Глава 46
21 апреля 2026 г., 23:08
11 июля 2013
В моей жизни еще не было моментов, когда решения приходилось принимать настолько молниеносно — даже при всей моей любви к спонтанности. Наверное, я просто до сих пор не научилась рисковать личным… или просто не захотела. В глубине души я понимаю: наши сегодняшние отношения с Юрой рано или поздно перестанут быть тайной, как бы отчаянно я ни пыталась это оттянуть.
Чтобы заглушить этот страх и перестать бесконечно прокручивать мысли в голове, я сорвалась в спонтанный отпуск. В движении легче. Легче забыть и выставку, и то странное явление Айи, которое до сих пор не дает мне покоя. Весь сегодняшний день меня не покидало ощущение, что она была там, и по-прежнему где-то рядом — наблюдает и ждет.
Юлия Маяковская: Утро пролетело на радио, а после обеда я наконец оказалась дома. Парадокс, но в родных стенах работы только прибавилось. Голова шла кругом: нужно было «причесать» публикации со вчерашней выставки, отправить журналистам и людям из того арт-пространства, утрясти бесконечные счета… Сегодня забирают две картины — и когда я думаю о цифрах на счету, сердце замирает. Господи, я готова плакать от счастья! Мы сделали это — собирали эти деньги из каждой проданной работы и каждого проданного билета!
Кстати, мы с ребятами до сих пор вспоминаем со смехом один момент с открытия. В самый разгар, когда Юра самозабвенно выдавал на гитаре всё, что только мог, в зале нарисовался один «нарядный» градусом гость. Откуда он взялся в таком состоянии — вопрос к охране, но душа его явно требовала продолжения банкета.
Он с самым серьезным видом, пошатываясь, вознамерился отблагодарить Юру «на чай». Пока охрана пыталась деликатно взять его под локти, он упорно мельтешил своими деньгами, пытаясь подойти к Юре и засунуть ему это за пазуху, а потом рассыпал их на пол прямо вокруг Каспаряна. Юра несколько раз попросил его отойти, но при этом героически держал лицо и продолжал играть, а ребята просто сползали по стеночке от хохота, а я то и дело пинала охрану, требуя убрать этого мецената с улицы. (смеется)
Юра вчера подтвердил весь наш итог работы: всё оформлено, 30 июля Густав улетает в Германию. Внутри меня всё сжалось от облегчения — он не сопротивляется, он доверился нам. Мы даже позволили себе немного посмеяться, представляя, что было бы, узнай Гурьянов всю подноготную выставки. Уж он бы не поскупился на свою фирменную критику и разнес бы нас в пух и прах! Но сейчас это кажется таким неважным на фоне того, что у него появился шанс на жизнь.
Дома я возилась с фотоотчетами, то и дело скидывая в наш общий чат самые курьезные кадры. Больше всех, как обычно, досталось Юре — мы с Полиной просто закатывались со смеха с ракурсов. Сам он реагировал в своей манере: немногословно, но с явной гордостью от своего выступления. Ребята, конечно, не упустили шанса подколоть его еще разок. Но потом я осадила Женьку: «Кулаков, я тебя вообще куда послала?» В чате повисла театральная пауза, все хором переспросили: «Куда?!». Пришлось напомнить списком: в сад за ребенком, в магазин и на мойку. Мы были захламлены смайлами с истеричным смехом.
Когда шум в чате утих, и я вернулась к письмам, всё изменилось в одну секунду. Увидев новое уведомление о сообщении, я обрадовалась — подумала, наконец-то пришел задержавшийся фотоотчет. Но письмо пришло с неизвестного адреса.
Внутри было три вложения. Три кадра, которые вдребезги разбили мой покой. На них были мы с Юрой. И это были совсем не дружеские объятия. Словно кто-то специально хотел подчеркнуть каждую деталь нашей близости. Меня обдало жаром. Я чувствовала, как по лицу и шее ползут пылающие пятна, а в следующую секунду тело сковал такой ледяной холод, что начался неконтролируемый озноб. Это была одна из наших последних встреч… Момент, который принадлежал только нам, теперь лежал в чужой почте как приговор.
Ком подкатил к горлу и застрял там намертво, перекрывая кислород. Я судорожно потянулась за водой, надеясь сделать хоть глоток, но рука дрогнула — стакан со звоном полетел на пол. Черт! Вода моментально растеклась по ламинату, а стакан разлетелся на крупные осколки. Опустившись на колени, я начала собирать их, пытаясь хоть как-то занять руки и унять дрожь.
