До рассвета

— Это поставь в шкаф, — указывает Ремус, не отрывая взгляда от тарелок, имея в виду только что высушенные стаканы в руках Сириуса. Он всегда предпочитал выполнять работу по дому магловским способом, когда мог. Так делала его мать, и Ремус должен был признать… повторяющиеся движения успокаивают. Они занимают его мысли, не будучи навязчивыми. — Нет, — отвечает Сириус кислым голосом.  — Нет? — Ремус приподнимает бровь, наконец взглянув на своего лучшего друга, который смотрит на него слегка недовольно. Они одни на кухне, все дети наверху, а чета Уизли занимает гостиную на первом этаже. — Они не хранятся в шкафах? — Конечно, он знает, что это не та причина, по которой Сириус такой несговорчивый.  — Ты ведёшь себя как идиот, Лунатик, — обвиняет он, и Ремус тут же возвращается к многочисленным тарелкам, оставшимся после ужина. Он боролся за них зубами и когтями, и в конце концов, ему удалось прогнать Молли Уизли на короткий перерыв. Он нуждался в этом. Ему нужно чувствовать себя полезным. Полнолуние слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Боль уже поселилась глубоко в его костях.  — Я не веду себя как идиот, — спокойно произносит он, не обращая внимания на фырканье Бродяги. — Я мою посуду, а ты обещал помочь. Так что, либо перестань издеваться над столовыми приборами, либо помоги мне закончить с этим, чтобы мы могли пойти спать. — Ему так отчаянно нужен сон. Ремус уверен, что если ему представится шанс, он упадёт замертво прямо там, с тарелкой в руках.  — Ты не можешь провести ночь в одиночестве, — настаивает Сириус, с оглушительным звоном ставя стакан, который он держал в руках, обратно на стол, заставляя Ремуса мягко посмотреть на него. — Я делаю это каждую ночь, и не понимаю, почему именно сегодня у меня могут возникнуть какие-то проблемы. Сириус действительно рычит. — Прекрати! Перестань притворяться, что не понимаешь, о чём я говорю! — Его голос начинает повышаться. — Потому что ты всё прекрасно понимаешь. Глупость тебе не к лицу, Лунатик.  Ремус моет покрытые пеной руки под проточной водой и тянется за очередной тарелкой. — Напротив, мне сказали, что это очень мне идёт. — Ты пошëл за моей спиной к Дамблдору. — Сириус указывает на него пальцем. — Ты пошёл к нему и умолял его позволить тебе провести полнолуние где угодно, только не здесь, прекрасно понимая, что я не смогу пойти с тобой! Ты ведёшь себя как идиот! — Я справлялся сам двенадцать лет, Сириус. Я не, — «нуждаюсь в тебе», — так Ремус собирался закончить предложение, прежде чем остановил себя, морщась, потому что ему вообще не следовало этого говорить. Даже невысказанные слова, кажется, висят между ними тяжёлым грузом. Сириус корил бы себя за эти двенадцать лет, чувствуя вину за то, что так безрассудно преследовал Хвоста, за то, что бросил Ремуса и его крестника, за то, что попал в тюрьму. Они так долго избегали разговоров на эту тему, и хотя какая-то часть Ремуса знает, насколько это нездорóво, он пытается понять, как далеко они могут зайти, не говоря… обо всём этом.  Теперь он смотрит на него и видит, что выражение лица Сириуса по-прежнему решительное и раздражённое. Он догадывается, что разговора уже не избежать.  — Но тебе больше не нужно справляться с этим самому, больше нет, — Сириус подходит ближе, в его голосе появляются нотки отчаяния, — разве ты не понимаешь, насколько это было бы проще? Почему ты так стремишься к страданиям? — Это не так, — возражает Ремус, украдкой бросая взгляд через плечо своего друга. Он действительно не хочет, чтобы Молли и Артур услышали их. — Северус был так любезен, что предоставил мне… — Не эти страдания! Наконец Ремус кладёт тарелку, которую держит в руках, и полностью поворачивается лицом к Сириусу. Он ничего не говорит, просто смотрит на него, призывая продолжить. Ему хочется наложить заглушающее заклинание, но он опасается, что это встревожит других. Ремус пристально смотрит на Сириуса и молча умоляет его не раздувать из этого полномасштабный спор.  — Просто… — запинается Сириус, наконец дрогнув под взглядом Ремуса. — Проходить через всё это в одиночку, как раньше, это… Тебе приходилось делать это в течение последних двенадцати лет, как раньше. До нас. До меня и... Джеймса. Я знаю, что это моя вина, так что, пожалуйста, позволь мне помочь. Слова висят между ними, неловкие и полные напряжения. Ремус, понимая, что ведёт себя мелочно, сжимает руки в кулаки и позволяет себе погрузиться в благонамеренную, хотя и плохо сформулированную речь Сириуса. — О, так ты делаешь это из чувства вины? — В его словах нет жара. Ремус всегда хладнокровен и собран, когда злится, особенно когда он в ярости.  