До рассвета

За окном пасмурно, облака тёмные, почти чëрно-серые, капли дождя яростно барабанят по запотевшему стеклу, так что единственное, что он может видеть, — это собственное искажённое отражение, смотрящее на него с пустыми глазами и измождëнным лицом. Мягкое покачивание «Хогвартс-Экспресса» может убаюкать его, если он позволит это сделать.  Он мало спал последнюю неделю. Каждый раз, когда он закрывает глаза, его снова и снова атакует один и тот же образ. Временами, когда истощение всё же умудряется захватить его в беспокойное беспамятство, он погружается в кошмары. Кошмары, от которых он, кажется, не может избавиться. Поэтому Драко старался не смыкать глаз как можно дольше.  Он знает, что это нелепо и что невозможно бодрствовать вечно, но дни, когда он может бодрствовать — это дни, когда ему не придётся видеть лицо своей матери, искажённое агонией, даже несмотря на то, что таких дней очень мало. Последствия этого хорошо видны на его лице, и он ничего не предпринимал по этому поводу, пока ему не пришлось сесть в поезд, где он потратил время, чтобы хотя бы замаскировать тёмные круги под глазами.  Его глаза горят, пока Драко смотрит, смотрит и смотрит на своё отражение, словно желая, чтобы оно стало лучше. Пэнси и Блейз уже давно перестали его беспокоить, наконец-то поняв намёк на то, что он не в настроении разговаривать. Несколько раз он замечал, как Пэнси бросала на него прищуренные взгляды, что выводило его из себя. «Значит, она осведомительница», — напевает себе под нос Драко. Тёмный Лорд или, вероятнее, Беллатрикс, дали ей задание следить за ним, убедиться, что Драко на правильном пути, и всё его поведение и внешний вид, должно быть, вызвали у неё подозрения. И не в лучшую сторону. Она относится к нему с подозрением, гадая, может ли его лояльность колебаться. Может.  Драко мечтает, чтобы сиденья купе поглотили её на месте. Вот как сильно он ненавидит Пэнси сейчас, и как мало о ней заботится. И теперь ему придётся возиться с ней целый год. Она может пойти и настучать кому угодно, чёрт побери. Она могла бы привести Беллу в его спальню, чтобы пытать Драко посреди ночи, даже донести на него самому Тёмному Лорду… Драко наплевать. Он уверен, что ему было бы небезразлично, если бы Белла начала его пытать. Но прямо сейчас? Ему наплевать.  Взгляды Блейза тоже не так хитры, но если взгляды Пэнси содержат скрытую злобу и угрозы, то Блейз просто выглядит обеспокоенным. Они не знают, что его мать мертва.  Они знают, что что-то должно было произойти, но не знают, что именно.  Они не знают, и это сводит его с ума. Ему хочется брыкаться, вопить, орать и рассказывать всем, что его мать была убита так жестоко, стëрта с лица земли одним лишь взмахом волшебной палочки. Никто не знает о её страданиях, о том, через что она прошла в последние часы своей жизни и что ей пришлось пережить от рук собственной сестры. Это кажется оскорбительным. Она заслуживала лучшего, гораздо лучшего, чем отсутствие признания её смерти.  Вероятно, поэтому Тёмный Лорд запретил отцу Драко сообщать кому-либо эту новость. Пыток и крови этому чудовищу было недостаточно. Он желал забвения. Он хотел, чтобы Нарцисса Малфой была фоновым шумом в существовании. Просто имя, которое шепчут на собраниях, произносят в качестве урока и предупреждения, уносимое по ветру, поскольку люди постепенно вообще перестают помнить его. Эта участь хуже смерти.  Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он вспоминает её похороны. Это должно было быть грандиозно. Там должны были присутствовать сотни людей, отдающих дань уважения Нарциссе Малфой. Цветы, речи и пир в её честь.  Но вместо этого она получила трансфигурированный гроб и трёх человек. Отцу разрешили забрать её тело, и он велел Драко быть благодарным за то, что они по крайней мере получили это, и в тот момент Драко ничего так не хотел, как запереть Люциуса в деревянном ящике вместе с матерью.  