До рассвета

Всю свою жизнь Гарри чувствовал себя так, словно он стоит на краю крыши, откуда открывается вид на всю его жизнь. Он просто смотрит вниз на проходящую толпу, чувствуя, как сильный ветер треплет его волосы, слышит шум, хотя он и не является частью этой жизни. Он просто медленно приближается к выступу. Год за годом, год за годом. Крыша Гарри — это источник комфорта, нечто стабильное, что-то, что не сдвинется с места, если он сам того не пожелает. Крыша остаëтся, и он тоже. Его дыхание и свист ветра — единственные звуки в его ушах, а биение его сердца — единственное ощущение в груди. Его руки вытянуты по бокам, но не для того, чтобы имитировать полëт, а для того, чтобы позволить ветру поглотить его, утешить, когда он смотрит вниз и оплакивает то, что он никогда не спустится по бесчисленным лестницам и не присоединится к другим людям, нормальным людям, которые не раскачиваются на краю здания, или, наоборот, для того, чтобы броситься с уступа, закрыть глаза и просто ждать, пока его не настигнет конец. Вся жизнь Гарри была на краю. Когда он выходит из туалета Миртл, частично опираясь на стены для поддержки, Гарри чувствует, как будто его столкнули с выступа этой крыши, потому что всего несколько минут назад он проснулся от того, что Драко Малфой толкнул его в плечо, и глядя прямо в глаза, потребовал рассказать ему, кто вырезал слова на руке Гарри. Люди так не поступают. Рон и Гермиона… совсем другое дело. Они не на крыше вместе с ним. Они всего лишь в агонии его игры, где у него нет никакой крыши, и он нормальный. Они дают Гарри его границы. Они дают ему дом. Они оставляют его в покое, когда ему кажется, что одиночество ему нужнее, чем компания. Покрытая шрамами рука Гарри лежит рядом с ним на крыше, что-то, что нужно держать подальше от глаз, нечто, о чëм следует забыть после того, как пройдёт турбулентность… что-то, что ветер может в конце концов унести и от Гарри. Драко Малфой не должен быть с ним на крыше. Гарри не думает, что блондин был там, не в буквальном смысле этого слова, потому что в его голове не было ничего, кроме него и крыши в небе. Но он что-то почувствовал, и это что-то толкало его наружу, с уступа в воздух. Драко Малфой, школьный хулиган, разорвал для него мантию, перевязал ему руку, остановил кровотечение, манипулировал Гарри, чтобы он рассказал слизеринцу, кто сотворил невообразимое с рукой Гарри… а затем предложил ему помощь. Люди так не поступают. Именно по этой причине Гарри ничего не рассказал своим друзьям, как только вышел из кабинета Амбридж в тот первый день, по той же причине, по которой он никогда никому не рассказывал. Некоторые вещи хранятся там, на крыше, вместе с Гарри. Другие — нет. Гарри беспокоит то, что Драко Малфой посвящён в секрет на крыше. Он подходит к движущейся лестнице и ждëт, глядя на свою руку, не перевязанную, но чистую, не кровоточащую, а просто… руку. Только когда он пробирается сквозь портрет Полной Дамы, Гарри, наконец, осмеливается снять напряжение с плеч и сбросить мантию-невидимку. Он окидывает взглядом общую комнату, которая предсказуемо пуста, если не считать Рона и Гермионы, дремлющих перед камином, прижавшись друг к другу. Гарри двигается и встаëт перед ними, глядя на спящие фигуры тяжëлыми глазами и затаив дыхание. Они, должно быть, ждали его. В его игре Рону и Гермионе не нужно засиживаться почти до полуночи на диване из-за него. И они бы уже встречались. Гарри нужно что-то сделать с этим. Когда-нибудь. Гарри медленно тянется к руке Гермионы, но останавливается в самый последний момент. Они будут расспрашивать его за то, что он так поздно пришëл, они увидят шрамы на его руке, которую он ещё не успел зачаровать, а потом потащат в кабинет Макгонагалл, как