В этот момент телефоне снова прозвучало требовательное уведомление. В моей работе оперативность — это всё, и я на автомате потянулась за мобильным, решив, что отвечу на ходу, пока уборка не переросла в генеральную. Но в результате так и осталась сидеть на полу с осколками в одной руке и телефоном в другой. Сообщение было от Айи, чей номер я знала, хотя никогда не сохраняла в контактах — слишком много чести:
«Ну что, получила послание? Ознакомилась? Материал утвержден? Вечером узнают все»
Я сидела на холодном полу, глядя в экран, и чувствовала, как жизнь, которую я так бережно строила, начинает трещать по швам. Меня колотило так, что реальность начала расплываться. Я мертвой хваткой вцепилась в последний осколок, зажатый в ладони, и почувствовала, как стекло впивается в кожу. Резкая боль полоснула по нервам, но я лишь процедила сквозь зубы, вкладывая в это слово всю свою ненависть:
— Су-у-ука!..
Вместо ответа я начала в исступлении бить телефоном по полу, словно пытаясь размозжить саму возможность существования этого сообщения. Потом замерла, уткнувшись лбом в колени, и что-то бессвязно завыла — от бессилия, от страха, от невозможности всё исправить.
Когда я снова взяла телефон, чтобы хоть что-то написать Айе, по экрану поползли липкие алые разводы. Рука была порезана. Пришлось заставить себя подняться, наспех перебинтовать ладонь и собрать остатки разбитого стакана, хотя мысли были за миллионы километров отсюда.
Я раз за разом открывала чат с Айей, и пальцы неуклюже зависали над буквами. Варианты ответов сменяли друг друга, как в бреду: «Делай что хочешь!», «Мне плевать», «Думаешь, тебе поверят?», «Не смей лезть в мою жизнь, ты и так её разрушила!», «ИДИ НАХУЙ!». Каждый раз я нажимала backspace, понимая, что любое мое слово — это именно то топливо, которое ей нужно.
В итоге я решила — тишина будет моим лучшим ответом. Я не стану подкармливать её своим страхом, не дам ей этого удовольствия. Просто отправила адрес в черный список и оставила её сообщения висеть прочитанными. В какой-то момент мне даже стало почти всё равно: я уже знала Женю. Если она придет к нему с этим «компроматом», он просто укажет ей направление и на этом всё закончится.
Но паника — штука коварная. Она накрыла меня через несколько минут, заставляя метаться по квартире из угла в угол. Я наводила порядок, пытаясь упорядочить мысли, и успокаивала себя одной-единственной деталью: Кулаков почти не заглядывает в почту. Там горы неразобранного хлама столетней давности, и этот хлам уйдет вовсе в спам. Дыхание начало выравниваться, пульс почти пришел в норму… ровно до того момента, пока экран телефона снова не вспыхнул.
Айя не унималась: «Слушай, вокруг только и разговоры, какая ты молодец и как виртуозно всё организуешь! Может, в самый разгар твоих пиар-кампаний мы поддадим жару и расскажем, кто ты такая на самом деле и откуда пришла? А заодно поведаем миру, откуда взялся твой маленький крысеныш, и кто его настоящий отец?»
В этот момент земля ушла у меня из-под ног. Она замахнулась на то, что было для меня важнее собственной жизни — моё прошлое и рождение сына.
Так, Юля, стоп! Не смей… Не смей поддаваться! — я твердила это себе как мантру, но тело не слушалось. Меня колотило так, что зубы выбивали дробь. Воздух в квартире внезапно стал густым и едким, легкие отказывались его принимать.
Я рванула к балкону, распахнула дверь и вцепилась в перила, жадно глотая уличную прохладу. Вдох. Выдох. Но внутри всё продолжало стягиваться в тугой, болезненный узел. В какой-то момент я совершила ошибку — посмотрела вниз. Голова закружилась так резко, что мир накренился, и я, едва переставляя ноги, попятилась обратно на кухню.
Одиночество в четырех стенах становилось невыносимым. Дрожащими пальцами я написала Женьке: «Где ты? Забрал Димку?». Мне казалось, даже минутная пауза без его ответа тянулась вечность. Пыталась звонить — гудки уходили в пустоту. Он не отвечал.
Каждое слово Айи вонзалось в меня раскаленной иглой. Шум в прессе? Обсуждение моего прошлого? Но самое страшное — мой сын. Мой Димка. Мысль о том, что его имя будут трепать в грязных сплетнях, что на него направят этот безжалостный свет софитов, приводила меня в ярость.
Нет. Только не он.
Рука уже тянулась набрать Полину, чтобы сорваться, выплакаться, выкрикнуть всё это безумие в трубку подруге… Но я резко отдернула себя. Нельзя. Лишние свидетели, даже близкие — это лишние риски. Вместо этого я открыла чат с Айей и, не раздумывая, впечатала три слова: «ИДИ НАХРЕН!». Коротко, емко и окончательно.
