Глава 47
27 апреля 2026 г., 18:01
20 июля 2013
Жизнь давно не била меня наотмашь. Сегодня я кожей почувствовала: терять людей — невыносимо, и неважно, какая дистанция была между вами.
Густава больше нет…
И внутри только оглушающая пустота и абсолютное бессилие.
Юлия Маяковская: Мы только день назад вернулись с отдыха. Димка «привез» с моря температуру. Я и сама чувствовала себя разбитой. Женька, видя мое состояние, выкатил мне ультиматум: «Работу — в сторону, или будут санкции!».
— Раз такой смелый, иди хозяйничай на кухне, — парировала я.
— Пфф, мать! Да легко! — самоуверенность Кулакова не знала границ.
В итоге мой день превратился в реалити-шоу: Кулаков против стиральной машины и чемоданов. Мои инструкции про разделение цветов звучали для него как высшая математика. Пока я сражалась с чиханием от пыли, Женя занимался ужином. С кухни доносилась канонада: посудный бой, вопли голодного кота и кулаковское ворчание под нос.
Когда шум стал невыносимым, я, стараясь не разбудить спящего на руке сына, выползла на порог кухни:
— Кулаков, епрст! Ты можешь выключить в себе профи и не греметь тарелками?!
Я была готова пришибить его поварешкой, но силы хватило только на грозный жест. Я закрыла дверь, не зная, что это — последние минуты нашего привычного, шумного вечера.
Я вернулась к сыну и провалилась в липкий сон. Потом только еле продрала глаза ради Димки — нужно было накормить его, чтобы дать лекарство. Есть самой не хотелось. Я просто лениво ковыряла в тарелке под пристальным взглядом Женьки и «воспитательными» комментариями ребенка. Сын, несмотря на забитый нос, смолчать не мог:
— Мама! Ты зе не выастешь! Покусай! Мама, ты сышишь меня?! Смоти, я зе кушаю!
Это было настолько настойчиво и строго, что мы с Женькой не выдержали и рассмеялись, как этот маленький «учитель» выговаривает мне, параллельно выуживая из своей тарелки только любимые овощи.
— Кто бы говорил, мальчик-малоежка! — отбивалась я, кивая на него головой. — Так и останешься самым мелким в группе.
— Неть! — Димка насупился и вступил в спор.
— А кто после полдника прячет еду в салфетку, чтобы кормить всех окрестных птиц и котов? Не подскажешь? — вспоминаю я последние жалобы воспитателей.
Женька довольно кивал, наслаждаясь нашей перепалкой.
— Я деился! Я буду бойшим! Как папа! — стоял на своем сын.
— Факты говорит, — Женька подмигнул мне, мол, посмотри на отца: масштаб налицо.
Было бы очень смешно, если бы не было так печально мне в тот момент. Я притянула Димку к себе, вытерла ему нос и чмокнула в горячую щеку.
— Не будешь, не будешь. Просто для меня ты всегда будешь самым маленьким котенком.
Он засиял. Даже когда он болеет, в нем столько света, что можно согреться. Он полез обниматься, прошептав: «Мамую, любю!». А потом, конечно, перекочевал на руки к Женьке.
— И папу любю!
— И я тебя, Димуль, — Женька крепко прижал его к себе и поцеловал в макушку.
Я молча наблюдала за ними, боясь даже улыбнуться. В такие минуты мне всегда становится необъяснимо неловко перед ними обоими. Когда Димка забрался к Женьке на колени, окончательно забросив ужин, я порывалась напомнить про лекарства, прервать эту идиллию… но передумала. Женька поймал мой взгляд и улыбнулся, показывая взглядом на притихшего сына. Но лекарства были неизбежны.
Димка, конечно, по привычке начал капризничать, но у Женьки был козырь: следом за неприятной микстурой в рот сыну отправлялся мармеладный мишка. Слёзы мгновенно высыхали, сменяясь довольной улыбкой и методичным жеванием.
Чуть позже мы с сыном уже валялись в горе подушек с кружкой горячего какао. Нам везло больше всех: мы хохотали над старым диснеевским «Винни-Пухом», пока Женька на кухне в одиночку завершал битву с посудой и кормил вечно голодного кота.
— Мама, смоти! Смоти, какой смесной медвезонок! — шмыгая носом, комментировал Димка, завороженный ярко-желтым героем в красной футболке.
Он искренне радовался победам Винни над пчелами, а я радовалась тому, что ему сейчас хорошо. Болезнь отступила на второй план. Я прижимала его к себе, целовала в макушку и кожей чувствовала: это — самое лучшее время.
В тот вечер я забыла о своем вечном страхе «плохая мама». Тот самый голос внутри, твердящий, что я мало времени провожу с ребенком, притих. Я старалась вытравить эту чушь из головы и просто дышать этим моментом.
Всё было слишком хорошо. До той секунды, пока на экране моего телефона не высветилось имя Юры. Я всегда рада его звонкам, поэтому ответила сразу, еще не чувствуя беды.
— Юра, привет! Рада тебя слышать!
Димка, услышав имя, закричал в трубку: «Юаа, пивееет!».
Но в ответ — тишина. Только тяжелые, рваные вздохи. Улыбка застыла на моем лице. Я медленно села на кровати, отдала планшет сыну и попросила его досмотреть мультик самому. У меня было странное предчувствие внутри, пока еще на уровне холодных пяток.
— Юра? — голос предательски дрогнул. Я надеялась на что угодно: что он просто выпил, что связь барахлит… О худшем думать запрещала.
И снова этот вздох, за которым — пропасть.
— Юр, что случилось? — меня уже трясло от этой паузы.
— Георгия больше нет.
Мозг предательски зацепился за абсурд. «Георгий» — так Юра представился мне при знакомстве. Я даже нервно хмыкнула, пытаясь превратить это в какую-то странную метафору.
— Юр, ты шутишь? Ты на вечеринке? — я пыталась смеяться, но внутри всё уже оборвалось со звоном.
— Юль… Густав умер.
Улыбка сползла окончательно. Внутри что-то с грохотом рухнуло. Юра молчал, и я буквально кожей чувствовала, как ему тяжело даются эти слова. Как он собирает остатки сил, чтобы просто дышать в трубку.
— Да нет! Этого не может быть! Нет! Мы же через десять дней отправляем его на лечение! Юра, нет! — паника накрывала с головой.
— Юль, к сожалению… — его голос «поплыл». Он был на грани.
— Я не знаю, как с этим жить… — эта фраза, сказанная совсем тихо, испугала меня больше всего. Я боялась, что он сейчас закроется, уйдет в себя, исчезнет в этой боли. Я зажмурилась, пытаясь сдержать слезы и не дать себе рассыпаться прямо сейчас.
— Ты дома? Я сейчас приеду, Юр.
— Хорошо… — едва слышно выдохнул он и отключился.
Я обхватила голову руками, сжимая пальцы на макушке. Слёзы прорвались сами — я не успела спрятаться, только прикрыла рот ладонью, чтобы не закричать при сыне.
— Мама, чьто чучилось? — Димка замер, глядя на меня.
Я вскочила и начала метаться по комнате. Хватала вещи, которые подворачивались под руку: джинсы, белую майку, рубашку… Руки дрожали так сильно, что пуговицы не попадали в петли, ткань перекосило, но мне было плевать.
— Мама, чьто чучилось? — снова этот детский, испуганный голос.
— Всё в порядке, котёнок… Так бывает, — я пыталась собрать волосы в тупой недохвост, но резинка соскальзывала.
— Не обамивай! — Димка вдруг сказал это с такой взрослой мольбой, что я разрыдалась в голос.
