Пес на службе у филина

Сердце ухнуло куда-то вниз, пока я старался выровнять собственное дыхание. Сережа смотрит на меня выжидающе, а я стараюсь не поддаваться внезапно захлестнувшей панике. Спокойно, он, ведь, не помнит, кем она ему приходилась. Может… просто не говорить всей правды? — Это имя твоей напарницы. Екатерина Муравьева. Она же — «Блесна». Вы с ней были близкими друзьями, кажется, — я взял непродолжительную паузу, глядя в чарующие голубые глаза, — вас вместе доставили с того задания. К сожалению, она скончалась не доехав до операционной. Его взгляд переменился, резко став задумчивым и каким-то… напряженным. А я вновь невольно задержал дыхание в попытке подавить непрошенные эмоции. Я, ведь, не солгал ему… Не сказал всей правды — да. Но не солгал. Тогда почему стало так погано? Мои пальцы вновь зарылись в чужие волосы, словно стремясь успокоить. Только кого? Уж точно не Сергея. Я не знал, что делать. В конце-концов, я понимаю лишь то, что ничего не понимаю. Это поле — не моя стезя — человеческие эмоции слишком сложны для моего понимания. Свои собственные в первую очередь. — Я не знаю что мне снится, — слова вырываются так естественно, а разум заглушается неким растерянным вакуумом. Мне просто нужно выговориться. Я больше не могу. Сережа притих, слушает. Я знаю, что он слушает. Единственный из всех, кому до меня есть хоть какое-то дело. Вдох… Выдох… Я знаю лишь то, что каждый раз я все сильнее схожу с ума.

***

Один сон я запомнил хоть как-то. Он был из тех самых кошмаров, что явились в мое сознание сразу после отказа от полимерной сыворотки. Именно после него я убедился, что мои попытки лишить себя эмоций с треском провалились. Страх убивает разум, но ужас убивает душу. В том кошмаре я видел странное пластичное существо. В непроглядной тьме я не видел никого и ничего, но его переливающуюся текстуру можно было распознать. Незримое в темноте, оно говорило со мной насмешливо-снисходительно, словно с провинившимся ребёнком. Словно я ему был что-то должен. А затем я помнил, как было больно. В странных масляных руках той твари я видел куклу. Красивую куклу-солдатика с ясными голубыми глазами. Родными… В груди мгновенно всё сжимается и замирает, потому что… Потому что существо смеётся. Хохочет в подобии истерического припадка, нервно скалит обострившиеся клыки, закрывает рукой несуществующие глаза, широким жестом ладони вытирая выступившие влажные капельки черной, как он сам, жидкости от избытка эмоций. Пространство вокруг дрожит и вибрирует бесконтрольно, заставляя меня панически съёжиться в ожидании чего-то опасного, бешеного. Я болезненно щурюсь и отчаянно тру костяшками сухие глаза, пытаясь всмотреться в темноту. Он делает шаг вперёд, выходя на свет, скалит радостную напрочь безумную улыбку. Я давлюсь вздохом. Рука из полимера, а теперь я не сомневался, что это он, прижимает к груди три подобных куклы. Почти одинаковые для непосвященного, но я различаю каждую из них. Раз, два, три. Разум заперт изнутри П-1, П-2, П-3 Сердце мертвое спаси Промаргиваюсь, не веря, кажется, словно в глазах троится, словно болезненное уставшее подсознание вновь просто играется со мной, желая окончательно добить. — Ты серьёзно поддался своей слабости? — глубокий рваный смех заставляет всё внутри сделать истерический кульбит. Сущность порывисто ставит на метафизический стол кукол, с каждым звонким ударом фарфора у меня сжимаются внутренности, нервно потряхивает от нахлынувших сильных эмоций. Я с болезненным отчаянием тяну вперёд подрагивающие пальцы, когда монстр крутит в руках одного из солдатиков, рассматривая с напускным интересом и медленно подходя ближе. И с размаху швыряет предметом в руках о кафельный пол. Фарфор трескается от удара, разлетаясь на осколки. — НЕ-ЕТ! — истошно проносится в пространстве, а я с трудом узнаю собственный голос, падая на колени. Горе невыносимым грузом оседает на плечах, прижимая к земле, размазывая в болезненную стонущую лужу, перемалывая внутренности, как мясорубка. Меня потряхивает, не получается нормально вдохнуть, паника и отчаяние захлёстывают с головой. Задыхаюсь, хватаясь ладонью за горло. Словно намеренно душат. Пальцы бьёт крупная дрожь, опускаю их в красную лужу, растёкшуюся по деревянному паркету. Кожу покрывает прохладная липкая субстанция. Глаза заливает горькая влага, стекает по щекам, обжигая скулы, мелкой дробью капает на пол. Осколки оказываются острыми и хрупкими, как разбитый вдребезги хрусталь. А под ними… К горлу подкатывает болезненная тошнота. Чрезвычайно больно, хотя уже сейчас я понимаю, что это кошмар и мне ничего не грозит. В глазах стоит реалистичное видение: осколки и липкая красная лужа, в которой лежит кусок израненной плоти бывший когда-то человеческим лицом. Дрожащие пальцы касаются гранёного края, а кажется, что режутся об острый фарфоровый фрагмент. Меня разрывает душащим отчаянием, из горла рвётся болезненный хрип. Больно, больно, больно. В душе пусто, словно вырвали что-то с корнем, соскоблили кровавую корку с едва закрывшейся глубокой раны, уже готовой начать гноиться. Горечь давит на язык, взор заливает соль, отчаянно бесконтрольно трясёт. Дрожащей рукой подтягиваю к себе окровавленный осколок в подсознательной попытке защитить, обнимаю холодный фарфор, вдавливая себе в грудь. Пытаюсь вдохнуть. Всё хорошо, всё нормально, ещё не всё потеряно. Нет, не могу. Не могу сделать вдох.

