Солдат с лиловыми глазами

      Вскоре, а точнее днём, стало известно о том, что Кёниг-Хенкер был арестован и заключен в Нюрнбергскую тюрьму. Нацистов собирались судить. Ганс тоже попадал под суд, но Давид дарил ему надежду.       — Мы не дадим тебя в обиду. Всё будет хорошо.       Ганс сбросил форму на пол, оставаясь в домашней одежде. Фридрих, хромая, пришёл сюда и теперь все трое сидели на ступенях, молча осматривая Руины. Вдруг в тишине раздался голос Давида. В последнее время он стал говорить особенно много. Он всё ещё был худым, бледным, на теле были видны шрамы, но он выглядел счастливым.       — Коль од балэвав пэнима Нэфэш еһуди һомия, — голос его крепчал с каждым звуком.       Евреи почти мгновенно узнали эту песню и тут же её подхватили:       — Ульфаатэ мизрах кадима Аин лэ-Циён цофия — голоса зажигались в Руинах один за одним. Запевали и женщины, и мужчины, и подростки, и дети.       — Од ло авда тикватэну, hатиква бат шнот альпаим, Лиһёт ам хофши бэарцэну, Эрэц Циён в-Йирушалаим... — теперь уже на все Руины раздавались голоса, тянущие песню на пока ещё неизвестном Бруно языке.       — Лиһёт ам хофши бэарцэну, Эрэц Циён в-Йирушалаим... — последние строки уже пели все евреи в Руинах. Голоса сливались в один общий и это... завораживало. Давид объединял их всех.       Вдруг на его ключице проявился орнамент. А когда песня смолкла, на него уже была надета золотая цепочка со звездой. Бруно уже знал, что этот символ зовётся звездой Давида. Но он не знал, что Давид носит эту цепочку.       — Смотрите! — восторженно закричал Иегуда. — Сердце!       Евреи тут же обступили Израиля разглядывая цепочку, которая вдруг засветилась так ярко, что озарила каждый уголок Руин.       — Оно всё ещё бьётся! — воскликнул Израиль, целуя звезду на цепочке. — Мы живы! Родные мои!       Он принялся обнимать каждого человека вокруг себя. Люди вытирали слёзы, положив голову на его плечо. Кто-то прямо плакал навзрыд. А Давид молча слушал их. Люди рассказывали ему о чём-то, о своих жизнях и было слышно лишь тихий голос Израиля.       — Я знаю... Я понимаю... — и в конце — Теперь всё будет хорошо...       С каждым он обращался, как с родным ребёнком. С того дня, как он отчитал Авраама, Давид никогда не повышал на них голос. Если ему нужно было объяснить, он делал это спокойно.       — Мои люди живы... Теперь так легко... Спасибо. Спасибо! Спасибо! — он поднял голову вверх, его лицо озарилось улыбкой.       Пауль ко второй половине дня засуетился, хотя и пытался скрывать свою нервозность. Он теперь ходил в розовой кофте, заправляя её в белые штаны и периодически высовывался из кабинета в странной белой фуражке.       Ганс и Фридрих тоже были в похожем состоянии. Они всё время были чем-то заняты, с Паулем особо не контактировали, да он и сам в основном сидел в кабинете.       Жителей Руин отправили на улицу, чтобы можно было приготовить еду. С площади периодически гудел репродуктор, играя песню "Ехал я из Берлина" и некоторые другие, читая стихи и поздравляя страну. Люди же готовились встречать солдат.       — Победа! Победа! Победа! Проносится весть по стране. Конец испытаньям и бедам, Конец многолетней войне. — когда они приблизились к площади, им удалось расслышать слова.       — Может и ты попробуешь написать стих? — обратилась Хадосья к Израилю.       — Что ты... Я не умею... — неловко ответил тот.       — А тут главное не уметь. Тут главное почувствовать. — дядя Миша поднял его и посадил к себе на плечо. — Я тоже думал, что не умею. А потом написал.       — А вы почитаете нам, дядь Миш? — спросил Бруно.       — Ну... — тот смутился. — Ладно...       