Он не должен быть благодарным за то, что ему разрешили тайно похоронить свою мать. Северус тоже был там, безмолвно присутствуя. Он не произнëс ни слова. Драко свирепо смотрел на него вместо того, что он действительно хотел сделать. Драко хотел проклясть его до беспамятства, топать ногами и спрашивать, как он посмел явиться на похороны после того, как позволил этому произойти. Но, в конце концов, Драко ничего не сказал. Вся энергия была высосана из него, до последней капли. Он просто стоял и наблюдал, глаза сухие, руки сжаты по бокам в попытке унять дрожь. Глаза его отца блестели, и Драко мысленно проклинал его всеми нецензурными словами на свете, потому что, если Драко не мог плакать, то и у него не было никакого права плакать. Никто этого не сделал. Всё, что касалось её смерти, было несправедливо, и он отказывается поддерживать эту несправедливость, закатывая истерику по этому поводу. После окончания церемонии, когда его отец и Северус ушли — ни один из них не настоял на том, чтобы Драко последовал за ними, — Драко долго сидел у надгробия. Настолько долго, что его конечности начали сводить судорогами, и даже дрожь прекратилась. Ему было интересно, что сказала бы мать, увидев его сидящим, скрестив ноги, в грязи, но быстро прогнал эту мысль. Перед уходом он положил один-единственный нарцисс на свежевскопанную землю перед надгробием. Драко откидывает голову на спинку сиденья, наконец, отрываясь от своего отражения, которое даже на него больше не похоже. Крэбб и Гойл набивают рты шоколадными лягушками и сахарными перьями. Обычно к этому времени Драко уже отправлялся на прогулку по поезду, а они тащились за ним по пятам, чтобы рассердить Поттера и его друзей.  Прямо сейчас одна только мысль о том, чтобы встать со своего места для чего-то другого, кроме как выйти из поезда, когда они доберутся до Хогвартса, заставляет его ещё больше сгорбиться на своём месте.    Блейз бросает на него ещё один взгляд, удивлëнный тем, что Драко превратился в сутулую глыбу тела, бездушную во всех смыслах этого слова. Это также является предупреждением, и Драко может ясно прочитать сообщение: «Слизеринцы не сутулятся, а Малфои тем более». Драко абсолютно всё равно. Он пристально смотрит на Блейза, призывая его высказать свои мысли, и темнокожий мальчик лишь на мгновение задерживает на Драко свой взгляд, прежде чем снова уткнуться в книгу.  — Драко? — Крэбб выкрикивает его имя с набитым ртом, засохшие пятна шоколада покрывают лицо мальчика, и будь это в любой другой день, Драко насмехался бы над ним.   Он смотрит на Крэбба, молча побуждая его продолжать, прежде чем вспоминает, что Крэбб и Гойл не могут уловить такие сигналы.  — Да? — Он пытается казаться небрежным, беззаботным. Как будто у него всё ещё есть мама, но его попытки оказываются тщетными, и голос Драко звучит слабым и напряжённым.  Крэбб и Гойл переглядываются, прежде чем Крэбб протягивает Драко шоколадную лягушку своей испачканной рукой.  Драко просто берет еë, а затем снова откидывается на спинку сиденья, его пальцы небрежно обхватывают шоколадную лягушку, а глаза медленно опускаются. Он слегка щëлкает себя по запястью. Он не может заснуть в поезде.  Блейз убирает книгу. — Почему бы нам самим не поискать тележку, Драко? Я хочу немного «Друбблс». Гойл роется в своей куче, пытаясь набить себе рот четырьмя сахарными палочками, но Блейз только приподнимает бровь и усмехается. — Нет, спасибо, — говорит он Гойлу и берет Драко за руку. Она намного теплее, сомкнутая вокруг его пальцев, и этого достаточно, чтобы заставить Драко подняться с места. — Мы скоро вернёмся, — небрежно комментирует Блейз и выходит из купе, волоча за собой Драко. Тот даже не сопротивляется.  Блейз не разговаривает с ним, когда они проходят мимо других студентов, толпящихся в тесном проходе. Некоторые из них бросают на Драко странные взгляды, внимательно разглядывая его, и за спинами слизеринцев раздаются приглушëнные разговоры, но Блейз идëт дальше, не обращая внимания на перешëптывания.  Наконец, они останавливаются перед туалетом поезда. Блейз выжидает, пока не станет менее людно, затем вталкивает Драко внутрь, быстро проскальзывая за ним и запирает за собой дверь.  — Если кто-нибудь заметил… — Драко не уверен, к чему он клонит. Если бы их кто-нибудь увидел… то что? Кого это волновало?  — Мне всё равно, — огрызается Блейз, скрестив руки на груди. — Я не знаю, что с тобой случилось, и не знаю, как долго это, — он указывает на Драко, и он поднимает брови, — продлится. Но ты должен взять себя в руки, Драко. Драко не отвечает ему, но смотрит через плечо другого мальчика, ловя своë лицо в зеркале, впервые почти за пять дней. Сегодня он едва облачился в свою мантию. У матери было бы такое же страдальческое выражение лица при виде его, настолько растрëпанного. — Ты меня слушаешь? — Отрывисто произносит Блейз, не замечая непроизвольной дрожи, которая пронзает Драко подобно удару молнии.  «Ты меня слушаешь?» — Гнилостное дыхание Беллы на его лице, обжигающее ноздри.  — Никогда больше не говори мне этих слов, — усилием воли выдавливает из себя Драко, всё ещё глядя на себя в зеркало. Его отражение смотрит в ответ, слабое, жалкое, бледное и дрожащее. Драко не узнает его… мальчика в отражении. Он хочет, чтобы он остался там, в зеркале, и перестал следовать за ним настоящим.  Блейз просто смотрит на него. — Ты привлекаешь к себе ненужное внимание. Тебе нужно собраться, пока никто другой не заметил, Драко. Ты меня слышишь? На кону твоя жизнь, не меньше, иначе ты бы себя так не вёл. Он кивает на раковину. — Умойся и приведи в порядок одежду. Тебе нужно вернуть прежнего Драко Малфоя, чтобы выжить, иначе ты не пройдëшь дальше общей гостиной. С этими словами Блейз поворачивается и выходит из маленькой уборной, тихо закрывая за собой дверь и оставляя обессиленного Драко в полном одиночестве. Он сидит на закрытом сиденье унитаза, чувствуя лёгкую тошноту. 

┈─── ϟ ───┈

Знакомый шум и суета платформы 9¾ 1 сентября были приятными после хаоса и неопределённости последних нескольких недель. Гарри позволил звукам сов, кошек и других животных, а также голосам прощающихся людей и мирским заклинаниям укрыть себя, как любимым одеялом.   Дом на площади Гриммо был в руинах во всех смыслах этого слова. Во время своего пребывания там Гарри видел всевозможных людей, наводняющих штаб-квартиру в любое время суток, некоторые лица были знакомы, а другие — нет, некоторые были серьёзно ранены — и тщательно скрывались от глаз Гарри — а другие просто напрягались при виде него. Как и говорил Рон, все они приступили к уборке комнат, чтобы сделать их хоть немного пригодными для жилья, в то время как Гермиона настояла на том, чтобы закончить их домашнюю работу, прежде чем дело дойдёт до зубрëжки за одну ночь. Это был год их СОВ, и она звучала слишком взвинченно. Это привело к тому, что она и Рон ругались как кошка с собакой… Честно говоря, Гарри хотелось, чтобы они просто поцеловались уже и покончили с этим, но он особо не вмешивался.  Гарри получил возможность провести некоторое время с настоящим Сириусом, что на удивление означало провести столько же времени с Ремусом, поскольку эти двое были неразлучны. Всякий раз, когда бывший профессор был в комнате, Сириус либо уже был с ним, либо отвлекался на его присутствие, стремясь начать новый разговор, или отпускал скабрëзную шутку, да и вообще делал что угодно, лишь бы не заниматься уборкой дома под надзором миссис Уизли, что привело к забавному диалогу между миссис Уизли и Сириусом во время уборки.  Не то чтобы Гарри сильно жаловался.  Сириус, хотя и не был таким забавным, как его воображаемый двойник, но он был заинтересован в Гарри гораздо больше, чем мальчик ожидал. Он втянул Гарри и Ремуса в несколько розыгрышей и обожал действовать миссис Уизли на нервы, к большому раздражению и веселью женщины одновременно. Гарри также нравилась компания Ремуса. Этот человек был постоянной спокойной силой, и довольно хорошо разбирался во многих вещах. Бывали дни, когда Гермиона плелась за мужчиной, как потерянный щенок, с учебником в руках, постоянно задавая множество вопросов, пока Ремус вежливо потворствовал ей и отвечал на всё, на что только мог.  Арджент больше не упоминался. А Гарри и остальным не разрешалось посещать собрания, к большому неудовольствию мальчика.  