала на носочках.       Из всей толпы волновался, похоже, только Бруно. Ведь в Берлине сейчас, скорее всего, находились его мама и сестра, а может и ещё дедушка... Он много думал о них, а потому стал вдруг меньше разговаривать.       Единственные, кто спасал — новые друзья. Моше, Аарон и Шмуэль постоянно находили общее занятие, заставляя Бруно ненадолго перестать думать об этом.       Дослушав сводку, они вчетвером снова пошли гулять. Очередное исследование привело их к той самой недостроенной школе, возле которой они гуляли летом.       — А здесь ничего не поменялось... — грустно заметил Аарон.       — Когда закончится война, люди вернутся, чтобы закончить начатое дело... — Моше улыбнулся, посмотрев на Шмуэля. Тот уже совсем поправился, набрал вес, а его волосы полностью закрыли уши. Они были слегка волнистыми сверху и сильно закручивались внизу. В больших карамельных глазах наконец появилась искорка жизни. От того запуганного мальчика в полосатой робе не осталось и следа.       — Обязательно, мальчики... Обязательно закончат... — раздался за их спиной голос тётушки Пелагеи. Она иногда приходила в Руины, чтобы передать что-то Паулю или лично детям. Особенно часто она общалась с Моше.       Они поздоровались с ней и она им улыбнулась. Аарон предполагал, что ей было слегка за тридцать, но выглядела она значительно старше. Это ссылали на влияние войны.       — Мойшу-то я знаю... — она растрепала его волосы. — Роньку часто тут видела до холодов. А вот вас, мальчишки, как звать?       Тётушка указала на Бруно и Шмуэля и они вдруг поняли, что никогда не говорили ей свои имена.       — Меня Шмуэль зовут... — отозвался он, — Привели из Освенцима, а сам из Кракова.       — Ууу... — тётушка закивала, словно уже всё понимая, — лагерь там говорят фашистский был...       — Был... — повторил Шмуэль, широко улыбаясь. А ведь действительно — лагерь БЫЛ... А теперь его нет...       — Я Бруно, поволжский немец. — он повторял эту легенду перед сном, пока она не въелась в память. Этот совет он услышал от Ирмы — она именно так запомнила свою легенду.       Тётушка Пелагея покачала головой.       — Да... Помню, у нас тут высадили немцев с тех краёв... — она вдруг замолчала, — Ты б сходил к ним, может своих найдёшь. Они там поселились. — тётушка указала в другой конец города.       — Не думаю... Моя сестра отстала, отца застрелили солдаты, а мама тяжело болела, когда нас привезли в начале войны. Думаю, её уже нет... — Бруно опустил глаза, показывая, что не хочет говорить об этом...       — О-ой... — тётушка тоже опустила голову, — Осторожнее тут гуляйте, мальчишки. — она развернулась и пошла в какую-то другую сторону.       Бруно вздохнул и отошёл назад. На этой стройке жизнь казалась особенно унылой.       — Выглядишь так, словно на самом деле из Поволжья депортировали... — Шмуэль положил руку ему на плечо.       — Спасибо бабушке... Она была актрисой и меня научила... — Бруно посмотрел на него и улыбнулся.       — Ты волнуешься за Берлин? — тихо спросил его Моше.       — Просто... знаешь... Там моя семья.       — Да, это тяжело... — Шмуэль вздохнул.       Они замолчали и ещё долго гуляли по стройке. Пока подозрительные тучки на небе не вынудили их развернуться.       — Почему она так хорошо тебя знает? — обратился Бруно к Моше, когда разговор зашёл про тётушку Пелагею.       — С тех пор, как мы оказались здесь, в этом городе, она активно нам помогала. Я начал ходить на улицу с самого первого дня. Пауль сам посылал меня гулять и помогать, потому что мне нужно было много свежего воздуха из-за Доры. Она болела, а я был ослаблен лагерем и мог заразиться. Однажды я гулял и она прошла мимо меня, чтобы поехать на завод. На мне была очень тонкая одежда, поэтому гулял я мало. Тётя Пелагея остановилась и спросила, почему я так одет. Я рассказал, что другого нет. Тогда она вернулась домой и вынесла мне старый ватник её сына. Я тогда просунул его под сетку, чтобы спрятать в Настоящих Руинах... Потом я также вышел вечером. Она дала мне кусочек хлеба и попросила рассказать, как я тут оказался. Я рассказал. С тех пор она стала общаться со мной почти всё свободное время... В прошлом году она водила меня в лес, так я и нашёл то озеро. Она собирала со мной грибы и ягоды, часть отдавала мне, чтобы я мог поесть. Она делила со мной пайку, которую ей выдавали. Я пару раз был у неё дома, она давала мне свои книги. Она делала все, чтобы сохранить их в холода. Жгла мебель, втайне собирала дрова в лесу, чтобы не использовать книги. Несколько книг я так и принёс домой...       Моше толкнул дверь в Руины и спустился вниз. Эти стены уже выглядели привычно, словно так и должен выглядеть их дом. Бруно привычно сел возле кровати с книгой в руках. Только теперь он не собирался читать. Он нашёл несколько листов бумаги, а книга нужна была как твёрдая подложка.       Он рисовал кусочком угля. Хотелось оставить в памяти дом в Берлине, маму, дедушку, сестру, Марию и Ларса. Хотелось сохранить имя старика Павла, который недавно вспомнился в одном из снов. Хотелось запомнить бабушку и её последнюю сказку...       Только сейчас Бруно осознал — он уже год находится в этих Руинах. Уже год он общался с этими людьми и играл с ними. Уже год он спал на полу, укрывшись старой тонкой простынёй, которую он уже машинально называл одеялом. Здесь он уже знал всех по именам, пусть иногда и забывал их.       Сколько человек уже было здесь? Они постоянно сновали туда-сюда, постоянно что-то делали, и подсчитать их было невозможно. Только по списку, который составил Пауль. В нем было более ста пятидесяти имён. Когда их переписывали, Бруно смог заметить, что в списке был даже Рони...       Снова "немецкая ночь" на кухне, но сегодня они собрались не для того, чтобы обсуждать своё положение в обществе. Они говорили о том, что связывало их с самого рождения — о Германии.       — Русские в Берлине. — об этом трубила сегодня вся деревня. И, скорее всего, весь Советский Союз...       — Я не буду скучать по отцу. Я передумала. — Ирма даже хихикнула, когда переделала свою дневную фразу. Но она тут же погрустнела, — А вот по Эриху... Он был хорошим братиком, но сейчас, скорее всего он воюет... Когда я сбежала, ему было четырнадцать...       — Моей сестре было тринадцать, когда я пробрался в лагерь... — Бруно подобрал колени, — Она с мамой уехала в Берлин в тот день, я думаю. Или позже, когда подходить начали... Я много думаю об этом в последнее время...       — Я тоже о своих думаю... — Мартин вдруг вытер слёзы, — Я люблю мою сестрёнку, моего брата, моих родителей... Я всё ещё скучаю временами... Я... Я просто надеюсь, что кто-то из них остался жив...       — А я просто скучаю по дому... — Эдель захныкала и Витольд прижал её к себе.       — С тех пор, как мы прибыли в Дом, она очень привязалась к Эльзе и с тех пор, как нам пришлось оттуда бежать из-за доноса, стала сама не своя. Первые пару недель постоянно рыдала на все Руины... От меня с тех пор совсем не отлипает, а если плачет, то без слез. — Витольд завернул её в простыню и прижал к груди.       — Но мы не плачем — правду говорят, что слёзы вымерзли у ленинградцев... — тихо проговорил Мартин.       — Да... Оно самое... — Витольд вздохнул.       — Мне правда осень жаль вас... — Ирма закрыла руками лицо.       — Ты не виновата... — Мартин подошёл к ней, обнял и притянул к себе. — Ты ни в чём не виновата...       