Я не знала, как объяснить совсем маленькому ребенку, что жизнь может оборваться в один телефонный звонок. Димка бросился из комнаты и через минуту вернулся с Женькой. Тот вошел, уже напуганный словами сына. Наверное, если бы не Димка, он списал бы мою истерику на очередное переутомление. Но сейчас он всё понял по моему лицу.
— Юль, что такое?
Я просто рухнула в его объятия, прячась от этой реальности в его плече.
— Густав умер… Мы ничего… Не спасли… — слова вырывались вместе со всхлипами.
— Юль… Черт. Мне очень жаль, — он крепко прижал меня к себе.
— Мы ведь надеялись! Я обещала, что всё получится! — я буквально задыхалась от чувства собственного бессилия.
— Ты должна понимать: выставка — не божество, — тихо сказал Женька. — Она не лечит болезни. Это случилось бы, ты и сама знаешь…
Я всё знала. Но знать и принимать — разные вещи. В голове стоял гул, мысли путались, а перед глазами всё еще висела эта счастливая картинка с Винни-Пухом и мармеладками.
— Я понимаю… — выдохнула я, заикаясь.
Женька осторожно поцеловал меня, пытаясь успокоить этот шторм. На секунду мне стало легче, но потом новая волна боли накрыла с головой. Я снова сорвалась с места, не в силах усидеть в четырех стенах, пока Юра там сходит с ума
— Жень, я возьму твою машину. Я обещала Юре приехать. Его нельзя оставлять одного… Он уйдет в себя, — голос мой дрожал, но тон не терпел возражений.
— Юль, да Каспарян только на гитаре может «замкнуться», — Женька попытался разрядить обстановку привычной шуткой, но в этот раз она прозвучала как пощечина.
— Ты никогда его не поймешь! Пожалуйста, хватит! — выкрикнула я резче, чем хотела.
Я тут же отвернулась, зажмурилась и сделала глубокий вдох. В воздухе повисло тяжелое молчание. Я кожей чувствовала всё, что Женя не решался сказать вслух: «Куда ты собралась? Мы же договорились… У тебя ребенок с температурой, сама никакая…».
— Прости, что иногда не понимаю тебя… — тихо произнес он. — Я думал, за Юрой есть кому присмотреть. Но если это действительно так важно — бери машину.
Я посмотрела на него сквозь пелену слез и горько усмехнулась. Внутри всё клокотало. Один неверный звук — и наш вечер превратился бы в безобразный скандал. Я знала, что он не хотел причинить боль, но сейчас я злилась.
Евгений Кулаков: Юра — мужик стальной закалки. Он прошел всё: и огонь, и воду, и много еще чего прошел! (смеется) Честно, меня задело, что Юля бросилась к нему, как нянька, напрочь забыв о нас, о ребенке… Димка стоял посреди комнаты и не понимал ничего вокруг.
Каспарян у нас сам о себе заботится прекрасно всегда! Взрослый, независимый мужик! Ему бы тишины сейчас — и он бы переболел. Но Юля… иногда мне кажется, что она слишком срослась с ролью менеджера. Всё, что касается проектов, выставок, «СимфоКино» — для неё это личное. И Густав — туда же.
Мне было искренне жаль Густава. И я понимал, в каком состоянии сейчас Юра… Но он не из тех, кто зовет на помощь. Он просто уходит вглубь себя и шлет всех нахер!
— Папа, а потиму мама пачет? Папа?
Димка дергал меня за край футболки, возвращая в реальность. Я присел перед ним на корточки, пытаясь подобрать слова, которых в моем мужском лексиконе сейчас катастрофически не хватало.
— Сыночек, такое бывает… когда уходят люди. Те, кто много значил для других. Когда они исчезают, остается пустота, и это очень больно.
— Но ми зе ядом с мамой? Мы зе не уси? — он смотрел на меня с такой детской надеждой, что у меня самого перехватило горло.
— Нет-нет, котенок. Мы никуда не уйдем. Мы всегда рядом.
Я поцеловал его в макушку, чувствуя, как он доверчиво прижался ко мне. А потом мы вместе пошли к дверям — провожать Юлю.
— Мама, ну мы зе мутик не досмотели! — Димка тянул её за руку, пытаясь вернуть в их уютный мир с Винни-Пухом. Он начал наперебой рассказывать что-то про медвежонка, и Юля улыбнулась, стирая дорожки слез со щек.
— Котёнок, мне очень нужно съездить к Юре. Я буду поздно. Посмотри мультики с папой, а завтра вы мне вдвоем всё-всё расскажете, договорились?
— А можно я тоже к Юе поеду? — в глазах сына загорелась надежда.
— Нет, маленький. Юре сейчас не до игр. К тому же ты болеешь. Побудь дома с папой, вам же всегда весело вместе! — Юля старалась говорить убедительно, но украдкой поглядывала на меня, чтобы поддержал.
Димка был уже на грани новой истерики, но Юля быстро поцеловала его в нос, шепнув, что настоящие герои не капризничают, иначе простуда не уйдет. Я подхватил его на руки, прижимая к себе.
— Ну чего ты, Дим? Идем, покажешь мне, на чем вы там с мамой остановились? — я погладил его по спине, смахивая остатки слез. — Переставай плакать, а то мама посмотрит на тебя, расстроится и не поедет к Юре, которому нужна помощь. Всё, мы справимся, всё будет хорошо.
— Угу… — тихо отозвался он, переводя грустный взгляд с меня на Юлю. В его маленькой головке сейчас явно не укладывалось происходящее.
Юля снова быстро чмокнула меня в щеку — какой-то почти формальный жест. Посмотрела на меня с такой невыносимой грустью и прошептала:
— Спасибо тебе… Я постараюсь очень быстро вернуться.
— Быстро не надо, — отрезал я. Не хотел, чтобы она летела по ночному городу на пределе скорости, рискуя собой, и уж тем более не хотел, чтобы она бросала Юру, которому было тяжело.
— Соболезную Юре… Если это вообще сейчас уместно, — добавил я уже мягче.
— Я передам… — бросила она на ходу и буквально сбежала.
Через мгновение с улицы донесся визг шин: моя машина резко сорвалась с места. Я поморщился. Внутри всё сжалось. Я чувствовал, что Юля сейчас «не в себе», и это опасное состояние для водителя.
Но сделать я уже ничего не мог.
Юлия Маяковская: Дорога проглатывала километры, а я не чувствовала скорости. Руки на руле казались деревянными. В салоне пахло Женькиным парфюмом и чем-то домашним, уютным, но этот запах сейчас казался мне издевательством.
Я знала: мне нужно приехать к Юре собранной и трезвой, чтобы поддержать его. Но держать себя в руках не получалось. Когда я нервничаю, я вожу слишком агрессивно — именно поэтому Кулаков всегда с опаской доверяет мне руль.
Я бросила ребенка, которому сейчас тоже нелегко. Димка нуждается во мне, особенно сейчас, когда болезнь не дает ему покоя. Он привык к моим вечным командировкам, гастролям и работе. Но каждый раз, когда случалось что-то подобное, меня буквально разрывало на части от чувства вины. Я ехала спасать одного близкого человека, понимая, что в этот самый момент предаю другого. И эта пустота внутри росла с каждым нажатием на педаль газа.
Я ругала себя за стыд перед Женькой и за то, что сейчас жутко вру сама себе. Если бы пришлось выбирать — я бы просто желала исчезнуть, потому что этот выбор невозможен. Мое сердце тянется к обоим. Сейчас я убеждаю себя, что еду к другу. Вру? Наверное.
Я до дрожи боюсь, что Юра снова уйдет в себя. Он уже пытался «исправить судьбу»: менял имя, уходил в затворничество, годами прятался от прошлого. Боль ломает его изнутри, даже если он спокоен внешне. Не знаю, если я смогла сделать его жизнь хоть каплю светлее, значит, я рядом не зря….
