Пес на службе у филина

— Тош? — Да? — Заведем пса? — Что? — пришлось выбираться из мыслей. — Нет. — Почему? — Сергей дёрнул головой и, сдерживая улыбку, нахмурился. — Муся спокойно гуляет по деревне и боязни собак я у нее не замечал. А еще собаку надо выгуливать, так что у тебя будет стимул вставать раньше меня, чтобы я не вручил тебе поводок вслед. — Говнюк. Нельзя манипулировать мной моей же занятостью. — Можно, если поможет тебе это поможет ее хоть немного ослабить. И насчёт манипуляций: я только начал. Скоро ты меня полюбишь — и вот тогда я тебе на шею полностью присяду. Черт. — Сереж. Тот сразу же вернул взгляд на пургу за стеклом, давясь кривой усмешкой. Это был наш экватор — единственная точка несовпадения. Когда Сергей вывалил это признание впервые, то есть уже чуть больше полугода назад, я не смог ни сказать, ни сделать ничего — просто смотрел оглушённым выбросившимся прямо в лодку лососем и глотал душивший тяжёлый после секса воздух. Хуже всего, что Сергей сказал «ничего» и, поцеловав в плечо, ушёл в душ. Ничего… пиздёж ведь. Для него это было важно — я знал, чёрт возьми, и потому не хотел врать. С Сергеем подвижек не было. Хотя это было ложью — оставить такое заявление: всё-таки я был дуреюще влюблён и уже успел прорасти в новом и присвоить себе всё, что Сережа мне ежедневно выдавал, а, если уж совсем честно, подсел на него, как на тразодон. Патологически длительная эрекция тому доказательство. И всё-таки… Любовь я никогда не испытывал до этого. Поэтому боялся назвать свое нынешнее положение таким грандиозным словом. Слишком много ответственности. Сергей мазнул глазами влево и выложил кверху ладонь на подлокотник. Выжидая, когда я вложу в них свои, сжал и разжал пальцы. — Да я ж понимаю всё. Разный темп и кольцо здесь не поможет, — отшутился он. — Просто скажу. В очередной раз. Надумаешь меня кинуть, я тебя найду и оторву тебе член. — Домашнее насилие? — Профилактическая трепка. Это, кстати, самая занимательная часть в Сережином характере и, скорее всего, приобрелась она у него уже после инцидента в Болгарии. Он — мастак кричать и ругаться не редко достаточно крепкими выражениями. Однако, на проявления моих эмоций он реагирует достаточно чутко и быстро отходит от гнева, сменяя его на милость и податливость. Даже Муся дольше дуется за отказы в ласке или недостаточном поощрении лакомством. Мы почти подъехали к Театру. Сегодня был какой-то очередной добровольно-принудительный раут с полит верхушкой, так что отвлечься пришлось даже от почти завершенных опытов над моим последним проектом. Серия испытаний над новым типом полимера показали его высочайшую способность к накоплению информации при считывании их с биологических объектов. Красный полимер был крайне токсичен для контакта с плотью, а потому информация считывалась лишь после полного поглощения носителя. Дима даже предложил использовать его, как тот самый ключ активации обновления «Коллектива», дабы не создавать чего-то, что можно украсть или уничтожить. Идея кажется мне не самой плохой. Надо не забыть выцепить Диму из толпы, дабы уточнить детали. Сергей же выглядел слегка напряженным. — Волнуешься? — не переставая мять и гладить напряжённую трапецию, спросил я. — Хоть немного? — Нет. С чего бы? — Сергей под рукой расслаблялся, спускался по дуге руля всё ниже к собственным бёдрам и едва придерживал его пальцами, выжимая ровную скорость и уже давно не дёргая коробку передач. — Я взрослый мужик. Действующий майор особого назначения. — Я видел, как ты плакал над песней про мамонтенка. — Видел и не подошёл утешить? Ты пал в моих глазах, Тоша. Я дёрнул угол рта в улыбке. Сергей тоже. — Так что? — Может немного. Прошлый наш с тобой номенклатурный шабаш закончился крайне херово. — Так уж херово? Я притянул одну руку на себя и потёрся губами о чужие костяшки. — Ладно не совсем. Ты тогда меня впервые по имени назвал, а это дорогого стоит с твоим характером. Я улыбнулся, мягким взглядом проходясь по чужому профилю. Сергей еще сильней покромсал волосы, а начал ещё и высматривать его красоту. Не специально, в плане, а… как-то само так вышло. Вспомнил как в первый раз вышел из пропахшей сексом спальни в гостиную, где сидел Сережа прямо весь золотой и блестящий, как кукурузное поле ранней осенью из детства, и, серьёзный и голый, переговаривался с Димой — и, ну, я натурально пропал. Чувство тоже было какое-то давнее и забытое, что-то из средней школы, когда талантливая Тонечка правильно ответила на вопрос о последствиях кампании Муравьева-Апостола для декабристов и смахнула с весенних веснушек