В голове щелкнуло: нужно исчезнуть. Прямо сейчас. Спрятать Димку, увести Женьку подальше от этого информационного яда, просто раствориться в горизонте, пока пыль не уляжется.
За тридцать минут я провернула невозможное: забронировала три билета до Геленджика. Почему туда? Было плевать. Главное — море, солнце и подальше отсюда. Только самолет: тащиться сутки с ребенком в душном поезде в такую жару — целое испытание. Где-то на периферии сознания мелькнула умилительная мысль, что Димка еще ни разу не летал и вообще нигде не был, но я тут же отбросила её. Сейчас важно только одно — оказаться в аэропорту.
Отель бронировала почти вслепую, попутно закидывая коллег на радио и по выставке сообщениями: «Делегирую…», «Подхвати», «На связи». Я металась по квартире, лихорадочно кидая вещи в чемодан, и только Шарль провожал меня ошалелым взглядом. В его глазах я явно выглядела как умалишенная.
Мы уезжаем. Сегодня же.
Евгений Кулаков: Меня не было дома всего три с половиной часа. Захожу: в одной руке пакет с продуктами, в другой — Димка. И тут же замираю на пороге. Такое чувство, что по квартире пронеслось татаро-монгольское иго: повсюду разбросана одежда, в комнатах — чемоданы, а Маяковская носится между ними как угорелая.
— Юль, а что происходит? Внеплановый концерт или корпоратив? А чего не предупредила? — спрашиваю, глядя на этот погром.
Она застыла с детскими вещами в руках. Посмотрела на меня — и я внутренне похолодел. На ней буквально лица не было, руки ходили ходуном. Я уже приготовился к чему-то по-настоящему страшному. Димка вовсю прыгал вокруг неё, обнимал за колени, но Юля его даже не замечала. Только через силу выдавила:
— Жень, едем в отпуск, в Геленджик. Нужно отдохнуть…
— Какого черта происходит? — я честно пытался осознать масштаб этого стихийного бедствия.
— Да, я просто приняла это решение. Почему бы нам не отдохнуть всем вместе? — она попыталась выдать радость, но я-то видел по лицу — ей неспокойно. — Обещали же ребенку море показать! Котенок, — она подхватила сына на руки, — поедем путешествовать?
— Путесествовать? — Димка переводил взгляд с меня на неё. Я и сам не знал, что сказать. Мы планировали отпуск на август, а тут Маяковская выдает такой кульбит.
— Ага, — она снова поцеловала его в щеку, пряча глаза. — Там будет теплышко, песочек и море!
Опустив ребенка на пол, она выразительно на меня посмотрела, указав, «время пошло, мы спешим». Это был самый кошмарный вечер в моей жизни. «Итальянская семейка» вошла в чат. Юля паниковала, а я старался не задавать лишних вопросов — на них она раздражалась.
Самым спокойным в аэропорту оказался Димка. Уже в самолете он сначала исследовал соседей по креслам, а потом намертво прилип к иллюминатору, сидя у Юли на коленях:
— Мама, смоти как касиво! — разглядывает он другие самолеты, движения людей, багажа.
Ему вообще весь самолет казался огромным. Маяковская тут вроде хоть немного остыла, заулыбалась, пыталась разговаривать с ним, настраивая перед взлетом.
— Когда взлетим, будет еще красивее, — шепчет Юля, целуя его в макушку, — но тебе, котенок, придется пересесть на свое место, между мной и папой.
— А почему? — тут же включается режим «почемучки».
— Нужно пристегнуться ремешками, чтобы не упасть и не удариться. Видишь, здесь для каждого свой ремешок… специально под размер, — пытается она вложить в него основы авиационной безопасности.
Димка затихает, серьезно обдумывая информацию и сканируя взглядом салон.
Правда, наш оптимизм испарился ровно в тот момент, когда самолет набирать высоту. Димка испугался не на шутку. Капризы переросли в полноценную сирену. Мы с Юлей по очереди работали аниматорами, психологами и громоотводами, но ничего не помогало. В какой-то момент мне всерьез показалось, что нас катапультируют из самолета всей семьей еще до того, как мы успеем оторваться от земли.
Юлия Маяковская: Состояние Димки выжимало из меня последние силы. Мало того что я сама была на пределе, так еще и его капризы на весь салон заставляли меня буквально вжиматься в кресло от неловкости. Женька, к его чести, всё понимал без слов: никаких подколок в мой адрес, только максимальная поддержка.