Сейчас я всё равно чувствовала себя бесполезной. Всего десять дней назад мы открывали выставку. Всё было пропитано надеждой. А сегодня — финал.
Выскочив из машины я бежала потом до самой квартиры, почти сорвала звонок, нажимая на кнопку до боли в пальце. Юра открыл почти сразу:
— Было открыто… для тебя. Привет.
Я с разбега бросилась ему на шею. В этот момент я уже не понимала, кого спасаю: его от горя или себя от этого раздирающего чувства вины. Я просто вцепилась в него, пытаясь нащупать хоть какую-то опору.
— Как ты? — я подняла на него глаза.
Он не пытался делать вид, что всё в порядке. Лицо потемнело, взгляд стал свинцовым. Юра просто развел руками, будто не зная, куда их деть.
— Никак…
И в этом одном коротком слове было всё: и пустота, и шок, и осознание того, что как раньше уже не будет.
Юра молча выскальзывает из моих объятий и плетется вглубь комнаты. Его телефон разрывается от звонков, но он даже не смотрит в сторону экрана. Я запираю дверь, поджимаю губы — в этой оглушающей тишине я абсолютно не понимаю, что делать.
Дома пусто. Айи нет, и я ловлю себя на мысли, что это к лучшему. Я захожу в комнату. Юра сидит, обхватив голову руками, игнорируя бесконечную вибрацию мобильного. Если бы мне так настойчиво долбили в уши этой музыкой, я бы давно разнесла телефон об стену, но он будто под наркозом.
— Юр, телефон… Вдруг что-то важное? — тихо говорю я.
— Я не хочу ни с кем говорить… — бросает он со вздохом.
Я понимаю: это журналисты. Уже в курсе событий и пытаются выжать из Юры хоть какой-то комментарий. Представляю, как у него едет крыша от необходимости повторять одно и то же. В комнате хоть топор вешай — накурено так, будто здесь дымила целая рота, но Юра этого не замечает.
Я опускаюсь перед ним на колени, перехватываю его холодные ладони:
— Юр, посмотри на меня… пожалуйста.
Он горько качает головой. Я кожей чувствую, как его тошнит от возможных банальностей: «время лечит» и «жизнь продолжается», а я до смерти боюсь сказать что-то не то. Я не знаю, как терять друзей вот так — внезапно, навсегда. И не хочу знать.
Когда Юра всё-таки поднимает голову, я вижу, что он на грани, но не дает себе сорваться, и уж тем более не позволит слезам потечь, особенно при мне. Юра отводит взгляд и тяжело, надрывно вздыхает, пряча в этой тишине всё, что невозможно произнести вслух.
— Я только утром был у него… — Юра говорит медленно, вытягивая слова из пустоты. — Он был бодрячком. Попросил закурить, смотрел видео с выставки. Смеялся: «Что вы за говно развесили? Тут должны быть мои картины!».
Юра на мгновение улыбается, и от этой улыбки мне еще больнее.
— Я же ему рассказал на днях, что мы нашли деньги. Что он поедет лечиться, что всё будет хорошо. Он не спорил, он соглашался… А потом мне позвонили. Сказали, наш модник ушел.
Он снова вздыхает и издает короткий, сухой смешок. Я глотаю слезы, заставляя себя улыбнуться в ответ. Я хочу верить, что он ушел легко. Без мучений.
— Юр, ему теперь не больно… Ты сам говорил, как он страдал. Ему сейчас хорошо. А наша задача — просто сохранить то, что он нам оставил.
Я крепче сжимаю его ладони. Юра смотрит куда-то сквозь стены.
— Сначала Витя… Теперь Густав… — он пожимает плечами, будто спрашивая у пустоты: кто следующий?
— Юра, мы не всесильны, — тихо шепчу я. — Ты был рядом до конца. Но помни, друзья не уходят насовсем. Они остаются в музыке, в каждом твоем аккорде. Они всё слышат.
Я не знаю, верю ли я сама в то, что говорю. Но, мне казалось, сейчас эти слова — единственный мостик, который не даст ему окончательно сорваться.
Юра не выдержал. Он уткнулся мне в плечо. Я молчала, понимая: сейчас ему нельзя мешать, нужно дать этой боли выплеснуться. Мы сидели в обнимку, замирая в этой душной тишине, пока мой телефон не начал вибрировать — цепочка дотянулась и до меня. Журналисты, коллеги, выставка… Нужно было что-то решать, давать комментарии, подтверждать. В голове был полный сумбур, но я заставила себя ответить:
— Да, слушаю. Нет, говорить неудобно. Без комментариев. До свидания!
Я отключила телефон к чертовой матери. Весь мир подождет.
Юра снова притянул меня к себе.
— Не говори ничего… Просто побудь рядом.
Я прижалась к нему, не желая уходить, но тревога взяли свое.
— Ты ел что-нибудь?
— Не хочу, — он отмахнулся, глядя в пустоту.
— Дай угадаю твой день, — я посмотрела ему в глаза, не давая отвести взгляд. — Завтрак на бегу, поездка к Густаву, бесконечные сигареты, чай, старая музыка. Потом вернулся — и всё. Угадала?
— Ты всё еще помнишь наши ритуалы… — он слабо, болезненно усмехнулся.
— Помню, — я поцеловала его в щеку, вдыхая запах табака.
Я помнила всё: эти их бесконечные посиделки, ностальгические разговоры и внезапных людей, вваливающихся в квартиру среди ночи. «Привыкай, это афтерпати», — говорил он тогда. Сегодня никакого афтепати не будет. Только мы и тишина.
Я ушла на кухню — мне нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума, и хотя бы сделать чай. Чёрный. Сладкий. Обжигающий чай. Юра тяжело вздохнул и сел у окна с новой сигаретой. Клякса крутилась под ногами, поскуливая и принося игрушку хозяину, но он смотрел только в окно. Молчал. Отвечал на звонки через раз и только знакомым близким людям. А потом его снова тошнило от сочувствия, и он закидывался сигаретой.
Тишина была недолгой. Входная дверь хлопнула, и по квартире разнесся голос Айи:
— Юра! Юра!
Она ворвалась на кухню. Увидев меня, недовольно выдохнула — не удивлена, но явно недовольна моим присутствием. Юра же остался абсолютно невозмутим.
— Иди и угомони своих журналистов! К дому не подъехать! — заверещала она с порога, без всякого сочувствия.
Я смотрела на неё как на истеричку. Юра даже не повернул головы.
— Ну, ты же как-то подъехала… — глухо отозвался он.
— Раз она у нас такой «гениальный» менеджер, — Айя ткнула в мою сторону пальцем, — Пусть идет и разгребает это дерьмо! Они ждут, когда выйдешь ты! Это она позволяет всяким чмошным журналистам, вроде неё самой, проникать в твою жизнь!
Внутри меня что-то щелкнуло. Я больше не собиралась слушать этот бред. Молча, глядя ей прямо в глаза, я впихнула ей в руки чашку с горячим чаем и направилась к выходу. Айя, наверное, торжествовала, решив, что я позорно бегу.
Но она плохо меня знала.
Юрий Каспарян: Глядя на Айю, я чувствовал только глухое раздражение. Сил на злость не было — просто хотелось, чтобы её здесь не было. Смерть Густава выбила из-под ног почву. В ту первую секунду я растерялся и набрал её номер. Глупый инстинкт: искать сочувствия у того, кто живет с тобой под одной крышей.
— Ай, Густав умер… — сказал я. Это было чертовски больно. Сказать это в первый раз — всё равно что самому нажать на курок. Потом чувства притупляются, наступает аффект, ты повторяешь слова на автомате.