Этим утром Грюм, Шеклболт — грозный похититель Гарри — и Тонкс прибыли на нескольких машинах из Министерства, чтобы благополучно доставить Гарри на вокзал, событие, которое несказанно обрадовало мистера Уизли, да и Гарри тоже, когда он увидел, как отец семейства весело загоняет детей в машину, объясняя и рассказывая о каждой детали. Его неподдельного восторга и детского удивления было достаточно, чтобы Гарри вышел из уныния по поводу всего фиаско со «старостой факультета».  Рон и Гермиона стали старостами, ну и что? Гарри попытался заставить себя принять изменение с наименьшей долей зависти. Ну и что с того, что он был несчастен и подавлен всё лето? Это не было достаточно веской причиной для получения значка старосты. Кроме того, Рон заслужил некоторое признание.   Так что Гарри обнял их обоих и попытался казаться таким взволнованным, каким он и должен был себя чувствовать, широко улыбаясь на званом ужине, устроенном по этому случаю, хотя внутри он чувствовал себя увядшим и угрюмым. «Мои друзья заслужили это больше, чем кто-либо другой» — думает про себя Гарри. В своей игре он представляет их троих с одинаковыми значками, а Рона с ещё лучшей метлой, потому что, несмотря на то, что его новый «Чистомëт» был огромным улучшением, Гарри думал, что «Нимбус» сделал бы его ещё счастливее.  Когда они добираются до поезда, Рон и Гермиона не позволяют ему сесть одному и быстро отводят Гарри в купе к Джинни, где сидят Невилл и ещё одна девушка. Гарри берёт сундуки своих друзей и садится рядом с Невиллом, обмениваясь быстрым вежливым приветствием, когда Джинни представляет девушку из Когтеврана как Луну Лавгуд.  — Это редис? — Спрашивает Гарри, указывая на серьги девушки.  Луна медленно кивает. — Отгоняет мозгошмыгов. Гарри верит ей на слово, и позволяет остальным развлекаться, отвлекая его от очередного приступа угрюмости, к которому он, кажется, так склонен в последнее время.  Почти два часа спустя, когда небо окрашивается в цвета школьной мантии Гарри, а дождь барабанит по окнам, в купе врывается Рон, выглядящий совершенно измученным, а за ним следует Гермиона. — Мерлин, убей меня сейчас же, — стонет Рон и плюхается рядом с Гарри, безмолвно протягивая руку за сахарным пером в руке Гарри. Гарри криво ухмыляется ему. — Всë настолько плохо? — Хуже! — Прекрати, Рон, честное слово, — Гермиона закатывает глаза, беря Живоглота на руки, прежде чем устроиться рядом с Джинни. — Всë было не так уж и плохо, — объясняет она. — Мы просто сделали обход по поезду. — По всему поезду! — Возражает Рон с набитым ртом.  — Чего ещё ты ожидал, Рональд?  Тот беспомощно пожимает плечами. — Раздавать задержания, очевидно, штрафовать слизеринских мерзавцев. — Что-нибудь интересное произошло на собрании? — Нерешительно вмешивается Гарри.  — Ну, мы видели Малфоя, — начинает Рон. — Он выглядел чертовски ужасно.  Гарри не удивлён, что Малфой стал старостой, учитывая то, как он годами целовал задницу Снейпа. Что его действительно удивляет, так это то, что его внешний вид хоть сколько-нибудь соответствует слову «ужасно». Он не может себе представить, чтобы этот напыщенный придурок допустил того, что хотя бы одна прядь его дурацких светлых волос выбилась из причёски.  — Действительно? — Да, можно подумать, что кто-то умер или что-то в этом роде, — Рон выглядит довольным перспективой увидеть Малфоя, так низко павшим. У Гарри возникает нехорошее предчувствие по этому поводу, но он ничего не говорит. Гермиона бросает на Рона раздражённый взгляд: — Тебе не следовало так говорить, Рон. — Да, неважно. Может быть, Беллатрикс добралась до него, нанесла ему небольшой «семейный визит», — Рон произносит имя тëмной волшебницы так же, как кто-то произносит «бугимен».  — Рон! Но Гарри не слушает, как Гермиона ругает его, и, когда его разум догоняет то, что сказал Рон, он спрашивает: — Беллатрикс? Зачем ей навещать его? — Это звучит неправильно, думает он. Единственная Беллатрикс, о которой Гарри знает, — это Беллатрикс Лестрейндж, отбывающая срок в Азкабане вместе со своим мужем.  — Она тётя Малфоя, понимаешь? Не говори об этом Сириусу, но у них в семье есть кое-что…  — Рон! — Возможно, у них врождëнное безумие! Это всё, что я хочу сказать, Гермиона, успокойся!    Гарри не интересует, что происходит в чьей-либо семье. На данный момент у него есть гораздо более важные проблемы. — Разве она не в Азкабане? — Гарри опирается на край своего сиденья, его мысли путаются, а сердце громко бьётся в груди. «Этого не может быть» — думает Гарри. Это не может быть то, о чём он думает.  — Нет, — вмешивается Невилл, его голос слегка дрожит. Гарри поворачивается к нему, замечая, как юноша побледнел. Он вспоминает, что Дамблдор сказал ему, кажется, целую жизнь назад, о родителях Невилла и о том, как они сошли с ума под воздействием волшебной палочки Беллатрикс Лестрейндж.  — Что ты имеешь в виду под «нет»? — Спрашивает он Невилла, возможно, резче, чем хотел. — Гарри, — медленно начинает Гермиона, хмуря брови, — побег из Азкабана? Она была включена в список беглецов, — увидев непонимающий взгляд Гарри, её глаза расширились. — Как ты мог не знать? Большинство из них были Пожирателями Смерти. Включая Беллатрикс и её мужа. Время для Гарри останавливается, по крайней мере, так он себе это представляет, у него перехватывает дыхание, а глаза медленно расширяются. Он не обращает внимания на окликающих его друзей.  — Ты в порядке, Гарри? — Спрашивает Джинни, но он её не слушает. Беллатрикс была свободна. Это само по себе достаточно шокирующе. Беллатрикс свободна, и это значит… Его сон снова и снова начинает прокручиваться в его голове: кровь миссис Малфой, разбрызганная по тёмному мраморному полу, лицо Малфоя и его крики, полные ужаса и отчаяния. — Когда? — Хрипло спрашивает Гарри. — Об этом писали в «Ежедневном пророке» около двух месяцев назад, как ты мог не знать? Ты получал «Ежедневный пророк», верно? — Рон смотрит на него. Гарри морщится. — Нет, я… я отменил подписку, — бормочет он, и в его груди растёт мучительное чувство страха. — О, ну, бóльшую часть времени они печатали чушь. — Почему мы никогда не говорили об этом? Гермиона пожимает плечами. — Ты никогда не спрашивал. Он борется с мрачным выражением лица, прежде чем его мысли переключаются на более насущные вопросы. — Были ли, — он сглатывает, почти боясь ответа, — были ли какие-нибудь... э-э... жертвы? — Лицо миссис Малфой мелькает у него перед глазами. — Из-за Беллатрикс? В чистокровных семьях.   Рон хмуро смотрит на него. — Почему в чистокровных семьях должны быть жертвы? — Он кажется озадаченным. — Это всё, о чём они говорят, не так ли? Чистота крови и всё такое дерьмо? Их задницы в большей безопасности, чем наши. И, если ты имеешь в виду «предателей крови», — он делает преувеличенные воздушные кавычки, — то нет. Их не было. Что касается самих предателей крови, то их не так уж и много. — О, — Гарри не знает, что и думать.  — Безусловно, если бы они были, мы бы знали, — рассуждает Гермиона. — Вероятно, это было бы на первой полосе «Ежедневного пророка». Они чистокровные, дерзкие и важные и, очевидно, выше других, — она откидывается назад, рассеянно поглаживая Живоглота, который мурлычет у неё на коленях. — В отличие от маленьких колонок где-нибудь в конце газеты, которые получают маглорожденные или полукровки, потерявшие свои жизни в результате нападений Пожирателей Смерти. — В её голосе слышна горечь и злость.  — Высокомерные и заносчивые задницы, — Рон закатывает глаза. Гарри понимает чувства Гермионы, и она права. Жертвы и пропавшие без вести почти не упоминаются в «Ежедневном пророке» в наши дни. Он чувствует вспышку гнева из-за отказа Министерства признать возвращение Волдеморта.  — Верно, — бормочет Гарри. Он хочет посмеяться над собой или ударить себя. Конечно, это был всего лишь сон. Он не должен был сомневаться в этом. О чём он думал? Что теперь он может видеть то, что происходит за много миль? Идея звучит бредово.  Но он не может полностью изгнать маленькое щупальце сомнения, которое закралось в его разум и гноится. Что, если Беллатрикс Лестрейндж действительно убила свою сестру на глазах еë сына и мужа? Что, если это действительно произошло, а Гарри был единственным свидетелем?  Что, если?