Нас спасла дипломатия Кулакова и невероятная бортпроводница. На свой страх и риск она разрешила Димке пересесть ко мне на руки. И хотя сын уже начал потихоньку затихать, она решила закрепить успех — принесла яркий детский бокс с соком, крекерами-фигурками и фруктами. Ну и маленькую шоколадку, которая в ту же секунду отправилась спасать мои расшатанные нервы.
— Угощайтесь, — улыбнулась девушка, ставя перед нами коробочку.
— Ну нормально! — Женька шутливо развел руками. — Я тут воевал за всеобщее спокойствие, а все лавры и угощения достаются главному зачинщику шума!
— Маленьким пассажирам приоритет! — рассмеялась стюардесса.
— Котенок, смотри, сколько вкусняшек! — я быстро переключила внимание сына на коробку. — И даже комикс со сказкой есть!
Димка моментально втянулся. Сок, печенье и яркая листовка сделали то, что не удавалось нам весь последний час — от слез не осталось и следа. Я разглядывала вместе с ним этот креативный набор и чувствовала, как внутри наконец-то что-то отпускает. Мы летим. Мы вместе. И на ближайшие несколько дней выпады Айи остались где-то там, за бортом, среди облаков.
— Пасибо! — звонко выкрикнул Димка, даже не дожидаясь нашего напоминания. Всё, ребенок счастлив, а значит, половина стресса в этой поездке испарилась сама собой. За тот короткий путь, что нам оставался, он даже успел сладко задремать, в обнимку со своим рюкзаком-игрушкой.
Мне же в горло ничего не лезло. Я попросила только кофе, самого крепкого, какой только был на борту — нужно было как-то держать себя в руках.
Весь полет Женька буквально гипнотизировал меня взглядом. Он не прикоснулся к еде, не заказал даже воды. Просто пытался пробиться сквозь мою броню и понять, что же на самом деле произошло в нашей квартире за те роковые три часа. Я чувствовала этот взгляд кожей, и он обжигал сильнее, чем горячий кофе в моих руках.
— Юль, ну серьезно, объясни мне — что стряслось? У меня такое чувство, что дай тебе волю, ты бы из страны сейчас рванула, — он не сводил с меня глаз.
Я откинула голову на спинку кресла, прикрыла глаза и выдохнула:
— Мы просто едем отдыхать. Ты что, не рад?
— Рад! Но почему это выглядит как эвакуация? Ты там в Питере никого не приложила случайно? А то, может, я не в курсе, и нам пора менять паспорта и фамилии? — Женька сделал глоток воды, не переставая меня сканировать.
Я посмотрела на него и рассмеялась. Наверное, со стороны мой смех звучал жутковато — нервный, тихий, чтобы не разбудить Димку. Я бы с радостью убила Айю. Боже, о чем я думаю? Я же мухи не обижу… но в тот момент эта шутка Женьки попала в самую больную точку.
— Юля, ты меня пугаешь, — он покачал головой, хотя в уголках губ всё еще играла усмешка.
Но я видела: ему не по себе от моего состояния.
Потом он переключился на финансы. Весь этот «побег» я оплатила сама, в один клик, пока его не было дома. Женька явно не ожидал от меня такой прыти, а уж тем более того, что вместо Шри-Ланки или Таиланда, о которых мы грезили, я внезапно выберу Геленджик.
Знаете это дурацкое состояние, когда ты не можешь вымолвить ни слова о том, что тебя гложет? Я честно пыталась стереть из памяти последние часы, но тело меня предавало. Женька то косился на мою забинтованную ладонь (я на ходу придумала историю про нож и авокадо для тоста), то наблюдал, как чашка кофе в моих руках выбивает чечетку — и уж точно не из-за турбулентности. Меня буквально выворачивало от нервов, а кофе и полет только довершали начатое.
Когда приземлились, все степенно сходили по трапу, а я оттуда почти вывалилась. Женька шел впереди, крепко держа Димку за руку, а тот радостно махал кому-то. Сначала я не поняла, а оказалось — это было торжественное «пока!» той самой «тете со вкусняшками».
В такси Димка уснул мгновенно — сказалось позднее время и пережитый восторг от полета. В отель мы заселились уже глубокой ночью. Смешно: летели на юг, а моря так и не увидели. Мы просто рухнули на одну огромную кровать и провалились в тяжелый сон. Но даже засыпая, я навязчиво крутила в голове одну мысль: как окончательно исчезнуть со всех радаров и просто перестать на время существовать для внешнего мира.
Я нырнула в этот отпуск как в спасательный круг, стараясь раствориться в семье и не оставлять в голове ни одной щели для мыслей об Айе. О нашем местонахождении знали только Полина с Лешей — да и то без лишних подробностей.