— Юр, мне некогда, я работаю, — бросила она в трубку. И гудки. Короткие, ритмичные, как удары по лицу.
Я не знаю, зачем я ей звонил. Наверное, считал её близкой потому, что когда-то впустил в свой дом и в свою жизнь. Я надеялся, что человек, который спит рядом со мной, разделит со мной этот удар. Глупо. Наивно. И бесконечно горько.
Юля прилетела через сорок минут с другой части города, по пробкам. Она не задавала лишних вопросов, она просто была рядом, проживая это горе вместе со мной. Я видел её искренность, видел, как ей больно — по-человечески, без фальши. Я сопротивлялся, закрывался, но она всё равно пробилась ко мне. Айя же давала ровно обратный эффект. Каждое её слово делало воздух в квартире невыносимым.
— Какая она у тебя слабонервная! — Айя издевательски усмехнулась. — И как вы только жили три года вместе?
Я промолчал. Вступать в спор о характере Маяковской было выше моих сил. Я снова закурил. С Юлей было по-разному. Она — сплошной оголенный нерв, эмоции через край. Мне приходилось учиться понимать её глубже, чем просто слушать слова. А она учила меня не прятаться в своей раковине. Но главное — Юля никогда не била по больному. Она берегла мои границы, в то время как Айя с наслаждением их вытаптывала.
— О, твоя заговорила! — бросила Айя, кивнув в сторону окна.
Я не стал оборачиваться сразу. Но потом всё же глянул вниз. Там, Юля перед въездом во двор строила баррикады перед толпой журналистов. Но говорила мягко, спокойно, гася конфликт в моменте.
Я усмехнулся и выпустил облако дыма, демонстрируя Айе полное безразличие к её выпадам. Ну да, «моя». Юля — мой менеджер, куратор выставки, который вытащил этот проект на своих плечах ради Густава. Она сейчас делает то, что должна. Защищает все это…
Юлия Маяковская: Я решила взять удар на себя. Если их не остановить сейчас, они будут стоять под окнами, пока не дождутся Юру и не обрушат на него свой шквал вопросов, на которые у него нет сил.
— Юля, как Юрий? В каком он состоянии? Правда ли, что выставка оплатила лечение? Прервет ли он карьеру, как в прошлый раз? — вопросы летели со всех сторон, перебивая друг друга.
Я молчала, глядя на них сквозь черные очки, и ждала, пока этот шквал стихнет. Мне нужно было, чтобы они услышали каждое мое слово.
— Спасибо за вопросы. С Юрием всё в порядке, но ему нужно время прийти в себя. Для всех нас это огромная творческая и личная потеря. Мы глубоко уважали Георгия и соболезнуем его близким. Все текущие проекты продолжат работу в обычном режиме — мы не видим причин их закрывать. Обо всём остальном — без комментариев.
Я сделала паузу, обведя толпу взглядом.
— Огромная просьба: перестаньте обрывать телефоны и дежурить у парадной. За подробностями о дате, месте похорон обращайтесь к официальным представителям Георгия. Спасибо за понимание.
Я ответила на всё сразу, а там, где нужно было промолчать — дала понять, что тема закрыта. Развернулась и пошла к дому, коротким жестом отсекая любые попытки продолжить диалог. Хор голосов за спиной еще мгновение гудел, но быстро затих — добычи не будет.
Телефон в кармане снова вибрировал. Я отвечала на ходу, чеканя те же фразы, и медленно поднималась обратно к Юре.
Я просто сделала свою работу.
Юрий Каспарян: Я не слышал слов, только видел со стороны, как Юля управляется с этой толпой. Надеюсь, что никто не увязался за ней…
За спиной раздался смешок Айи.
— Всё, что она умеет — красиво пиздеть на публику.
— Ты, в отличие от неё, вообще не нашла, что сказать, — я глубоко затянулся, чувствуя, как закипаю. — Давай ты просто перестанешь делать мне мозг. Я устал…
— А что я должна была сказать? — она вскинула брови. — Что твой идиотский дружок наконец допрыгался? Он «спидозник», с ним всё было ясно с самого начала.
Внутри всё сжалось от её слов. Мерзко. Грязно.
— У него был цирроз печени… Рак. Не путай… — выдавил я. — Пожалуйста.
Густав не был подарком: язвительный, вспыльчивый, колючий. Но он был настоящим. Мы принимали его со всеми закидонами, потому что другом он был настоящим.
— Да без разницы! Он мне никогда не нравился, — отмахнулась Айя.
Я вспомнил, как Густав всегда приносил ей цветы. Как был подчеркнуто обходителен, несмотря на свои шуточки про метлу и полнолуние. Он видел Айю это бесило, но всё-таки старался соблюдать правила приличия в моем доме.
— Я тогда не понимаю, что до сих пор держит тебя в этом доме. — я посмотрел на неё в упор. Голос звучал едко.
Я не стал ждать ответа. Просто развернулся и вышел из комнаты. В любой другой день я бы, может, и поспорил, но сегодня… Я хотел только одного: чтобы меня оставили в покое
Юлия Маяковская: Вернувшись, я снова зашла на кухню. Там была только Айя. Судя по её физиономии, моего возвращения она не ждала. Юра исчез, хотя чай оставался не выпитым.
— Вернулась, защитница? — она едко усмехнулась, пуская в потолок струйку дыма. — Или как там у вас в Гринписе это называется? Защитница кобелей?
Мне было не до смеха. Я смерила её холодным взглядом, давая понять, что не намерена слушать этот бред — голова и так шла кругом, а к горлу подкатывала тошнота. Меня волновало только одно.
— Юра где? — отрезала я, игнорируя её выпады.
Мне было плевать, в каких грехах она собирается меня обвинить на этот раз. Я не собиралась чувствовать себя виноватой в том, что их отношения трещат по швам.
— В комнату ушёл, дверью хлопнул. Психует! Видеть никого не хочет… Как ребёнок! — она закатила глаза с таким видом, будто это я заставляла её оправдываться. — Видите ли, сочувствием его обделили!
Я не стала спрашивать, что она наговорила ему на этот раз. И так ясно: снова зацепила тему Густава, и сделала это максимально топорно. Господи, неужели нельзя выяснять отношения в другое время?
Развернувшись, я пошла к нему. У самой двери запал пропал — врываться без спроса стало страшно. Я осторожно постучала:
— Юр, это я. Можно войти или мне лучше уехать?
Тишина. Не выдержав, я медленно толкнула дверь.
Юра сидел на диване. Он даже не шелохнулся, когда я вошла. В комнате повисло тяжелое, почти осязаемое напряжение. Меланхолия здесь смешивалась с глухим отчаянием. Он зарылся в свои переживания, боясь выпустить эмоции наружу. Черт знает, какой ад сейчас творился у него в голове.
— Юра, мне уехать? Хочешь побыть один? — спросила я, с трудом сглотнув вязкий комок в горле.
Он молча качнул головой. Понятно: нужно остаться. Я снова присела рядом, но трогать его не решалась. Лишь осторожно, почти невесомо провела кончиком пальца по его руке и замерла, не сводя с него глаз.
— Тебе нужно выпить… — выдохнула я.
Юра снова мотнул головой, пытаясь отказаться.
— Юра, я всё понимаю, но тебе нужно хоть немного отпустить ситуацию. И себя тоже. Попытайся хоть чуть-чуть расслабиться, — уговаривала я его.
— Ничего не хочу, Юль… — глухо отозвался он.
— Юр, посмотри на меня, чёрт возьми!