упавшую красно-рыжую прядь. Красиво и немножко больно и страшно, потому что кто-нибудь точно будет издеваться и кидаться слюнявыми комочками бумаги. Вот только мне было уже пятьдесят один. И передо мной сидел коротко остриженный мужик, в которого я несколько часов назад распластанно и потно втрахивался. А тут ещё эти глаза голубые, почти пустые в таком свете, узкие точки зрачков, волоски каштановые, круглые, по которым только и водить пальцами, усталый оскал, адресованный только мне и смывающий с лица серьёзность — что-то на фетишистском, на собственном, на, ну да, прекрасном. — Ты пялишься, — сказал Сергей. — Да нет, — я снова огладил пальцем щетинистую щёку, подползая им под подбородок и выворачивая на себя чужую голову. — Любуюсь. — Опять ты споришь, — судя по взгляду, Сережа говорил это моим губам. И я ими вмазался в те, что были напротив. Коротко и крепко. И тут же отпустил, когда Сергей вильнул ко мне рулём, машиной, наверняка нутром и отпихнул к спинке сиденья, выравнивая ход и делая вид, что высматриваю встречку. Там было пусто. Мы катили глубоким вечером посреди недели — кому придёт в голову тащиться из комплексов? Дорога была пустая — только снег, никаких случайных проезжих, никого, кто мог бы или заслуживал бы пострадать, если у Сергея случайно дрогнет кисть и стопа, если я… — Загладить? … полезу ему под челюсть носом и проберусь им же в узкий ворот тонкого комбинезона. Нам-то ничего не будет. Это стоит адреналинового пульса под губами и довольного Сережиного оскала. Конечно, загладить, — а ещё лучше всё-таки забраться этими руками под ткань и прочертить коротко стриженными ногтями по бокам, прикусывая кожу на шее и слухом ловя заводящееся шипение. Служебный «Москвич» был осквернён ещё в день выдачи, но я тогда смёл чужое возбуждение на приобретение с трудом полученной вещи, — однако сейчас… Да похрен, может? Сергей уже откликнулся: левой рукой забрался, приобнимая за плечо, впиваясь пальцами мне в череп, сильнее утыкая носом и губами под ключицы, чтоб кусалось, как нравилось, и, зависая, не думалось при этом чушь. Мы оба неплохо узнали друг друга: реакции, привычки, в большинстве случаев выбираемый цвет носков, необходимое количество сливок в кофе, чтоб не мерзко от молочности и горечи, и много ещё по мелочи и наибольшей важности — к примеру, говорить и касаться при любой возможности. И потому под пальцами, полосовавшими уже по груди, Сергей болтал едва различимую под радио дурь, а я пытался справиться с пульсом под подушечками пальцев и пуговицами на ширинке чужих брюк. Узких брюк, крепко охватывающих Серёжины зад и бёдра — кстати, вот ещё по чему я тёк. Как-то он вернулся из-под глухой сибирской деревни, где шатался вместе с «Аргентумом» в поисках перевозочного узла, да неважно, в общем, и тем же вечером я пришёл домой в тонких брюках и рубашке с подкатанным от жары рукавом, и в катившихся по грудине капельках пота… и было… вот прямо как сейчас. В машине. На скорости в… да чёрт его знает, сколько там Сергей уже выжал километров в этом старом рёве — какая, мать вашу, разница, когда тот даже не смотрит на дорогу, а косится вниз, где я, обцеловав до сиплого «нам не так, блядь, долго ехать» чужой напрягшийся член через ткань боксёров, доставал его из-под резинки трусов и, помогая рукой, натягивался ртом на головку. Ехать действительно недолго, да и у меня нет цели доводить или подготавливать — я просто хотел скорости вокруг и тугого пульса внутри. Я хотел, чтобы Сережа с трудом держал руль, сбиваясь его отпустить, сжать свои колени, мою голову, растереть себе шею, грудь, которая всегда краснела и начинала зудеть; я хотел, чтобы Сереже было хорошо и заполошно, когда я, облизав по длине, начну качать головой, беря глубже окончательно вставший член. Надо только расслабиться, дать коже и мышцам челюсти растянуться, потому что, наверное, в этом смысл возможности контролировать себя — «превосходно отсосать огромный хрен». Это Сергей так говорил: не сейчас, раньше, когда я только пытался и учился, отключая рвотный рефлекс и зло шлёпая Сергея по бёдрам за идиотские комментарии — сейчас-то тот сипел, закидывая подбородок и тут же ныряя им к ярёмной ямке, чтобы видеть, как я мерно двигается на нём, хрипя, сопя носом и захлёбываясь слюной и пульсом. Смотреть в ответ неудобно — отвратительный угол, но я все же извернулся, поднялся к головке, лизнув по уздечке, и, впечатавшись намертво взглядом, выцепив всё внимание и запал, взял, сглатывая, по горло, довольно вытягивая из Сергея протяжный похабный стон. Дима, прости, мы точно опоздаем.