***

— Паршиво, но, думаю, вместе — прорвемся, — голос доносится как через толщу воды. — Тош? Харитон, ёб твою мать! Задыхаюсь. Панически жмёт в груди, в ужасе хватаюсь пальцами за свою шею, понимая, что не могу, не получается вдохнуть, бессмысленно открывая и закрывая рот, тихо тоскливо хрипя. Глотку сдавливает спазмом так сильно, что хочется выдрать ногтями собственные гланды, лишь бы избавиться от сжавшихся тисков страха, глотнуть хоть немного воздуха. По щекам течёт соль, обжигая кожу. Отчаяние захлёстывает с головой, накрывая волной болезненной безнадёги, в которой, чувствую, тону — без шансов. Тело колотит в беззвучных горестных рыданиях, которым невозможно противостоять, оно накатывает, подавляет, снова и снова, получается только хрипеть. Упираюсь в откровенно испуганный голубой взор перед глазами, не могу сделать ничего, ни сказать, ни показать, чем можно помочь. Даже не вспомню сейчас, как справлялся с подобным — в голове пульсирует единственное паническое «дышать». Сильная хватка встряхивает за плечи, помогая ровно никак, вырывая лишь рваный болезненный всхлип. Спазм душит, не отпускает. В болезненно открытый рот вжимаются чужие сухие губы, зубы лязгающим порывом бьются о зубы, насильно заставляет вдохнуть чужой влажный горячий выдох, как искусственное дыхание при первой помощи. Меня замыкает — и отпускает. Я отшатываюсь назад, ударяясь затылком о стену над спинкой дивана, и отрывисто глотаю воздух. Рваный вдох, и снова, и снова, пока не поясняется в потемневшем взоре, пока не возвращается заложивший слух, пока не начинается чувствоваться панический стук сердца в груди. Промаргиваюсь, медленно осознавая, что прямо сейчас произошло. Паническая атака — явление в моих медицинских кругах не редкое, все же военные, да и наиболее впечатлительные испытуемые и лаборанты действительно могут поддаться такой мощной вспышке паники. Но я до сей поры и не думал, что когда-либо придеться испытать подобное самому. И такой способ её остановить… Бесконтрольно прохожу сухим языком по обветренным губам, отчётливо чувствуя чужую табачную горечь всеми его рецепторами. Снова вздыхаю, рвано и постистерически, заметно вздрагивая несколько раз. Мысли тяжёлые и липкие, едва ли получается хоть во что-то вникнуть достаточно, чтобы хорошо обдумать. — Тоша? — тихо шепчет сидящий передо мной на коленях Сергей, а в голубых глазах плещется столько отчаяния и вины, что я не осознаю почему же. Я сам вызвался на этот разговор, Сережа ни в чем не виноват. — Я… я не думал, я… это… я не хотел… Блестящий взгляд бешено бегает по моему усталому лицу в попытке уловить хоть какие-то намёки на продолжение припадка или ненависть, очевидно ожидаемую. Не находя ничего из этого, Сережа пытается подняться на ноги, отстраниться, сбежать от ответственности хотя бы в густую тень за светом лампы. Я в последний момент ловлю его за широкое запястье, не давая встать и отдалиться. Выдыхаю обессилено, прикрывая глаза, но держу, пусть и некрепко, с лёгкостью можно вывернуться и уйти — не уходит, замирает испуганно. — Ты… ты как? — хрипло шепчет Сергей, смотря во все глаза на сомкнувшиеся пальцы с удивлением и болезненно глубокой виной, не иначе взгляд побитой собаки. Рваный дёрганый вздох. — В-всё… н-нор…м-мально… — пытаюсь, заикаясь, сглатывая комок в горле, глотка горит адским огнём измотанных спазмом мышц. Он хмурится, слыша, как скачет сиплый голос. — Н-нормально. — Я правда не хотел… — начинает панически, вырывая из меня сдавленную улыбку. Горе ты мое луковое, ну с чего же ты решил, что виноват? Светлый лучик моего одиночества. — Я верю. — перебиваю, чуть крепче сжимая пальцы на запястье и тут же ослабляя хватку, чувствуя, как ладонь обессиленно сводит. Мы сидим вот так: я на диване, он на полу, друг напротив друга несколько долгих минут, пока я пытаюсь прийти в себя, восстановить рваное