Когда он наконец поднял на меня взгляд, у меня внутри всё оборвалось. Степень его запредельной задолбанности за сегодня не поддавалась описанию. Знаете это состояние, когда хочешь зарыдать, но не можешь? Казалось, в его глазах вот-вот лопнут сосуды от дикого напряжения. В них не было ничего, кроме безразличия.
В какой-то момент мне захотелось просто встряхнуть его. Не выдержав, я вцепилась в его плечи и начала трясти:
— Хватит себя мучить! Да Густав бы уже отвесил тебе смачного пинка и потащил на какую-нибудь тусовку! Пожалуйста, соберись! Ради меня…
Я сорвалась на крик, вкладывая в эти толчки всё своё отчаяние, но, наткнувшись на его окончательно убитый вид, сдулась. Не выдержала — просто села рядом, прижалась к нему, обнимая изо всех сил, и сдерживала собственные слезы. Я никогда не видела Юру таким. У нас не случалось ничего настолько жуткого. И сейчас меня накрывало той же пустотой, что и его.
— Ну… Ну чего ты? Кнопка, ты чего? — Юра наконец заговорил, заправив мне волосы за ухо. Я почувствовала, как его губы тронула слабая улыбка на моем прозвище. Он прижал меня к себе и поцеловал в макушку.
— Я не могу на тебя такого смотреть! — всхлипнула я.
Он лишь тихонько покачивал меня в объятиях, и я кожей чувствовала: он и сам рад бы прийти в норму, но сейчас просто не в силах.
— Ты всегда можешь уйти… — напомнил он с нервным смешком, намекая, что раз зрелище не из приятных, то и мучить себя не стоит.
— Так! — я вскинула на него взгляд, решительно выпуталась из его рук и вышла.
Но не насовсем. Я пошла на кухню. Нам обоим нужно было взять себя в руки, и я не собиралась уезжать, пока не увижу, что он в порядке.
Я принесла вино и разлила по бокалам. Впервые видела, чтобы Юра пил вот так — залпом, как воду. Первые два бокала улетели в абсолютной тишине. Только после этого он спросил:
— Журналисты ушли? Чего хотели?
— Да, попросила тебя не беспокоить. Всё как обычно, Юр: охотились за свежими комментариями и некрологом… — ответила я.
— Неудобно как-то… Тобой прикрываюсь, — он тяжело вздохнул.
— Черт с ними! — я тоже осушила свой бокал одним глотком.
— Ты же за рулем, — Юра посмотрел на меня с беспокойством.
Я лишь отмахнулась. Возвращаться пока я всё равно не планировала. В крайнем случае брошу машину и возьму такси. Я старалась держать ситуацию под контролем и налила себе вина на один палец!
Правда, бутылка улетучивалась здорово. Юру бросало из крайности в крайность: он то оживал и с улыбкой вспоминал, как они потеряли Густава на гастролях или как репетировали на всё Купчино, проживая по соседству, то снова проваливался в себя.
Айя Оборина: Маяковская хозяйничала вовсю! И всё это прямо у меня под носом! Она сновала туда-сюда: то бокалы придет возьмет, то вино… и обратно в комнату, молча, не удостоив меня даже взглядом.
Из-за двери доносился лишь приглушенный звон стекла и их тихие, невнятные голоса. Это бесконечное, тошнотворное взаимное утешение. Когда вино, видимо, иссякло, начался «чайный марафон». Она таскала эти кружки одну за другой, а я сидела в засаде, пытаясь хоть как-то контролировать ситуацию. Каждый раз я выстреливала ей в спину:
— Посуду за собой сама мыть будешь! — когда она сгрузила гору грязных чашек в мойку и ушла с таким надменным лицом, будто я пустое место.
— Вы там еще потрахайтесь для полного счастья! — выплюнула я, когда дверь за ней снова захлопнулась.
Она явно пыталась выстроить между мной и Юрой стену. К ночи, когда она в очередной раз пришла заваривать чай, я не выдержала:
— Я не поняла, ты тут прописалась, что ли?
Надо было видеть её физиономию! Браво! Она молча взяла кружку, молча залила заварку кипятком (хорошо, хоть не вылила на меня!), молча принялась шарить в поисках сигарет. Каменное лицо, как в детской игре в «молчанку», только ставки у неё были куда серьезнее. Она включила режим «супер-менеджера», всем своим видом показывая: она при деле, она работает, а я тут так — доебалась от скуки!
Юлия Маяковская: Мои нервы начали сдавать. Мне до боли хотелось высказать ей всё в лицо про то, как она послала Юру с его же болью. Любая другая на её месте попыталась бы проявить хоть каплю сочувствия, какими бы ни были её отношения с окружением… мужа. Или я не знаю, кем оа его считает! (смеется) Это смерть, это потеря друга — тут нужно принимать людей, а не сводить старые счеты. Черт возьми, мне и в голову не пришло прикрываться трагедией, чтобы просто побыть рядом с ним для близости! Как такое вообще можно было придумать!
Я сорвалась: с грохотом впечатала кружку с чаем в стол прямо перед ней. Встала у окна, закурила и, выпуская густой дым, бросила:
— Раз уж ты всячески намекаешь, что я здесь лишняя, и ты бы сама прекрасно справилась — неси чай Юре.
— Ну ты же у нас тут прислуга, — донеслось мне в спину.
Я лишь усмехнулась и продолжила курить, не удостоив её ответом. Когда обернулась, Айи уже не было, а чай остывал на столе. Иронично хмыкнув, я забрала кружки и вернулась в комнату. Не знаю, куда она делась — может, пошла рыдать в ванную от того, что корона с головы падала в доме, где она живет! Юре вообще было на неё плевать в тот момент.
Мы допили вино, чай, который не помог, а потом сдались окончательно — я принесла ему коньяк. К нему добавились успокоительные. Я видела, что Юру начинает «развозить», и он уже не совсем отвечает за свои поступки, поэтому старалась хоть как-то его притормаживать.
— Я поеду… К ребятам, к Густаву. Там помощь нужна, я там нужен… — заладил он в очередной раз, но я упрямо усаживала его обратно.
— Юр, нет. Сейчас глубокая ночь, все спят. Если нужна будет помощь, то тебе обязательно позвонят. Тебе нужно поспать, ты едва на ногах держишься, — терпеливо объясняла я.
— Как я могу быть здесь, когда я нужен там… — он всё еще пытался сопротивляться, порываясь встать и начать собираться. Я лишь качала головой.
— Остановимся на том, что сейчас ты нужен мне, — я мягко, но уверенно взяла его за руку и посмотрела прямо в глаза.
Это сработало. Он наконец смирился, поняв, что рыпаться бесполезно, а спорить со мной — еще дороже.
— Я включу музыку? — спросила я, надеясь хоть немного его отвлечь.
Юра едва заметно кивнул. Пока я искала что-то из классики — Хендрикса, Creedence, Led Zeppelin, старый добрый рок, — он допил остатки алкоголя и вальяжно откинулся на спинку дивана, закурив и лениво стряхивая пепел в пепельницу. А потом вдруг потянул меня за руку к себе, без слов приглашая лечь рядом.
В итоге мы так и замерли в облаке табачного дыма под тягучие звуки рок-н-ролла. Сначала я пристроилась у него на груди, поглаживая его по плечу. Когда он докурил, мы поменялись местами: он обнял меня, спрятав лицо у меня на груди. Мы просто затихли, слушая дыхание друг друга.
Айя Оборина: Я больше к ним не совалась. Из комнаты доносилась только музыка. Уснуть я не могла — меня буквально трясло от того, что Маяковская у нас дома. Ещё и псина вечно путалась под ногами!
