Пес на службе у филина

— Раз. Два. Три. Раз… Больно. До удушья больно, я едва удерживаюсь на ногах, прежде чем рухнуть на колени, судорожно выставляя руки, опираясь ими на пол. Слишком высокая концентрация, черт! Ну почему?! Идиот, не проморгай я тот момент, когда реагенты были уничтожены — все было бы хорошо! Но сейчас все, что я могу — беспомощно сжиматься в комок на ковре под столом, хватаясь за голову и восстанавливая сбившиеся дыхание. И считаю: раз, два, три… Нужно расслабиться. Просто отпустить. Боль убивает разум, затуманивает сознание… Мне не сразу удается различить оглушающий вопль, раздавшийся по комнате и еще больше времени требуется, чтобы осознать, что он принадлежит мне. Муся шарахается от моего голоса, убегая куда-то на кухню. Мне же остается только переждать. Просто переждать. И запретить думать самому себе о том, как же хорошо было бы в этот момент от чужого мягкого голоса рядом. — Дурак. Какой же я дурак. Сказал ли это я или же обнаружил еще один побочный эффект в виде слуховых галлюцинаций — неизвестно. Я просто в какой-то момент закрыл глаза.

***

Я едва ли мог нормально соображать — острая боль простреливала виски, но теперь, хотя бы можно было стоять. — ХРАЗ, сколько я был без сознания? — Сорок д-д-девять часов. Удивительно — это был мой самый продолжительный сон за почти 20 лет научной деятельности. Главное, чтобы содержание этого сна не узнал никто и никогда. Особенно его непосредственный участник. Было до омерзения приятно пересматривать всплывающие перед глазами образы, где Сергей… нет. Серёжа рьяным и теплым ураганом обрушивался на все мои органы восприятия. Сережа как-то промахнулся и пальцами забрался под рёбра, в красное и пульсирующее, и сжал ещё, так крепко, что лежать вдрызг пьяным от его касаний и красть поцелуи было легче, чем обтирать с его горячечного развороченного тела бред о жене и кровь с растрескавшейся ещё серой кожи. Да, тот сон нельзя было однозначно трактовать как хороший. Сережа в нем хоть и дарил самые незабываемые эмоции, но стоило лишь на миг расслабиться, то разум подкидывал воспоминания о нем, лежащим на операционном столе. Дикий, искалеченный, сломанный… и зовущий единственное близкое ему существо — его жену. Меня передернуло от неожиданного холода, когда я почувствовал сквозняк, дующий мне в затылок. Я что, не закрыл окно? Подхожу ближе. Нет, его открыло порывом ветра — за окном снова гроза, да и вечереет. Дождливое же лето в этом году. Стук в дверь. Я напрягаюсь, ведь никого не жду и уж точно не в восторге от потенциальных посетителей. Может быть это Дима? С учетом того, что я, скорее всего, пропустил множество звонков за двое суток — все может быть. Стук стал настойчивей, удары заставляли дверь недовольно поскрипывать. Кому это там неймётся в ночь глухую? Открыл я без особого энтузиазма, обжигая стоящего на пороге Сергея мимолетным пренебрежением и скукой. Стоп. — Сергей? — Привет, — он нервно улыбался, переминаясь с ноги на ногу. Весь мокрый, в каких-то мелких ссадинах и с Мусей на руках, — ты знал, что эта дура — любитель выпрыгивать людям в лицо из окон? Я недоуменно переводил взгляд с одной чумазой мордашки на другую, не менее чумазую. Кошка жалась к теплым человеческим рукам, а на меня смотрела так осуждающе, словно это я ее из окна выкинул, а не она побежала искать приключения. Я самодовольно усмехнулся. — Муся чутко сторожила мой вполне заслуженный отдых и сон. Мало ли, кто в последнее время шастает под окнами? Он тоже усмехнулся, выпуская кошку из рук, и та быстро исчезла где-то в недрах помещения. В глаза Сергей почти не смотрел, видимо, ощутил мое недовольство его сычеванием у моего дома. Это выглядело настолько очаровательно, что воображение само дорисовало этой бедовой голове пару ушей лабрадора. При демонстрации привязанности и тоски по хозяину, она