дыхание, успокоить сердце. Под пальцами, сомкнутыми на запястье, скачет чужой пульс, и это заметно выбивает из равновесия, как и остаточные ощущения на губах, горький вкус на кончике языка. Я не открываю глаз, просто расслабленно опираюсь спиной на спинку мебели, откинув чуть назад голову и концентрируясь на восстановлении дыхания, на ощущении нездорового жара под рёбрами и холода по ногам, от такого контраста начинает бить мелкая дрожь. Горячая рука всё-таки выворачивается из хватки, я недовольно хмурюсь, а затем весь напрягаюсь, чувствуя шершавую ладонь, касающуюся спины, сквозь ткань домашнего костюма. Вторая подхватывает под коленями, и меня, обессиленного, как пушинку, поднимают вверх, осторожно несут в соседнюю комнату, на сбитую в комок простынь. Его комнату. Сережа смотрит на меня с таким трепетом, словно я прямо сейчас собираюсь рассыпаться прахом в его руках. Я смотрю в ответ усталым взглядом, едва ли находя в себе силы, чтобы держать глаза открытыми. После припадков всегда клонит в сон, но сейчас ещё нельзя, нужно окончательно унять дрожь, дабы на утро не было проблем с сердечно-сосудистой. — «Восход» в твоей голове, — сиплю, прокашливаюсь отрывисто, пытаясь вернуть севший голос в относительную норму, всё ещё сжимая кулаки до побелевших костяшек, — он притупляет эти галлюцинации. Сейчас они не такие… — Ебанутые? Я киваю. — Твои сны возвращаются, когда ты засыпаешь где-то рядом? Сережа прикидывает что-то в голове и тоже кивает. — И что это значит? — Последствия. Ты берешь половину урона на себя. Честно — без понятия как это работает. Но, если это доставляет тебе проблемы… Он решительно берет меня за руку, скрепляя пальцы и ложась вплотную ко мне и моему лицу. В глазах плескается решительность и невероятная щенячья преданность. — И оставить тебя наедине с этим дерьмом? Хер тебе, если дело настолько серьезное — в одиночку я тебе это переживать не дам. Я рвано выдыхаю, краем глаза замечая нескуренную дотлевающую сигарету на полу в тёмном углу. Руки, сжимающие чужую ладонь, всё ещё мелко подрагивают, но это остаточное и скоро пройдёт, отпустит. Обессиленные мышцы в теле медленно наливаются свинцом, снова хочется спать, давлю зевок. — Сереж… — Да? — Неужели это все — того стоит? Я чувствую, как вторая рука обвивает мою талию, притягивая тело ближе к нему. — Что «всё»? Я неловко жмурюсь, когда очки медленно стягивают с моей переносицы и кладут на ближайшую тумбу. Ну вот, теперь слеп, как крот: едва вижу чужой силуэт. — Ты знаешь, о чем я. Он странно хмыкает. Шершавые пальцы невесомо гладят искалеченное плечо, касаясь бугристых шрамов и ожогов. — Скажи вслух, может мы думаем о разных вещах, — в голосе ни тени насмешки, но я готов поставить на что-угодно — он улыбается. — Сережа, ты ведь взрослый и разумный человек, — начинаю я, даже не вдумываясь, бесконтрольно расслабляясь под слишком нежными поглаживающими движениями, переходящими на шею. — Вот именно. Взрослый и разумный человек, который сам, слышишь? САМ! Влез во все это дерьмо и уж точно не собирается отступать. — Упрямый, — тяну я, зеркально продолжая медленно и вдумчиво водить по бархатной грубой коже, мягко касаясь ключиц, ведя вверх, задевая чувствительное место под челюстью, едва тронутой редкой прозрачной щетиной. Незаметно улыбаюсь, когда Сергей начинает машинально подставляться под тёплые пальцы, открывая шею. — И не стыжусь. Я мягко прижимаюсь к чужому плечу, ощущая аромат дешевых сигарет и странной пряной отдушины. Слушаю, как бьется сердце под пальцами. Сильные руки теснее сжимают меня в объятиях, сверху ощущается давление появившегося словно из неоткуда одеяла. У кровати слышится тихое мяуканье, даже кошка не стремится нарушить появившуюся идиллию. Я все-таки сдаюсь под напором усталости, отчего-то зная, что больше никаких кошмаров в эту ночь никто из нас не увидит. Идеально.