В один момент, проходя мимо двери, я приоткрыла её. Хотела проверить: живы они там вообще или уже сдохли от своей великой любви? Юра спал, прижавшись лицом к её груди. У меня внутри всё перевернулось — со мной он никогда так не лежал! Никогда. Маяковская, скорее всего, просто дремала рядом. Но я видела: её пальцы едва заметно шевелились, кольца тускло поблескивали в свете ночника. Она то перебирала волосы Юры, то почти невесомо касалась его ушей.
Я резко захлопнула дверь. Видеть это было выше моих сил.
Юлия Маяковская: Я задремала, но вскоре резко очнулась. На часах — три ночи, город за окном начал едва заметно рассветать. Юра всё еще спал. Это был единственный шанс проскочить по пустым улицам домой, не рискуя нарваться на приключения после пары бокалов. Я надеялась вернуться до полуночи…
Я тихо пересекла комнату, но стоило открыть дверь, как я едва не врезалась в Айю. Она что, караулила здесь всё это время? Господи, как это низко и смешно!
— Ну что, горе подлечили? С музыкой отлично придумали, под ней вас совсем не слышно было!
Я прикрыла дверь — только скандала сейчас не хватало. Схватив Айю за плечо, я довольно жестко оттащила её подальше от входа. Она, кажется, начала реально охреневать от моей напористости.
— Не ори. Юра спит! — прошипела я. — А теперь послушай меня. Мы пили вино и чай. Юра глушил коньяк, потому что его херачило так, что ты и представить не можешь. Мы глотали успокоительные, потому что терпеть это было невыносимо! Мы включили музыку и говорили о чем попало, потому что это был единственный шанс, блять, вытащить его! И боюсь, иначе ты бы ещё долго не смогла войти в эту комнату!
Айя стояла, пораженная моим напором, и только часто дышала, открывая рот и не находя слов. Её явно задело за живое. Обуваясь в прихожей, я не выдержала и нервно усмехнулась. Насколько же жизнь иногда абсурдна — сводит людей, которые абсолютно не нужных друг другу… Айя продолжала пялиться на меня. Я чувствовала: завтра она припомнит мне это плечо и нажалуется Юре.
— Хочешь сделать хоть что-то нормальное для него — позвони мне завтра, когда он проснется. И не придуривайся, что у тебя нет моего номера. Пока! — бросила я, не дожидаясь, пока она сформулирует ответную тираду.
Я ни разу не сказала о ней плохого слова. Ни разу! После всего, что она успела натворить в моей жизни. Поучаствовала от души. Спасибо.
Айя Оборина: Я и не сомневалась, что она — грубая, высокомерная сука. Она показала мне это во всей красе ещё тогда, при первой встрече. И вот — снова! Мать Тереза нашлась, посмотрите на неё!
Я принесла плед и набросила сверху на Юру, который спал, как собака, на голом диване. Она-то со всей своей «проницательностью» об этом не подумала! Просто вильнула хвостом и укатила, выкурив на прощание пару сигарет в пустом дворе.
Юлия Маяковская: Дорога меня успокоила. Я ехала по пустому городу, вдыхая свежий ночной воздух из открытого окна, и даже легкая прохлада, от которой я поеживалась, была приятной. Сил не осталось совсем. Голова кружилась так сильно, что, добравшись до дома, я просто рухнула на диван, не в силах дойти до спальни к Женьке.
Проснулась около десяти утра от запаха кофе. Кулаков сидел рядом, протягивая мне чашку. Я потянулась к нему и крепко обняла.
— Прости… Я так вымоталась, что даже не позвонила. Приехала и сразу отключилась, — пробормотала я, всё еще сонная, и бессильно уронила голову обратно на подушку.
— Всё в порядке, Юль, я понимаю. Мы с Димкой вчера посмотрели мультики и тоже завалились спать. Слышишь? — он кивнул в сторону двери. — Вон, на кухне гремит, кашу с персиками уплетает.
Женька поставил кофе на столик и нежно поцеловал меня. Я улыбнулась — то ли от его тепла, то ли от звуков возни сына на кухне. На мгновение показалось, что это был ночной кошмар. Я уже была готова провалиться в глубокую, спокойную дрему, когда Женька тихо спросил:
— Как там Юра?
Я резко открыла глаза и подскочила. Кофе обжигал горло, а я уже металась по комнате в поисках телефона, который, как выяснилось, бросила в прихожей. Вернулась уже с мобильным в руках, на ходу разблокируя экран. Женька наблюдал за этой суетой очень внимательно, пытаясь считать моё состояние. Айя не позвонила. Юра не позвонил. И он не отвечал на мои вызовы.
— Юль, ты чего? — Кулаков уже всерьез заволновался. — Ты что там с Юрцом натворила?
Я тряхнула головой, отгоняя навязчивый бред. Нужно было выдохнуть. Женька обнял меня, пытаясь успокоить и придать сил.
— Да я просто… Видимо, никак не проснусь, гружу себя лишним, — вздохнула я, прижимаясь к нему. А потом решила выложить всё как есть, — Мы вчера просидели всю ночь. Юра никакой. Мы выпили всё, что нашли у него дома: вино, чай, коньяк… даже валерьянку в ход пустили, — я нервно усмехнулась, хватаясь за голову. — Чур, коньяк я не пила! Сам знаешь, не мой напиток, да и за рулем я была. Дождалась, пока он уснет, и только тогда поехала домой. Просила Айю позвонить, как он проснется, но…
— Маячок… — Женька усмехнулся, глядя на мою панику. — После той ядерной смеси, которую вы там намешали, Юрик дрыхнет без задних ног. Не парься ты так!
Он по-доброму посмеивался над моей вечной привычкой всё драматизировать. И я была с ним согласна: напридумывала лишнего, накрутила себя… Тревога окончательно испарилась, когда в комнату влетел Димка. В руках он победно сжимал пустую тарелку, а на лице сиял неописуемый восторг.
— Мама-а-а! — он с разбега запрыгнул ко мне в объятия, суя нам с Женькой под нос тарелку. — Папа, я всё кусял! Смоти! Смоти, там котик наисован! Мяу-мяу!
— Мой хороший, какой ты молодец! Солнышко моё, — я заулыбалась, целуя сына в макушку и вместе с ним изучая нарисованного на дне кота.
— И песик вкусный! Сладкий! — радостно затараторил Димка.
— Ты у нас сам как этот сладкий-сладкий персик! — рассмеялся Женька, обнимая нас обоих.
Димка заливисто хохотал, пока мы осыпали его поцелуями. Это так здорово отвлекало. Радовало, что сыну явно лучше, хоть он еще и немного подкашливал. Я прижала его к себе покрепче, не желая отпускать. Как я вообще умудрилась уснуть без наших вечерних разговоров, без сказок, половину из которых мне приходилось сочинять на ходу, чтобы не повторяться? Без этого заразительного смеха, от которого у меня самой всегда теплеет на душе…
— Я не песик! Я котёнок! — строго напомнил Димка отцу, чтобы тот не путал.
Я лишь крепче прижалась к нему. Мой любимый котёнок. Что бы ни происходило в мире, он всегда будет моим главным спасением.
— Как скажешь, чувак! Вообще без проблем, — рассмеялся Женька и легонько щелкнул сына по носу.
— Чувак! — тут же выдал Димка. Мы снова прыснули: новое слово в копилку, и какое меткое!
— Так, марш завтракать. А потом съездим к Юре вместе. Идет? — Женька внезапно стал серьезным и протянул мне сжатый кулак. — Одну я тебя за руль не пущу, ты слишком вымоталась.
— Ладно, — согласилась я и «отбила» кулачок. Димка, конечно, не остался в стороне и вклинился в наш жест своим маленьким кулачком.