Женька, как всегда, с упоением травил ребятам историю про то, как «замечательный мужик его вывез в Геленджик», уточняя, что в роли того самого «мужика» выступаю я: всё решила, сама оплатила, сама тащила чемоданы к терминалу, не подпуская его на пушечный выстрел. А на любое его «Юль, ну может я…» он получал короткое и емкое: «Кулаков!», что в переводе с моего истерического означало: «Иди в жопу и не мешай спасаться!»
Сообщения от Айи я больше не перечитывала. Я живу эти дни в режиме «ничего не было», но несколько раз в день рука тянулась к телефону — мониторить ленту новостей. Каждый раз боялась увидеть там заголовок со своим именем и какой-нибудь грязью. И если это случится… что ж, тогда шутка Женьки про смену страны станет правдой. Но пока — море, солнце и тишина.
Когда мы выбрались на море, Димка буквально считал каждый шаг. Через каждые сто метров он дергал нас за руки: «Ну кода зе мое? Кода?» И вот, когда горизонт наконец распахнулся синевой, он выдал такой восторженный вопль, что обернулся весь пляж:
— Мама, моти-и-и! Это моее! Моееее!
Это был тот самый чистый, звенящий детский восторг, ради которого стоило сорваться с места. Мой малыш еще никогда не видел море! Сначала он осторожничал, подбегал к кромке воды, ойкал от холодных брызг и крепко сжимал мою ладонь. Но к вечеру первого дня ситуация изменилась — вытащить его на берег было невозможно. Пока я, не любитель заплывов, пассивно отдыхала на шезлонге, Женька развлекал ребенка на полную катушку. Он катал Димку на спине, изображая моторную лодку, учил его держаться на воде и сам, кажется, превратился в большого ребенка. Слушать их общий хохот было лучшей терапией для моих истерзанных нервов.
Уже на второй день нежная кожа сына сдалась южному солнцу, и Димка стал похож на маленького смуглого бразильца. Кулаков тут же выдал теорию, что нас привезли сюда в трюме с бананами и обезьянками прямиком из Африки. Я пряталась за темными очками и журналом, содрогаясь в беззвучном смехе, чтобы не пугать соседей по пляжу.
Всё-таки дети — лучшие психотерапевты. Было так весело, что на панику просто не оставалось времени. Мы оба понимали: без этого мелкого двигателя нам было бы слишком скучно. Мы бы бесконечно копались в себе, загонялись по пустякам и, скорее всего, просто перегрызли бы друг другу глотки. Димка меня невероятно смягчает.
С каждым годом наблюдать за ними становится всё интереснее. Женька и сын превратились в настоящих «друганов», которые вечно в каком-то тайном сговоре. Пошкодить? Запросто. Устроить диверсию? Всегда готовы.
Пока я плавилась на солнце, эти двое решили приобщить меня к морской фауне, Димка подбежал ко мне, абсолютно бесстрашно сжимая в руках нечто склизкое и прозрачное:
— Мама! Смоти! Это МИЮЗА!
Женька, идущий следом, уже едва сдерживает хохот:
— Да, Дим, медуза. Ме-ду-за! — кажется, он повторял это по дороге раз сто, но тщетно.
— МИЮЗА! — гордо подтвердил сын, чуть ли не в лицо мне пихая это несчастное существо.
Я смотрела на них — мокрых, соленых, абсолютно счастливых — и не могла сдержать смех. Здесь была жизнь. Настоящая, шумная и пахнущая морем.
— Ого! И ты её совсем не боишься? — я искренне поражалась смелости сына. Сама бы я к этой склизкой штуке в жизни не прикоснулась, мне и падения с шезлонга хватило для экстрима.
— Неть! — гордо мотнул головой Димка.
Тут Женька решил подлить масла в огонь познания:
— А говорят, котенок, они еще и светятся в темноте…
Глаза у ребенка загорелись.
— Папа, давай её забеём! Домой! В банотьку!
Мы едва отговорили его от идеи превратить наш гостиничный номер в филиал океанариума. Димка вздохнул, смирился и торжественно вернул её в родную стихию. Но покой Женьке только снился:
— Папа, а подём еще кого-нибудь поймаем? — Димка тут же схватил его за руку, не давая даже шанса приземлиться на шезлонг рядом со мной.