непослушного ребёнка, чтобы пожаловаться на Амбридж. Гарри хмурится. Он не может просто позволить своим друзьям спать на этом диване ради него. А потом врать им. Это несправедливо по отношению к ним. Рука Гарри уже вытаскивает палочку, и он быстро бормочет себе под нос заклинание, зачаровывая ладонь, делая её гладкой, какой она была раньше. Затем он смотрит на настольные часы и закатывает глаза, прежде чем перевести их на несколько часов назад. — Гарри? — Бормочет Гермиона, когда Гарри трясет её за руку. — Что… — Вы, ребята, уснули на диване, — объясняет Гарри, толкая Рона, который сильно храпит, откинув голову на спинку дивана. Рон вздрагивает и просыпается, пока Гермиона проводит рукой по своим волосам, морщась и разминая затëкшие мышцы. — Мы ждали тебя, — сообщает она, наблюдая, как Рон моргает, открывает глаза и зевает. — Который сейчас час? — Половина одиннадцатого, — Гарри надеется, что его ответ прозвучал достаточно ровно, чтобы у них не возникло соблазна самим проверить время. Глаза Гермионы сужаются, и она в замешательстве оглядывает затемнённую комнату. — Но… но, — она переглядывается с Роном. — Общая комната пуста. — Первый матч по квиддичу состоится завтра. Я думаю, всем нужно хорошенько выспаться за ночь. Рон согласно мычит, но Гермиона продолжает смотреть на Гарри. — Гарри, что происходит? Гарри какое-то время смотрит на неё, потом на Рона, который начинает понимать, нахмурив брови. Рон переводит взгляд с часов на Гарри, а затем обратно. Они оба знают, что пробы по квиддичу состоятся на следующей неделе. — Гарри? Гарри понимает, как глупо было с его стороны возиться с часами. Он не пытается одурачить детей, в конце концов. Конечно, его друзья бы поняли, что что-то не так. Он отвратительный лжец. Даже часы, кажется, насмехаются над ним. — Я очень устал, — бормочет Гарри. Он хочет снова пойти на свою крышу, отстранëнный, беззаботный. Гарри жаждет наблюдать сверху, а не застрять в середине этого предположительно беспорядочного разговора. — Я иду спать. Вам тоже пора. Не засыпайте здесь. — Гарри, какого чёрта, — восклицает Рон, когда Гарри пытается протиснуться мимо него. — Дружище… Гарри пытается отступить от них, с тоской глядя на лестницу, ведущую в спальню, но Гермиона загораживает ему обзор. — Где ты был, Гарри? В жизни Гарри бывают моменты, когда его голова похожа на раскалëнный котёл, пенящийся и свистящий, когда туда вливается одна каша за другой. Он отчаянно хочет избежать порции Гермионы, чтобы котёл не взорвался. Гарри просто хочет, чтобы сегодняшний день закончился. — Оставь это, Гермиона. Гермиона, что очень характерно, не отступает и воспринимает настороженность Гарри как сигнал к тому, чтобы продолжить своё страстное изложение предстоящего спора. Гарри слишком хорошо знает, как всё должно пройти. — Ты ведëшь себя странно с самого начала семестра, — начинает Гермиона. — Не думай, что я не заметила. Ты пропускаешь приёмы пищи, тайком приходишь и уходишь в неурочные часы, мы не могли найти тебя после задержания Амбридж в течение как минимум часа, а потом ты утверждаешь, что был на кухне… — Гарри хочет спать. Он так устал, а в голове у него всë идёт кру́гом, и даже само воображение этой сцены вызывает у него такое невероятное головокружение, что желание упасть и заснуть на месте становится неизбежным. Бóльшую часть его кружащихся мыслей занимают Малфой и Амбридж. А остальное его внимание приковано к его всё ещё пульсирующей руке. — Я пропустил ужин, — устало оправдывается он. Кухня? Вот о чём они говорят. —… пока ты уплетал бутерброд с индейкой! Что происходит?! — Гарри знает, что Гермиона заботится о нём и Рон тоже. Они показывали это снова и снова. Но иногда кажется, что они силой пытаются