Завтрак тянулся бесконечно. Я то и дело косилась на телефон, но от Айи звонка ждать было глупо, а у Юры телефон был отключен еще со вчерашнего вечера. Неизвестность давила. Аппетит то пропадал, то возвращался рывками, и я тоскливо ковыряла в тарелке, то и дело срываясь на тяжелые вздохи.
Мы не знали, насколько затянется наш визит к Юре поэтому оставили Димку у родителей. Когда приехали к Юре, нам долго никто не открывал. После моего настойчивого, почти истеричного звонка дверь наконец открылась. На пороге стояла Айя. Я ввалилась в квартиру, с ходу задвигая её вглубь коридора одной фразой. Мне даже стало неловко перед Женей за свою резкость, но тормоза уже отказали:
— Я тебя по-человечески просила позвонить! Это что, так трудно?!
— Ты что, совсем охреневшая? — выпалила Айя, глядя на меня с неприкрытой яростью.
Ну да, я ворвалась без здрасьте и пожалуйста. Женька вовремя перехватил меня за плечо, молча призывая к спокойствию — это немного охладило мой пыл. Но окончательно я затормозила, когда дверь ванной открылась и в коридор вышел Юра. С полотенцем на плечах, влажными волосами, он выглядел заметно посвежевшим.
— Дуру свою в психушку запихните, она на людей кидается! — бросила Айя и Юре, и Женьке, после чего с психом скрылась в комнате.
Кулаков уже набрал воздуха, чтобы выдать ей что-то не менее «лицеприятное» в ответ, но теперь уже я дернула его за руку: не надо. Юра лишь проводил Айю суровым взглядом, промолчав.
— Юр, ты как? — выдохнула я, подходя ближе.
— Всё нормально… Уже лучше, — ответил он. — Вы чего в дверях-то стоите? Проходите.
— Да вот мадам запаниковала, переживала за тебя. Пришлось купиться на авантюру, поехать с ней к тебе, — шутит Женька, пожимая руку Юры, а потом сочувственно по-дружески его обнимает, — Юр, сочувствую… Держись.
Юра кивает головой мол спасибо, а сам поглядывает на меня. Я старалась делать вид, что я не паниковала, просто якобы проснулась с вопросом в голове, вдруг, например, семье Густава какая-то помощь нужна.
Он повел нас на кухню. Там царил всё тот же хаос: Айя после бурной ночи явно решила палец о палец не ударять. Юра заметался в поисках чистых кружек, но в шкафах было пусто. Пока Женька развлекался с собакой, пытаясь обучить её новым командам, я не выдержала. Просто подошла к раковине и начала мыть посуду, не дожидаясь, пока проснется совесть у Айи или заполнится посудомойка.
— Эй! Ты чего творишь? В гостях посуду не моют, прекрати сейчас же! — Юра, который до этого потерянно искал заварку, наконец-то заметил мой маневр.
— И не подумаю! — отозвалась я, не оборачиваясь.
Они с Женькой переглянулись и дружно рассмеялись.
— Юль, я скоро перед твоим приходом буду грязные тарелки по шкафам прятать, честное слово. Заканчивай, я сейчас сам всё помою, — со вздохом проговорил Юра.
— Нет! Может, для меня это особый вид медитации, а ты мне кайф ломаешь! — я обернулась и обезоруживающе улыбнулась.
Спорить со мной в такие моменты было бесполезно — Юра это знал.
— Вот теперь я знаю, где пропадает Маяковская! — подколол Женька.
Юра тут же подхватил, стараясь довести меня до белого каления. Я лишь фыркнула и шутливо плеснула в них водой из-под крана.
Когда мы сели пить чай, веселье быстро сошло на нет. Юра то и дело уходил в себя, подолгу разглядывая дно кружки. Я заметила, что на камине появилось фото Густава, и внутри всё болезненно сжалось. Юра всячески избегал тяжелых разговоров: переводил тему, пытался шутить, хотя его юмор сейчас отдавал горечью и даже чернотой.
Я старалась его «расшевелить», параллельно разруливая дела по телефону: то с площадкой выставки, то с некрологами. Ненавижу эту организационную похоронную суету, но кто-то должен был это контролировать. Юра сказал, что похороны через три дня… И я понимала: эти три дня будут самыми мучительными. И бросить его я просто не могу…
25 июля 2013
Сегодня мы почти весь день провели на прощании с Густавом. Похороны — это всегда самое тяжелое. Даже если ты держишься, сама атмосфера начинает медленно сводить с ума, выбивая почву из-под ног. В одну секунду ты вроде бы спокоен и собран, а в следующую — что-то внутри щелкает, всё скукоживается от боли, и ты уже на грани истерики. Хреновая из меня вышла опора: обещала Юре поддержку, а в итоге сама то и дело сдавалась под напором эмоций. Шучу, конечно… На самом деле, раскисать мне было некогда.
****
Юлия Маяковская: Даже здесь мне хватило работы — журналисты будто по нюху находят дорогу в самые закрытые места. С ними никто не хотел разговаривать, так что мне снова пришлось включить режим «вежливого цербера». — Всё, всё, давайте оставим вопросы на потом. Сейчас не время! Извините! — в сотый раз повторяла я. Приходилось буквально под руку уводить Юру от особо настырных репортеров, которые умудрились притащиться даже к церкви на отпевание. Идёт церемония, вокруг толпа, близкие, прощание, слёзы — и тут же эти любопытные камеры… Это бесило до дрожи. Юра даже посмеивался надо мной — мол, я грудью на амбразуру лезу, отфутболивая настырных репортеров. Пожалуй, это была одна из немногих его шуток за весь день. В остальном он оставался пугающе замкнутым, почти не разговаривал. Я порой чувствовала себя лишней в кругу его старых знакомых, многих из которых он не видел годами, но оставить его одного просто не могла. Не в такой день. Я то ободряюще сжимала его ладонь, то испуганно отстранялась. Всё потому, что окружающие — черт бы их побрал! — принимали меня за его жену. То ли дело было в нашей связи, которая буквально вибрировала в воздухе, то ли в том, что мы, не сговариваясь, оделись одинаково: черные рубашки, брюки и темные очки. — Супруга твоя? — спросил кто-то из знакомых после дежурного приветствия. Люди знали, что где-то существует Айя, но никто не помнил её в лицо. Все были уверены: настоящая жена сейчас должна стоять здесь— плечом к плечу, разделяя боль. Юра попытался выдавить улыбку, пока я, сгорая от неловкости, в очередной раз пыталась обозначить границы: — Э-э, нет… Что вы! Я менеджер проектов, в которых участвует Юра. Нервная улыбка выдавала моё замешательство с головой. Но Юра вдруг сам придвинулся ближе и уверенно перехватил мою руку. То ли хотел поддержать меня, то ли ему самому так было легче дышать. — И куратор выставки картин Георгия… и других наших ребят, — дополнил он. На имени Густава его голос снова дрогнул, он тяжело вздохнул. Но зато лишние вопросы у людей отпали, хотя его рука в моей говорила окружающим гораздо больше, чем любая должность. Несмотря на поддержку Юры, я всё равно старалась держаться в тени. Боялась лишних взглядов и шепотов, которые мгновенно порождают слухи. Мне было спокойнее, когда Юра находился в кругу самых близких — например, с Игорем Тихомировым. Смотрела на них и с горечью думала о том, как стремительно редеет их круг… Казалось, они переживали уход Густава искреннее всех, и смотреть на них было невыносимо больно. В церкви обстановка накалилась до предела. У всех глаза были на мокром месте, а само отпевание только усугубляло это тягостное состояние. Церковное пение, тяжелый запах свечного воска, необходимость подходить к гробу для прощания… В какой-то момент меня просто прорвало. Слёзы брызнули из глаз, стало