Но главным хитом дня стали дельфины, мелькнувшие вдалеке. Димка замер, глядя на их плавники, а потом едва не расплакался — он был свято уверен, что мы сейчас же вскочим и поплывем на них кататься. Объяснить, почему дельфины не работают как водное такси, оказалось сложнее, чем уехать в Геленджик за один вечер! (смеется)
Димка, набегавшись до упаду, всегда «приземлялся» рядом со мной на шезлонг. Он прижимался своим теплым, соленым боком, затихая на пару минут, а потом начинал примерять мои огромные солнечные очки, заливаясь смехом от собственного отражения.
Удивительно, но он всегда чувствовал, когда я начинала «тонуть»… В моменты, когда я уходила в себя, когда силы исчезали, и я просто неподвижно лежала, глядя в никуда, Димка тут же появлялся рядом. Он становился моим персональным солнцем, вытягивающим меня из этой немой депрессии.
Мы садились вдвоем, открывали баночку с фруктовой нарезкой, и он с упоением грыз персики, ананасы и арбуз, жмурясь от удовольствия и улыбаясь мне. Ели с ним горячую кукурузу — он обожал её есть ложкой из стаканчика, сосредоточенно и важно. Пока Женька где-то там покорял глубины, мы с сыном просто кайфовали в своем маленьком мирке.
В голове сама собой всплывала оркестровка «СимфоКИНО», и я тихонько, в такт волнам, начинала напевать: «Знаешь, каждую ночь я вижу во сне море… Знаешь, каждую ночь я слышу во сне песню…» Димка замирал, вслушиваясь, а потом начинал немножко надо мной хохотать, но я видела — ему нравится. И мне становилось легче. Словно эта музыка смывала всё лишнее… В тот миг я подумала: Юра смотрел бы на меня сейчас точно так же… С тем же теплом и пониманием, которое невозможно выразить словами.
Утренние часы были самыми тяжелыми — время, когда тревога просачивалась сквозь сон. Я убеждала себя, что этот информационный вакуум — лучшая защита от Айи, способ не давать ей лишних зацепок. А еще были мысли о Юре: было невыносимо стыдно: и за то, что думаю о нем, и за то, что исчезла, даже не предупредив.
Чтобы не сойти с ума, я загрузила себя до предела: йога на рассвете, бесконечные сеансы массажа — только там, под руками мастера, мне удавалось выключить мозг. В это время Женька брал на себя Димку. В парке отеля жизнь била ключом: аниматоры, пенные вечеринки, музыка… Я возвращалась после процедур и заставала их в самом эпицентре: два моих главных мужчины старательно маршировали в строю детей, выполняя какие-то нелепые упражнения. Я опускалась на скамейку со стаканом ледяного сока и просто смотрела на них, не в силах сдержать улыбку. Когда Женька подсаживался ко мне, мы просто молчали, наблюдая за Димкой. Это были минуты самого чистого покоя.
А под конец отпуска нас ждал сюрприз — к нам нагрянули Полина и Леша. В этой суматохе я напрочь забыла про день рождения Андреева, но эти двое решили, что праздник отменять нельзя. Они прилетели не просто отдохнуть, а ворваться в наше затишье с той самой энергией, которой мне так не хватало, чтобы окончательно прийти в себя.
— И ведь ни слова не сказала! Маяковская, ты вообще в своем уме? Тебя что, ФСБ разыскивает? Ты охренела так внезапно испаряться! — Полина налетела на меня прямо в холле отеля, не давая даже поздороваться.
— Прости! Просто в какой-то момент щелкнуло: всё, не могу больше, хочу к морю! — я смеялась, отчаянно стараясь, чтобы мой смех не сорвался в истерику. Кажется, список моих долгов перед её нервными клетками теперь стал пожизненным.
— Я тебе миллион раз говорила: нельзя столько пахать! Нужно о себе думать, а ты как обычно… — она обняла меня так крепко, что стало трудно дышать, но в этом объятии было столько тепла. — Всё, разговоры в сторону. Сейчас идем на пляж, падаем на шезлонги и релаксим. Ни одной мысли в голове, поняла?
Я просто улыбалась в ответ. С её приездом тяжелый ком в груди начал понемногу таять. В один момент, когда я уже почти окончательно расслабилась в отпуске, мой телефон неожиданно ожил. Я отвлеклась, ответила на звонок, даже не взглянув на экран, и услышала знакомый голос:
— Привет.
Голос Юры. Я почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в самом горле. Я замерла, боясь дышать, словно даже через сотни километров нас могли подслушать.
— Привет… — выдавила я. В этом коротком слове смешалось всё: и облегчение, и паника, и нежность.
— Как ты? Я скучал. Потерял тебя… Думал, что снова что-то случилось, — в его интонациях слышалась тревога, которая наконец-то сменилась радостным выдохом. Я молчала, слова застряли в груди, как осколки того самого стакана.