Сидели долго, в основном молча. Несчастные депортированные Мартин, Витольд и Эдель уснули прямо там — на кухне. Ирма уложила Мартина на пол и обратилась к Бруно.       — Давайте выйдем к забору? — предложила она, поднимая голову.       Бруно кивнул. Спать не получалось — что-то мерзкое ворочалось внутри. Они вышли из кухни и выбрались на улицу через дверь в ванной. Там было не слишком темно и слегка прохладно из-за света Луны. Но лёгкий дождь всё равно пробрасывал.       Вскоре они дошли. Ирма осторожно приблизилась к забору, положила на него дрожащие руки и посмотрела внутрь. Бруно сделал то же самое.       За ветхим деревянным заборчиком стояли шесть фанерных табличек с написанными на них именами. На перекопанной земле лежали камни. Возле одной фанерки сидела маленькая кукла, которую уже истрепало дождями и снегами. К своему сожалению, Бруно уже знал, что так выглядят иудейсуие могилы.       Шесть маленьких могил, скрываемых от посторонних глаз деревянным забором. Шесть фанерок с короткими фразами. "Рони. 10 лет. Октябрь сорок четвёртого. Отказ органов из-за Менгеле" "Эли. 12 лет. Март сорок второго. Тиф" "Света. 8 лет. Июнь сорок третьего. Один выстрел и инфекция" "Зося. 5 лет. Февраль сорок второго. Ленинград, бомбёжка, удар по голове и раны" "Якоб. 3 года. Июль сорок второго. Дизентерия" "Разиэль. 6 месяцев. Декабрь сорок первого. Не смогли выкормить"       Последняя могилка была очень маленькой и на ней тоже лежала игрушка и детские башмачки.       — Простите... — прошептала Ирма и тихо заплакала, — Мне так жаль... что такие, как он... вообще... существуют...       Бруно молча смотрел на фанерки, по которым текли капли воды. Они размывали имена, дерево уже вздулось от влаги. Он посмотрел на Ирму — нужно заменить фанеру.       — Может мы займёмся этим? — тихо спросил он. — Это меньшее, что мы сможем сделать для них...       Подходящие таблички они нашли на складе, там же нашёлся и карандаш. Пока они подбирали одинаковые доски, дождик кончился и они вышли на улицу, чтобы подписать таблички. Старые доставали из земли осторожно и по одной, чтобы не перепутать.       — У меня идея получше! — сказала Ирма, когда Бруно зачитал надпись на фанерке Рони.       Она начала писать и через время показала новую надпись: "Меня зовут Рони. В октябре сорок четвёртого мне было 10 лет. Мои органы отказали из-за опытов Менгеле. Теперь мне не больно..."       — Это... Это даже мило... — Бруно улыбнулся и пошёл ставить табличку.       Так они и работали до самого рассвета, в последний раз вытащив три таблички, которые можно было опознать. "Меня зовут Эли. В марте сорок второго года меня убил тиф. Мне было 12 лет. Я столько всего хотела сделать, но не успела..." "Меня зовут Света. В июне сорок третьего мне было 8. Фашистская пуля ранила меня в спину. В кровь попала инфекция. Не добежала... Позаботьтесь о Кате..." "Я Зося. Помню февраль сорок второго. Мне было 5, я вышла погулять. Потом фашисты начали стрелять и меня ударило в голову и поранило осколками. Я больше не буду гулять..." "Меня зовут Якоб. Мне 3 годика. В июле сорок второго дезинтерия, которой я заболел в той страшной "тюрьме", убила меня. Я не знаю, за что нас там держали..." "Я — Разиэль. Мне полгода. Мою мамочку убили, в декабре сорок первого. Здесь добрые люди пытались меня кормить, но меня это не спасло. Не плачьте! Вы сделали всё, что могли... Спасибо..."       Бруно наконец установил последнюю табличку погладил дерево и покинул кладбище. Он видел, как Ирма вытирала слёзы, пока писала.       Они ещё немного постояли там, смотря на свою работу, прежде чем уйти. Сквозь слезы Бруно тихо шепнул:       — Не хочу быть одним из этих... фашистов...