невыносимо душно. Юра среагировал мгновенно: подхватил меня под руку и вывел на улицу. Мы так и просидели до конца церемонии на лавке в церковном дворе. Он курил одну за другой, пытаясь унять внутреннюю дрожь, а я жадно глотала свежий воздух, приходя в себя. — Когда же это всё закончится… — выдохнул он в какой-то момент. Окурки один за другим летели в урну. Юра упрямо не снимал черных очков, пряча от меня свои мокрые глаза, но его сорванный голос выдавал его с потрохами. На кладбище мы тоже считали минуты до конца. Юра не находил себе места: постоянно отходил в сторону, курил, прохаживался вдоль аллей, глядя куда угодно, лишь бы не видеть саму церемонию. Здесь всё было пропитано болью — то просили сказать прощальные слова, то постоять у гроба, а он просто хотел исчезнуть. Я лишь слышала его тяжелые, рваные вздохи и шептала, как молитву: «Юр, потерпи немного…» Люди вокруг о чем-то переговаривались, бросали на нас взгляды, но мы были настолько вымотаны, что нам было плевать. На поминках кусок в горло не лез. Когда кто-то из присутствующих затянул дежурное: «Помянем нашего любимого друга, брата, кума и свата Георгия Гурьянова…» — я увидела, как у Юры мелко задрожала рука с вилкой. Это стало последней каплей. Мы извинились и почти сбежали. Какое-то время мы просто сидели в машине, не решаясь тронуться с места. Юра с облегчением откинулся на спинку сиденья: всё закончилось. Он снова замолчал. — Давай я сяду за руль, — тихо предложила я, глядя на него. — Ты слишком устал. Поехали куда-нибудь… Здесь так душно, что хочется просто надышаться. — Давай… — согласился он. Мы поменялись местами, и я погнала машину куда глаза глядят. Хотелось убраться подальше от всех и всего. Мы забились в какой-то глухой угол на набережной Невы, где не было ни души. Сначала сидели у самой воды на каменном парапете, но, когда начался дождь, пришлось снова нырнуть в салон. У нас не нашлось ничего, кроме бутылки вина, которую мы кое-как открыли ключами. Пили по очереди, прямо из горла — просто чтобы отпустить этот день и найти силы жить дальше. — Впервые за долгое время… хочется просто взять и вычеркнуть эти несколько дней из памяти, — Юра сделал глоток и расслабленно прикрыл глаза. А потом вдруг резко открыл их и крепко сжал мою руку. — Спасибо, что была рядом. Черт, я бы не справился. — Справился бы… — я слабо улыбнулась, чувствуя, как меня накрывает волна облегчения. — Но я видела, как тебе тяжело. Не смогла бы я тебя оставить. Я забрала у него бутылку. Вино было теплым и кислым, я невольно поморщилась, но допила свою порцию. — Давно я не была на таких «мероприятиях». Кажется, сама едва всё это пережила. Юра, совсем как в старые добрые времена, сгреб меня в охапку. Он осыпал поцелуями макушку, щеки, шею, а я просто ощущала, как уходит вековое напряжение. Мы сидели не на тех местах, что раньше, но какая к черту разница… — Не думай об этом… Всё закончилось, — шептал он, и я послушно кивала с закрытыми глазами. Казалось, все эти дни мы были каменными статуями, и только сейчас начали медленно оживать. Горечь потери, заполнявшая каждую клетку тела, наконец-то дала трещину. Я сделала еще пару глотков вина и, не выдержав, перебралась к нему на колени. Я не хотела, чтобы эти объятия заканчивались. В тесном салоне машины всё мешало: я лихорадочно избавилась от обуви и брюк. Теперь я сидела на нем сверху, притянув его лицо к себе ладонями, и впилась в его губы долгим, глубоким поцелуем. Одной рукой Юра ласкал мою шею, спускаясь к груди, а второй торопливо расстегивал свои штаны. — Я так соскучилась… — выдохнула я со стоном прямо ему в губы, когда мы наконец стали единым целым. Юра с силой сжал мою талию, его пальцы впивались в кожу. Он уткнулся лицом в мою грудь, покрывая поцелуями всё пространство вокруг расстегнутой рубашки. — И я… — глухо отозвался он. Я прикрыла глаза, откидываясь назад и задавая рваный, сумасшедший ритм. Каждое движение было как глоток кислорода. Юра не сдерживал себя: он кусал мои губы и ключицы, заставляя двигаться еще отчаяннее. А когда накрыл оргазм, он просто прижал меня к себе, не отпуская, и долго-долго целовал моё лицо. Он наконец-то был здесь, со мной — живой, теплый и спокойный. После всего я перебралась на пассажирское сиденье. Распласталась в одной распахнутой рубашке, чувствуя приятную слабость в теле, и снова приложилась к бутылке. Юра уже оделся. Я протянула вино ему, а сама закинула голые ноги на руль. Мы едва успели прийти в себя, когда салон прорезал резкий звонок моего телефона. Я не хотела брать трубку, но, увидев на экране имя организатора фестиваля, на который мы должны были ехать со дня на день, всё же заставила себя ответить. — Да, алло. Слушаю вас, здравствуйте… — голос всё ещё немного дрожал. — Юля, здравствуйте! Слышали о вашей потере… Примите соболезнования, передайте Юрию, что мы очень сочувствуем. — Да, хорошо, я передам… — я тяжело вздохнула. Меня уже тошнило от этих дежурных фраз, а уж передавать их Юре, который только-только прикрыл глаза после глотка вина, не хотелось вовсе. Я сделала еще один глубокий вдох, пытаясь окончательно выровнять дыхание. — У вас какие-то вопросы по программе? — Выступление состоится? Вы приедете? Я смотрела на Юру, пытаясь угадать: вывезет он это выступление или нет? До фестиваля оставалась всего неделя, а нам снова предстояло выйти на сцену с оркестром — там нужно быть в идеальной форме. Но в ту же секунду я поняла: это единственный выход. — Да, мы обязательно приедем. Всё в силе, — твердо ответила я в трубку. Юра, понимая, о чем речь, коротко кивнул. Играть он будет — это даже не обсуждалось. — Отлично! Оркестр вас очень ждет. Билеты забронированы, дублируем на почту. Вылет 3 августа. До встречи в Сочи! — До встречи! — я попрощалась с легкой улыбкой и отложила телефон. Я смотрела на него и чувствовала тихую радость: он не закрылся, он здесь, со мной. Да, он измучен и опустошен, и никто не знает, чего ему будет стоить играть «КИНО» теперь, когда Густава нет. Но этот шаг в сторону аэропорта и сцены был сейчас важнее всего. — Организаторы звонили… Ждут нас в Сочи, — сказала я, глядя на него с надеждой, что всё обязательно наладится. — Мы не можем подводить людей. Бросать публику… Они ждут, — эхом отозвался Юра. — На море хочу… Там было так хорошо, — я прикрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти то ощущение тепла и беззаботности. Гастроли гастролями, но там, вдали от Питера, казалось, можно оставить все проблемы. Юра притянул меня к себе. Он обнимал меня, целуя в макушку, и в этих объятиях было столько тихой нежности, что дышать становилось легче. — Поедем… — выдохнул он. Мы сидели и смотрели на закат над Невой. В ту минуту мы совершенно никуда не спешили. Мы слушали музыку, говорили о чем-то неважном, просто дышали. Время будто остановилось. Лишь поздно вечером мы наконец тронулись с места. Юра довез меня до дома и уехал к себе. Только оказавшись в ванной, за закрытой дверью, я позволила себе то, на что не было права весь день — просто разрыдаться. Громко, навзрыд, выплескивая всю скопившуюся горечь. А потом легла рядом с Женькой и уснула, проваливаясь в тяжелый сон, где впереди было только море и Сочи.