проникнуть на его крышу, а Гарри не хочет пускать их. Никого, на самом деле. С каждым годом становится всё труднее удерживать людей снаружи, не прищемив никому пальцы. Пальцы, о которых идёт речь, в данный момент кажутся очень сумасшедшими. Гермиона много разглагольствует, когда злится. Гарри считает, что из неё получился бы потрясающий оратор, если она приложит к этому все усилия. Гермиона продолжает высказываться ещё какое-то время, и Гарри немного отключается, переводя взгляд на небольшую дыру в диванной подушке, прямо над плечом рычащего льва. — «Раненый в бою», — с отстранëнным весельем думает Гарри. Когда он уставший, всё всегда кажется немного тусклым, как приглушëнный мерцающий свет. Раненый подушечный лев. Гарри задаëтся вопросом, с кем он сражался. Вероятно, скопище второкурсников, у которых слишком много свободного времени. Возможно, был бой подушками. Голос Рона проникает в мысли Гарри, отрезвляя его. — Гермиона, — предупреждающе произносит Рон. Он бросает на Гарри взгляд, которым иногда одаривает Гарри, когда замечает, что глаза Гарри остекленели. Как будто его друг точно знает, что именно Гарри находит более интересным, чем происходящее в реальном мире, и как будто он хочет быть там, в голове Гарри, вместе с ним. Гермиона поворачивается и сосредоточенно смотрит на Гарри, прежде чем повернуться лицом к Рону. — Нет, Рон, — она качает головой. — Я знаю, ты сказал, что нам нужно быть с ним помягче из-за… — Из-за чего? — Гарри перебивает её, и Рон заметно бледнеет. Глаза Гарри сужаются. Этот разговор официально ступает на тёмную территорию мутных вод «мне это не понравится». Не то чтобы мутные водоëмы были привлекательны сами по себе. Может, для лягушек. Или русалок? Гарри качает головой, прежде чем этот ход мыслей отвлечëт его от перебранки. Это важно. Он должен быть внимателен. Они разговаривали друг с другом за его спиной. Беспокоились о нём. Гарри нужно знать почему. — Ничего. Ничего такого, — откашливается Рон, возясь с передней частью своего свитера. Взгляд Гарри устремляется на Гермиону, которая выглядит ещё более расстроенной и обеспокоенной. Забота согревает Гарри, но его конечности тяжелеют, и он уверен, что снова потеряет сознание… Что-то о лягушках… или о Роне и Гермионе. Да, они ругаются. — Из-за чего? — Переспрашивает Гарри с лёгким намёком на раздражение. Он очень не любит повторяться. — Из-за Седрика, — наконец признаëтся Гермиона, несмотря на гневный стон Рона. — Гермиона! — Воет Рон, сверля её взглядом. Гарри заметил, что он часто так делает. Рон самый выразительный из них троих. Седрик. Гарри позволяет имени проникнуть в его мысли, вяло болтаться на дне его сознания, гноиться, прежде чем он осмеливается дать ему произвести обычный эффект. Седрик. Мёртвый Седрик. Живой корчащийся Седрик. Седрик с женским голосом. — Седрик. — Гарри говорит ровным голосом, но сжимает повреждëнную руку, позволяя боли пронзить запястье. Боль — это хорошо. Боль предсказуема. Это единственное, к чему тело никогда не привыкает. Оно забывает. Гарри больше всего нравится напоминать своему забывчивому телу о боли, показывать ему, как это делается, показывать, как приспосабливаться. В конце концов, адаптация — это первое правило выживания. — Гарри, дружище, мы все устали, давай просто… — Гарри видит, как Рон пытается возместить ущерб, но внимание Гарри уже привлечено. Итак, они говорят о нём за его спиной. О Седрике. Или не о нём. Он мёртв, скорее всего из-за Гарри, что не сильно улучшает ситуацию. Гермиона видит выражение лица Гарри, и смягчается. — Рон думает… что на тебя повлияла смерть Седрика, — говорит она. — И… и то, что произошло на кладбище. И я согласна с ним, но… но это просто смешно! Мы твои лучшие