Сириус мгновенно взрывается, его руки поднимаются, чтобы в отчаянии вцепиться в волосы. — Нет, тьфу! Ты всегда так делаешь! Это, это… Ремус вмешивается. — Что?  — Ты уклоняешься! На меня это больше не действует! Я вижу тебя насквозь, Лунатик. Глаза Ремуса сужаются. Вода всё ещё течёт позади них, и теперь он уверен, что не только Молли и Артур, но и любые другие посторонние уши могут быть посвящены в этот спор. Сириус — шумный человек. Мерлин упаси встретиться с ним, когда он зол.  — Ты просто скучаешь по товарищу по играм, — обвиняюще и злобно говорит Ремус, хотя и не всерьёз. На самом деле он не может, он просто не может думать о том, чтобы провести хоть секунду со своим лучшим другом в обличии Бродяги. Уже нет. Волк жаждал друга, пса, годами, месяц за месяцем, хотя Ремус терпеливо говорил себе: «Он ушёл, прекрати это, он ушёл, и ты это знаешь».  Тем не менее волк упорствовал каждый божий месяц и разочаровывался раз за разом, каждый божий месяц. Ремус устал.  — Я не скучаю по «товарищу по играм». Я скучаю по своему лучшему другу. — Голос Сириуса по-прежнему громче обычного, и Ремус внутренне съëживается. Он ненавидит устраивать сцены.  — Я разговаривал с Альбусом, и мы оба пришли к одному и тому же выводу. — Ремус гордится отсутствием дрожи в своём голосе. — Я не могу провести полнолуние в штаб-квартире. Это слишком опасно. — Тогда почему, когда я разговаривал с Альбусом, он сказал… — Потому что ты избалованный ребёнок, — Ремус ненавидит себя за эти слова. — И вот как ты задабриваешь ребёнка, Сириус. Ты даёшь ему то, чего он хочет, пока кто-то не сможет с ним разобраться, — он делает глубокий, судорожный вдох. — Я и есть этот «кто-то». — Ты снова делаешь это! — И это работает! — Ремус, наконец, кричит в ответ. Что ж… в любом случае, это его эквивалент крика. Для него это больше похоже на урчание, на волка, выпускающего пар. Ремус ненавидит, когда он агрессивен. Он терпеть не может, когда Сириус вот так давит на него.  — Почему бы тебе просто блядь не признать, что ты винишь меня?! Просто сделай это, чëрт возьми, чтобы мы могли покончить с этим, и я мог бы вернуть тебя снова! И тебе не придётся прикидываться идиотом! Ремус на мгновение замирает. — Сириус, — вздыхает он, и его раздражение улетучивается в одно мгновение, уступая место истощению. — Это не так, — бормочет он. Он не может продолжать в том же духе, позволяя Сириусу думать, что причина в этом.  — Ясно? — Он сглатывает. — Это была не только твоя вина. — Этот разговор давно назрел. Ремус это знает. — Ты не должен винить себя. Джеймс был нашим лучшим другом, мы оба были опустошены. За пределами опустошения. Жизнь Ремуса вообще не была похожа на жизнь после… инцидента. До сих пор не похожа. — Не ты был тем, кто взорвался дикими криками о кровавом убийстве, а затем был обвинён в бойне, — голос Сириуса звучит так мрачно, что Ремус стягивает перчатки и делает шаг к нему ещё ближе. Он не осознаëт своих действий, пока не подходит слишком близко, пока не берёт руки Сириуса в свои. — Это был просто праведный гнев. Все это чувствовали, но ты больше, чем кто-либо другой. И ты действовал в соответствии с этим. Не твоя вина, что всё пошло не так. — Ремус почти шепчет. — И это разрушило твою жизнь. И жизнь Гарри. — Сириус крепче сжимает руки Ремуса. Они оба всё ещё злы, может быть, уже не друг на друга, но они всё ещё злы.  — Гарри, вероятно, по-прежнему в большей безопасности со своими родственниками-маглами, — Ремусу не нравится говорить Сириусу горькую правду, в которую он сам с трудом верит. — Защита крови намного сильнее, чем всё, что мы могли бы предоставить.  — Ему не нужна была бы эта защита, если бы я просто не настоял на том, чтобы Хвост стал Хранителем тайны, — что-то ломается в голосе Бродяги, и боль в костях Ремуса становится сильнее. — Джеймс был бы здесь. Он и Лили всё уладили бы. — Бродяга, — выдыхает Ремус низким и болезненным голосом, — никто, никто не знал, что Хвост — Пожиратель Смерти. Даже Джеймс не смог бы это исправить. Некоторые вещи зависят только от судьбы… Например, Хвост… И пророчество. Некоторым событиям просто суждено произойти. Ремус видит, как Сириус стискивает зубы, видит, как эмоции в его глазах сменяются от горя к гневу. — Пророчество, — выплëвывает он, — о младенце, которое извергла из себя пьяная шарлатанка! Это обрекло его на смерть с момента его рождения, и даже не факт, что он преуспеет в том, что ему «суждено» сделать. Сын Лили и Джеймса… Ремус, он всего лишь мальчик. — Так работают пророчества, возможности вместо абсолютов, — произносит Ремус, хотя и разделяет гнев Сириуса. — Он сильный, Сириус. Сильнее, чем ты думаешь. — Я знаю. Но я смотрю на него, и всё, что я вижу, это ребёнок, которого я держал на руках, которого я нянчил с тобой, которого Джеймс и Лили обожали больше всего на свете… Это тот самый мальчик. И я продолжаю спрашивать себя, почему он? Это мог быть ребёнок любого другого, почему именно Джейми? — Мы не в праве решать свою судьбу, Бродяга. Мы ничего не можем сделать, кроме как помочь ему, — а затем, вопреки здравому смыслу, он заключает Сириуса в свои объятия. Сириус кажется таким маленьким в его руках, хотя он выше Ремуса. Такие моменты снова и снова напоминают Ремусу о том, через что именно прошёл Сириус в Азкабане: двенадцать лет с этими ужасными существами, и только мысль о мести поддерживала его жизнь.   — Мы со всем справимся, — обещает он Сириусу, как и себе. — Мы вытащим Гарри из этого живым. Мы в долгу перед Джеймсом, Лили и самим Гарри. — Я снова поговорю с Дамблдором, — хрипит Сириус, когда они, наконец, отстраняются друг от друга. — Ты больше никогда не проведëшь полнолуние в одиночестве. На этот раз Ремус не спорит.  

 ┈─── ϟ ───┈

  Розье поражён тем, как их плебейская, утомительная нормальность до сих пор не стёрла маглов с лица земли. Он удивляется их существованию так же, как удивляется муравью, ползущему под его ботинком, который даже не подозревает, как близко таится опасность, предзнаменование смерти и нить судьбы. Он поражается тому, какие они мелкие и незначительные, живут своей убогой жизнью в одинаковых домиках, ездят на своих маленьких транспортных средствах... Ничего не подозревающие и ничтожные. И всё вокруг них жалкое, на самом деле.  Это не значит, что он считает, что все волшебники выше этих извивающихся созданий. Среди ему подобных наверняка найдётся несколько паразитов, и Долохов один из них. Как он визжал, словно поросёнок, под палочкой Тëмного Лорда, дрожа и вопя на полу, моля о пощаде, умоляя об искуплении после того, как его собственная некомпетентность привела его к ногам их Повелителя.  Розье страстно ненавидит таких людей. Жалкие, заурядные отбросы, которые ошибочно были благословлены магией. Предатели крови, грязнокровки. Это вызывает у него отвращение, и Эван уверен, что его Господин разделяет и эту разновидность отвращения. Слабость перед лицом предлагаемой силы — наглость. И такие люди, как Долохов, хуже магглов, из-за такого злоупотребления магией. Он издаёт ещё один тяжёлый вздох, игнорируя лёгкую судорогу в спине и ощущение онемения, которое медленно распространяется по ногам. Эван стоит на одном и том же месте уже несколько часов. Он не знает, сколько именно, да ему это и не нужно. Его работа не требует, чтобы он обращал внимание на время или на свои телесные недомогания. Его миссия требует решительной преданности и пары зорких глаз. Розье благословлëн и тем, и другим.  Женщина-магла, к которой его приставили — абсолютный космический кошмар, Эван даже не уверен, что такая женщина действительно может существовать в каких-либо сферах реальности, и всё же, вот он здесь, наблюдает, как она яростно протирает оконное стекло тряпкой с невыносимым выражением лица. Столько отвратительных черт и частичек личности... Всё сшито вместе, чтобы сделать это пустой тратой пространства. С какой целью? Он почти предпочëл бы снова наблюдать за пытками Долохова.  «Простите, мой Лорд! Я сожалею! Помилуйте… Умоляю, помилуйте! — Взмолился он, как будто заслужил хотя бы унцию этого. — Ты смеешь просить у меня пощады? — Голос Тёмного Лорда был холоден, полон резкости и жестокости, демонстрируя его неудовольствие так, что даже Долохов не мог спутать его ни с чем другим. — Нет! Нет! Я всего лишь Ваш верный слуга!  — Тишина! Круцио! — Часть Розье почувствовала удовлетворение, увидев, что Антонина поставили на своё место.  — М-мой Лорд. — Долохов всхлипывал и рыдал на земле, и Розье почувствовал, как его рот скривился от отвращения. — Я дал тебе одно задание, Долохов, — протянул Тёмный Лорд, — и ты меня подвёл. Какая для меня польза от тебя, если я не могу доверить тебе даже одно простое задание? — Информация! — Заорал Долохов. — У меня есть информация, мой Лорд! Шеклболт следил за пацаном! Я уже говорил об этом! Он преследовал Поттера по пятам, схватив мальчишку прямо перед тем, как дементор успел закончить работу! — Розье. — Мой Лорд, — лицо Эвана за ​​маской было непроницаемым. — О чём он там бормочет?  — Похоже, что Орден Феникса вербует высокопоставленных авроров. Шеклболт — один из их новых членов. Кажется, что они постоянно охраняют мальчишку. — Как нора, кишащая крысами, защищающими своих детёнышей. Пешки Дамблдора, казалось, были повсюду. — И тебя не поставили в известность об этом раньше? — Розье готов признать, что, то, как Тёмный Лорд водит пальцами по своей волшебной палочке, звуча так же спокойно, как всегда, вызвало у него дрожь ужаса. — Наш человек заявляет о своëм невежестве, — Эван заставляет себя сохранять спокойствие. Дисциплина была его спасением. — Мой Лорд, он говорит, что не знал, что Поттер находится под наблюдением.  Глаза его Господина сузились. — И ты сообщил ему о моём неудовольствии, Эван? — Его голос был таким низким, что напоминал злобное шипение. — Конечно, мой Лорд. — Эван лично пытал маленького ублюдка. — Он усвоил урок. Подобное больше не повторится. — Хорошо. — Ещё один взмах палочкой. — Убери это жалкое создание с глаз моих. — Приказал Тёмный Лорд Пожирателю Смерти в маске, насмешливо глядя сверху вниз на рыдающего Долохова. Все оставшиеся Пожиратели Смерти начали шевелиться. Трое оторвали Антонина от мраморного пола, Малфой и Снейп сразу же ушли после поклона, оставив только его и Беллу наедине с Повелителем. — Розье, останься. — Мой Лорд, — Белла была единственной, кто осмелился возразить.  Глаза Тёмного Лорда предостерегающе сверкнули. — Белла, оставь нас, — сказал он, сузив глаза, пока Белла не присела в реверансе, а затем повернулась, чтобы уйти. После того как двойные двери со щелчком закрылись, его Господин кивнул Розье, призывая Эвана опуститься перед ним на колени.  — Я увидел в голове Долохова кое-какую интересную информацию, — начал он, как только Эван поднял взгляд. — Могу ли я поинтересоваться…  — Не можешь, — нетерпеливо оборвал его Тëмный Лорд. — Планы немного изменились. У меня есть задание, специально для тебя, Эван. — Для меня это большая честь, мой Лорд... — Нет, — прошипел он, не впечатлённый. — Это твой собственный вид наказания. Однако ты должен понимать, что неудача дорого тебе обойдётся. Розье ухмыляется. Как будто он мог когда-нибудь потерпеть неудачу. — Конечно, мой Лорд.  — Я не позволю тебе пережить ещё одну подобную неудачу, ошибка Долохова была такой же твоей ответственностью, как и его. Губы Розье сами по себе скривились. — Да, мой Лорд, я унижен вашей милостью. — Так и должно быть...» Миссия была идеальным наказанием, и теперь Розье знает, почему. Это скука, крайняя скука и отвращение, которые отталкивают его — стоять, как вкопанный, на одном месте часами, без каких-либо действий, без заклинаний и без дуэлей — просто стоять и наблюдать, дотошно. Эвану хочется выколоть себе глазные яблоки, чтобы сварить их в лужах расплавленного серебра.  Тем не менее он отмечает каждую маленькую деталь, каждое незначительное движение. Он способный человек. Он знает, как хорошо напрячься, чтобы добиться успеха. Он должен выжить.  Поэтому он наблюдает и учится каждый день.  Наконец-то, через месяц после начала его миссии, после того, что кажется вечностью и ленивой чередой дней, проходящих мимо, благословенно наступает нужный момент. Наконец-то.  К крыльцу подъезжает красная магловская машина, и тучный, напыщенный мужчина с трудом вылезает из неё, напоминая Эвану извивающегося на листе флоббер-червя, слабого и жалкого. Мужчина спешит в дом только для того, чтобы выйти оттуда с мальчишкой-китом и отвратительной женщиной. Все трое в головокружительной спешке садятся в машину.  Через некоторое время со знанием всего, что ему нужно, Эван со вздохом облегчения касается своей Метки и трансгрессирует к своему Господину, и падает на колени перед ним, склоняя голову.  — Пора, мой Лорд, — почти напевает Эван от собственного волнения. — Пора. Губы Тёмного Лорда кривятся в безжалостной ухмылке.