Он сел на скамейку на краю площади и достал из запазухи потрёпанную тетрадь: А мы с тобой уходим на рассвете, Не думая о том, что будет там. В чужом краю мы ведь за то в ответе, Чтобы не стать подобными врагам. Война пройдёт — она уже уходит. Ты видишь, друг? В кольце теперь Рейхстаг. И мы идём. Над нами снова всходит Как красно солнце боевой наш флаг. В огне Берлин — не верю, что дошли мы... Теперь конец. Конец тебе, война! Ты слышишь, друг? Тиха твоя могила: Над ней восходит алая звезда... А мы с тобой уходим на рассвете... Вставай, товарищ! Нам пора домой! Ну, чтож... Прощай... А я теперь в ответе Перед детьми твоими и вдовой...       Дядя Миша смолк, услышав, как люди вокруг затихли, слушая его. Причём замолчали не только обитатели Руин, но прохожие на площади.       — Вы не думали стать поэтом? — спросила его одна женщина.       — Нет, не думал... — дядя Миша улыбнулся ей. Он так и не снимал солдатскую форму с момента, как оказался в Руинах...       — А чем же вы теперь займётесь? — Алёна положила руки ему на колени.       — В режиссёры. — твёрдо ответил дядя Миша. — Снимать о войне. И студию назову "Музей Победы".       — Хорошее дело... — кивнул ему проходивший мимо старик.       Спать легли поздно, не желая покидать площать с репродуктором. А потому и проснулись тоже поздно. Привычный режим Руин был сломан великой радостью.       Новый день посвятили уборке в Настоящих Руинах: разгребали листья, убирали ветки. Бруно вместе с другими немцами отдалился в сторону кладбища. Нужно было привести могилы в порядок. Вскоре к ним подошел Фридрих. Он выглядел молодым, бодрым, одет был в домашнюю рубашку с коротким рукавом и брюки. И на контрасте с этим его хромота особенно выделялась...       — Мне сказали, что таблички здесь уже заменили. — Фридрих оглядел фанерки с новыми надписями, которые Бруно и Ирма установили в самом начале месяца. — Тогда уберём этот частокол и поставим нормальный забор. Девочки соберите мусор на могилках. Мальчишки, вы пока палки эти повытаскивайте.       Бруно и Мартин вытащили несколько палок из земли, позволяя девочкам зайти на территорию кладбища. Частокол разобрали быстро. Свалив теперь ненужные палки в кучу. Фридрих уже принёс доски, которые он и старшие мальчики собирали в забор.       — Так, Бруно и Витольд. — Фридрих поднял голову, — Там траву уберите между могилками. Мы пока здесь закончим.       Между сложенными на могилах камнями пробивались невысокие растения. Их тоже нужно было убрать. Всё, что вырвали, складывали в ржавое ведро, найденное на складе. Ветки и листья девочки аккуратно выбрали с земли и отнесли в это же ведро, а слишком крупные — сложили туда, где теперь валялся частокол.       Странно, но все как будто старались слишком сильно — поднимали камешки на могилах, убирали даже самый незаметный мусор. Обратно камни складывались аккуратно с попутным выравниванием краёв могилки.       — Воу! — Фридрих подошёл проверить их и явно такого не ожидал, — Вам не стоило так с этим заморачиваться.       К ним подошёл Давид. Он передвигался очень тихо и Бруно даже слегка подпрыгнул, когда услышал его голос.       — Это очень мило с вашей стороны... — он натянуто улыбнулся и сложил руки в замочек на груди. — Уверен, они тоже благодарны вам за это... — он долго молчал, потом наконец поднял голову. — Может мы сможем закрыть эту землю чем-то?       — Хмм... — Фридрих задумался, — Брун, возьми своих друзей и наберите в лесу какой-нибудь гравий, чтобы землю присыпать.       — Попробуйте взять мох, если найдёте, чтобы можно было по углам разложить. — добавил Израиль.       Бруно кивнул и вскоре, с помощью Моше, Шмуэля и Аарона они принесли пару вёдер с гравием. Мартин и Витольд осторожно рассыпали его между могил, а девочки раскладывали мелкие камешки так, чтобы они покрывали землю. Несколько кусков коры и камней со мхом разложили вдоль маскировочной сетки, а после Фридрих уже приступил к установке забора и аккуратной калитки.       — Спасибо... — Израиль вытер слезу. — Спасибо большое...