друзья, и мы беспокоимся о тебе! — Я не… Седрик не имеет к этому никакого отношения. — Гарри осознаёт, что бормочет. Только сейчас он понимает, каким идиотом он был в последнее время. Конечно, смерть Седрика стала бы их первым выводом. Разумеется, они думают, что Гарри застрял в неопределëнном, шатком и подвешенном состоянии вины и горя, что не является ложью. Не совсем. Учитывая все обстоятельства, будь у Гарри нормальное мышление, он бы понял это давным-давно. Конечно, на площади Гриммо было слишком многолюдно. Рон и Гермиона тряслись при мысли о том, чтобы противостоять Гарри. Гарри совершенно уверен, что Рону неизвестно о кошмарах, по крайней мере, до тех пор, пока Гарри может накладывать заглушающие чары на свою кровать вместо того, чтобы кусать свои руки, создавая подобие тишины. Следовательно, их беспокойство по поводу Седрика должно быть, чисто гипотетическое, просто вещь, с которой они должны логически разобраться. — Гарри, — осторожно начинает Рон, словно опасаясь, что Гарри вот-вот взорвётся. Всë возможно. Гарри не уверен. — Мы делили комнату в течение месяца, и… Я знаю, что тебе, вероятно, снятся кошмары. Бля. Неужели Рон слышал его? Как Гарри мог быть таким беспечным? Что ж, вот и вся его уверенность. У Гарри не было запланированного ответа на это. Он беспокоил своих друзей; он сам был причиной. Дерьмо. Рон, по-видимому, не подозревая о панике Гарри, продолжил: — Ты всегда истощëн, и твои глаза почти ввалились. Ты видел размер своих тëмных кругов под глазами? Бóльшую часть времени ты выглядишь так, будто можешь упасть в обморок в любую секунду. — Но я никому не говорил! — Рон почти заикается, вероятно, увидев выражение лица Гарри. — Ну, кроме Гермионы. Мы всегда были здесь для тебя, чтобы ты пришëл к нам, мы как бы ждали, когда ты сам подойдëшь к нам, если тебе… захочется поговорить? Я не знаю, как это работает. Гермиона согласно кивает. — Мы думали, что ты можешь поговорить об этом с Сириусом, Ремусом или кем-то ещё, но ты этого не сделал, и мы ещё больше забеспокоились…а потом всё это? Гарри, что происходит? Пожалуйста… просто позволь нам помочь тебе. Гарри скрещивает руки на груди, сжимая запястье правой руки, словно это может уменьшить боль. — «Привыкай к этому, — Гарри злобно прижимает ладонь к рукаву другой руки. — Привыкай к боли. Вторник будет восхитительным». Он бросает взгляд на Гермиону, потом на Рона, наблюдая за их обеспокоенными, почти безумными лицами. Они знают, что он недоволен. Почти на полсекунды раньше, чем сам Гарри осознаëт это. Он не просто недоволен. Гарри в ярости. — Вы говорили обо мне за моей спиной. — Это всё, что ты вынес из этого разговора? Что ж, Гарри, ожидаемо. — Гермиона всплëскивает руками, и Гарри закрывает глаза. — Гарри! Ты напугал нас до полусмерти этим летом, а потом начинается школьный семестр, и тебе становится только хуже! Мы не сможем тебе помочь, если ты не разговариваешь с нами! — Гермиона, ты давишь на него. — Рон вмешивается, нервно поглядывая на Гарри. — Ну, может быть, ему пора уже встретиться лицом к лицу со своими проблемами! — Голос Гермионы повышается на октаву. Он так отличается от пронзительного визга тёти Петунии, но, всё равно вызывает у него головную боль. Гермиона без рта, вот это, конечно, интересный поворот. — Прекрати… — Гарри резко открывает глаза. Почему это так сложно? Голова кажется ватной. Если он сейчас потеряет сознание, он уверен, что чары на руке тоже исчезнут. Ему действительно не хочется иметь дело с этим. Ему нужно прекратить эти словесные баталии. Всё. Он даже больше не жаждет оказаться на крыше, только темноты. — Может быть, если бы ты действительно сел и рассказал о Седрике Диггори, его призрак не преследовал бы тебя! — она разводит