— Всё в порядке, Юль? — его тон стал более настойчивым.
— Да, Юр, всё хорошо, — затараторила я, поспешно уходя вглубь коридора, подальше от Полины и лишних ушей. — Правда.
— Полина сказала, что ты на море… Я искал тебя. Тебя даже организаторы потеряли: вышли на техников, потом на меня. Я испугался…
— Черт! Разрешение на трансляцию… публикации… — я хлопнула себя по лбу, понимая, что в своем бегстве бросила всё на произвол судьбы. — Юр, я просто уехала. Мне нужно было отдохнуть.
— От меня? — в его голосе проскользнула едва заметная, горькая обида.
— Нет! Что ты, конечно, нет! Просто всё навалилось, разом… — я снова начала заикаться, боясь выдать себя, боясь сорваться и вывалить на него весь этот кошмар с Айей. А что, если ему пришлось купить ей машину только потому, что она стала давить чем-то подобным и на него?
— Ты меня волнуешь… — тихо сказал он, и я почувствовала, как к глазам подступают слезы.
— Просто устала после выставки, решила перезагрузиться.
— Я понимаю, Юль. Всё понимаю, — он заговорил мягче, окутывая меня своим спокойствием. — Ты не должна отчитываться. Главное — отдохни. Ты мне нужна… зажигалка.
Я почувствовала, как он улыбнулся на этих словах. Эта его вера в мою энергию всегда была моим якорем. Мы коротко обсудили дела: деньги пришли, выставка в порядке. Возможно, в ней я продолжала бы тонуть дальше, если бы Юра не отдергивал меня:
— Всё, не думай о работе. Отдыхай. Пока. Люблю…
Воздух в коридоре будто закончился. Я отчаянно хотела выдохнуть в трубку: «И я!», но вместо этого, борясь с собственным сердцем, лишь прошептала:
— Пока… Скучаю.
Я нажала отбой, и ноги стали ватными. Кое-как добравшись до номера, я захлопнула дверь и, просто сползла по ней на пол. Прохладный ламинат обжег кожу, но это было ничто по сравнению с тем пожаром, который разгорался внутри. Я согнулась, обхватив колени руками, и меня прорвало. Я рыдала навзрыд, задыхаясь, впиваясь пальцами в собственные плечи.
Голос Юры в трубке… он не просто напомнил о себе, он вывернул меня наизнанку. Меня тянуло к нему с такой силой, что тошнило от этого расстояния. Я хотела быть с ним, чувствовать его запах, а не прятаться в Геленджике под маской счастливой матери семейства. И этот эпизод с Айей, её угрозы, эти липкие фото на почте — я не могла ему рассказать. Не могла сказать, что она мечтает нас, а может и только меня, уничтожить.
Я лежала на полу, глядя в потолок, и слезы просто стекали в уши, когда дверь тихо скрипнула. Я даже не шелохнулась.
— Юль? Ты чего тут? Мы тебя обыскались… — голос Полины прозвучал сначала растерянно, но тут же стих.
Она замерла на пороге, увидев мою фигуру, распластавшуюся на полу. Не стала суетиться, не пыталась меня поднять или засыпать советами. Моя любимая Науменко просто опустилась рядом и легла на пол — голова к голове, так, что наши волосы перемешались в один беспорядочный узел.
— Рассказывай, — тихо выдохнула она в потолок, и я услышала в её голосе ту самую привычную ироничную нотку. — Давай, вываливай всё. Кого убила, в кого влюбилась, от чего бежим? Кто тебе звонил, Маяковская? Ты аж в лице изменилась!
Я чувствовала, что Юра узнал о моем местонахождении именно благодаря Полине, иначе я не видела иной связи в совпадении его звонка с приездом ребят сюда. Хотя, была вероятность, что проболтался и Кулаков… Полина прекрасно знала, что звонил. Новая слеза обожгла висок, и я прошептала, едва шевеля губами:
— Поль… я… Просто устала…
Слова давались с таким трудом, что я снова сорвалась на всхлип. Внутри всё дрожало от невысказанной боли, от этого невозможного, тягучего чувства к Юре и страха, который Айя впрыснула мне прямо под кожу.
Полина долго молчала. Только её теплая ладонь нашла мою и сжала пальцы так крепко, что я почувствовала — я еще здесь, я не рассыпаюсь.