сторожит дверь в дом, ожидая человека. Ну как можно на него долго злиться? — Так ты в дом идешь или я дверь закрываю? Дважды просить не пришлось. Голубые глаза засияли как-то по особенному и тот уверенно вошел в прихожую и… — Ноги! С начала разуйся, а уже потом — все остальное! — Остальное? — Ты себя видел? Изгваздался весь, как бродячий пес, да еще и в порезах на пол-лица. Чай с лимоном и овсяное печенье. Не самое мое любимое сочетание, но увидеть по-детски счастливое лицо стоило любых денег. А пока довольный, мокрый от душа и перемазанный старой-доброй зеленкой майор с интересом смотрел включённый впервые за пять лет телевизор, я пытался осмыслить все, что происходит в моей голове. И готов был влепить себе хорошую затрещину, каждый раз, когда рука тянулась к чужой голове, желая расплести растрепавшуюся косу и собрать заново. Социальный груминг — взаимное ухаживание животных друг за другом. У сов распространен уход за оперением партнера в знак доверия и проявления чувств. Черт, Сергей даже тут оказался прав. Филин, как он есть. Сергей подполз под бок к середине пятой серии чего-то не напряженно-детского. Ох уж эти великовозрастные бородатые дети в звании майора. Скрестил руки на груди, молча в плечо подышал (заставляя меня серьезно задуматься а не хватит ли меня инфаркт от таких эмоциональных горок) и выдал вдруг серьёзное и тихое: — Я скучал по тебе. Когда Дмитрий Сергеевич сказал, что мне замену подыскивают, я сразу понял, что ты из-за меня тут заперся. Я застыл, кажется даже перестал дышать. Замер. Внутри, весь, вместе с кровью и углекислым газом, и всем ворохом мыслей, что он тут раскидывал, приводя в порядок голову. «О как», — отозвалось с трудом, и зашумело, заработало снова, раздаваясь остаточным эхом фразы по черепу и забираясь в мышцы, в само волокно, в кости и нервы. — Ты действуешь мне на нервы, — ответил, развернувшись лицом к лицу и не оставив возможности носиться взглядом по горизонту. — Для этого и нужен тот самый приятель. Что вытащит из любой задницы, даже если в эту задницу ты загнал себя сам, — он сказал это совершенно серьезно, но отстраняться не спешил. Приятель… В груди настолько сжалось неприятие, что это было почти такой же пыткой, как и побочные действия от сыворотки. Конечно… Я для него друг. Как и Сережа для меня. Даже если в мыслях я даю себе намного больше свободы. Мои пальцы невольно зарываются в чужие волосы, приходя сквозь, сжимая. Сергей замер на мгновение, а затем я отчетливо услышал довольный вздох. — Вроде волосы чистые, а все равно в голове бардак, — я демонстративно вытащил из чужих волос еле заметную соринку, продолжая массировать кожу. — Для тебя оставил, зануда, — он беззлобно огрызнулся, но тут же чуть ли не заурчал, — нихера себе! Ты на массажиста не учился часом? — Много ума не надо. — Харитон. — М? — Больше не бегай так от меня, лады? — голубые глаза уже постепенно затуманивала сонная дымка, но вряд ли на такое можно просто отмолчаться. — Куда я от тебя денусь, Сергей? Ты самая назойливая из заноз в моей серой действительности. Вставать не хотелось. Провожать его до двери — тоже. Дождь на улице только набирал обороты, слышатся раскаты грома. Мой персональный источник дофамина уже мирно посапывал на моих же руках, явно ничем не стесненный. Невдомек, видимо, ему что друзья так себя не ведут? — Останешься у меня? — вопрос вышел слишком хриплым от сдавившего горла спазма предвкушения и тоски. Старые напольные часы глухо и ворчливо отбили двенадцатый час ночи. Сергей зевнул, подняв усталый взгляд, через улыбку ответил: — Если ты не против, что такая образина будет пачкать дорогой диван своей неблагородной тушей. Мне оставалось лишь фыркнуть, покачав головой. Я невольно провёл ладонью по острой скуле сонного лица. Сережа прикрыл глаза, подавшись навстречу. — Одну ночь переживу.