— Так, прекращай, пожалуйста! — она резко повернула голову ко мне. — Ты не одна, слышишь? Я здесь. И если надо будет прятать трупы — мы это сделаем вместе. Но сначала…
Она резко приподнялась на локте и заглянула мне в глаза, скорчив забавную рожицу:
— Сначала мы поднимем твою прекрасную пятую точку с этого пола. Ты посмотри на себя! Лежит она тут, кафель греет. А там, между прочим, море, солнце и пара сотен мужчин, которые еще не видели твой новый купальник. И любимые подколы нашего Кулакова, который будет какашничать от чужих реакций, потому что мы будем стебать его! Это же преступление против человечества: не дать приехавшим друзьям поржать!
Я невольно шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слезы.
— Вот! — торжествующе воскликнула Полина. — Вижу зачатки адекватности. Вставай! Сейчас вообще наденем самые большие очки и пойдем пить что-нибудь неприлично холодное и вкусное. А мужики наши вон пусть с Димкой развлекаются! И не вздумай киснуть — у нас на сегодня по плану «счастливая жизнь», и я не потерплю прогулов!
Мы лежали в номере, смеялись, взявшись за руки — две женщины, связанные годами дружбы, посреди шумного курорта. И в этот момент, глядя на решительную Польку, я впервые поверила, что, может быть, я действительно справлюсь.
Она тогда подняла меня и увлекла на пляж для отдыха… Мы почти весь день провели на пляже, ведь время с нашей компанией пролетало незаметно. Мужчины развлекали Димку. У нас теперь новый подопытный кролик — Леша, которого и кидали в воду, и закапывали в песок, и выкладывали на нём имя «Лёха!» ракушками и камнями, чтобы, благодаря его обгорелой светлой коже, все непременно знали, как его зовут!
А в последний день мы успели отметить день рождения Андреева. Мы сидели в уютном ресторанчике при отеле, дегустировали местное вино и чувствовали, как внутри наконец-то воцарился штиль.
— Именинник! Ты куда? Потерял компанию? — задыхаясь от смеха, выкрикнула я, когда Димка в очередной раз приватизировал Лешу и потащил его к аниматорам.
Наблюдать за тем, как тридцатилетний Андреев со всей серьезностью разучивает движения под «Барбариков» в компании трех- иа пятилеток, было бесценно. Кулаков, разумеется, не мог упустить такой шанс для троллинга:
— Леша, не халтурь! Попой виляй активнее!
— Мой муж отмечает тридцатилетие, — Полина подперла лоб рукой, с любовью и иронией глядя на это зрелище. — Какая грация, какой масштаб…
— Тридцатилетие? — Женька картинно удивился. — А я думал, у него до сих пор паспорта нет, только справка из детского сада!
Леша пытался что-то парировать с танцпола, но его голос тонул в нашем хохоте.
— Что ты там кричишь? Это твоя любимая песня? Окей, поставлю тебе её на рингтон! — подначивал его Женька.
Когда запыхавшиеся «танцоры» вернулись к столу, Димка первым делом схватился за сок.
— Ну, звезда дискотек, сколько тебя ждать? — смеялся Кулаков над Лешей, но при этом подавал ребенку стакан.
— А я тянул время, думал, вы уже всё выпьете и разойдетесь! — отшутился Андреев.
— Ах, вот в чем дело! — Полина шутливо ткнула его в плечо. Потом скорчив рожицу и пощекотав мужа, продолжила, — Чтобы тебе не напоминали: «Тебе сегодня тридцать лет»?
Леша просто счастливо обнял и поцеловал Полинку, совершенно не обращая внимания на её шутливо-перекошенное лицо. Они бы еще долго передразнивали друг друга, сидя в обнимку, но принесли капкейк с полыхающим фонтаном-свечой. Димка, наш любитель загадывать желания со всеми именинниками, замер, а потом со всей силы дунул вместе с Лешей и затушили весь огонь разом. Он хлопал в ладоши так искренне, будто это был его собственный праздник.
— Так, это мне под винцо! — Полина деловито забрала капкейк.
Я смотрела на всё это через край бокала, и в какой-то момент голоса друзей и музыка стали приглушенными, словно я оказалась под водой. Вот оно, моё счастье. Шумное, ироничное, пахнущее морем и ванильным кремом с этого дурацкого капкейка.
Этот внеплановый побег в Геленджик не был слабостью. Он был моей попыткой надышаться перед долгим погружением. Я не решила проблему с Айей, я просто поставила её на паузу. Но за эти несколько дней я вспомнила, за что я борюсь. За этот смех Димки, за спокойные глаза Женьки, за право просто сидеть вечером с друзьями, не оглядываясь на тени.
Если Айя хочет войны — она её получит. Но сначала я допью это вино, поцелую сына и позволю себе еще одну ночь верить в то, что всё будет хорошо.
Завтра — самолет.
До возвращения в Питер оставалось всего двенадцать часов.