руками, как бы указывая на призрак Седрика, слоняющийся по общей комнате. «Разве это не было бы забавно, — думает Гарри, — если бы Седрик наблюдал за ними прямо сейчас?» — Гарри хотел бы поговорить с ним как-нибудь. — «Кстати, извини, что убил тебя, я уверен, что быть мëртвым — отстой». Диггори, наверное, посмеялся бы над этим, а потом они стали бы чемпионами, пили бы сливочное пиво и болтали о квиддиче. Как ужасно странно. Гарри быстро приходит в себя, останавливая малейший намëк на улыбку. Это не смешно. Это и не должно быть смешным. Неа. Не смешно. Он даже не был бы призраком, если бы не Гарри. Рон снова уставился на него. Снова смотрит на Гарри этим взглядом. — Гермиона, серьёзно, посмотри на него. — Они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на него, и Гарри закатывает глаза. На него, вероятно, бросают столько же взглядов, сколько и на Лох-Несского монстра. — Давайте просто пойдём спать, — предлагает Рон. Гарри бросает благодарный взгляд в его сторону. Да, им всем нужно поспать. — Рон, ты нянчишься с ним. — Гарри чувствует, что его колени вот-вот снова подогнутся. Он хочет рухнуть без сознания. Желательно на своей кровати, а не на полу в общей комнате. Как он ещё стоит? — Нет, это ты снова устраиваешь скандал! Мы договорились разобраться с этим как взрослые люди. Не мне тебе это говорить. — Гарри почему-то сомневается, что даже взрослые справились бы с этим очень хорошо, что бы это ни было. — Я знаю, о чём мы договорились, Рональд. Я была там. Я также имею дело с Гарри уже более пяти лет, как и ты. Я знаю, когда его нужно подтолкнуть или отпустить. Ты с ним нянчишься! — Это снова привлекает внимание Гарри, и знакомая искра негодования и гнева пронзает его. — Извините, — встревает он, — нянчится со мной? Я не ваш ребёнок! Почему вы говорите обо мне так, как будто я псих, о котором нужно позаботиться?! — Таким они его видят? — Мерлин знает, что будет утром! Ты кричишь на него в общей комнате, ты же знаешь, каким он бывает… — начинает Рон, пытаясь успокоить Гермиону. — Каким я бываю?! Я стою прямо здесь! — Гарри ненавидит, когда люди говорят о нëм так, как будто его нет рядом. Это слишком напоминает ему о Дурслях. Рон и Гермиона обычно так не делают. — Да, Гарри, каким ты бываешь. — Рон поворачивается к нему лицом, его лицо покраснело от раздражения. — Не притворяйся, что ты не понимаешь, потому что мы оба знаем, что это неправда. Ты не какой-то обычный человек, с которым можно просто быть рядом, не такой, как Дин, или Симус, или грëбаный Невилл! Ты другой, и мы должны быть такими осторожными с тобой, всё чёртово время, потому что… ну, потому что ты — это ты. — И тебя это не устраивает, — в тот момент, когда Гарри произносит это, фраза Рона начинает повторяться в голове Гарри снова и снова. Ты не какой-то обычный человек. Он так старался, всю свою жизнь, стоя на краю крыши, пытался быть обычным… пытался обрести нормальность, как будто быть нормальным — это то, чему люди учатся. Всю свою жизнь он держал всё, что делало его менее желанным, при себе на крыше, пытаясь никого не впускать, держать всех подальше, и он по-прежнему ненормальный. Он даже не может притвориться обычным. Рон, кажется, снова читает его мысли. Его взгляд мгновенно смягчается. — Я не имею в виду это в жестоком смысле. — И это правда. Гарри знает. И такими же были и другие его слова. — Но ты тоже должен замечать некоторые вещи, Гарри. И я знаю, что ты замечаешь, потому что я знаю тебя. Обычный подход к тебе не работает, мы с Гермионой знаем это. Мы уважаем это… но ты тоже должен дать нам передышку, дружище. — Передышку от меня? — Гнев исчез из его голоса, и Гарри говорит ровно, без эмоций. — Нет. — Рон фыркает. — Перерыв от того, чтобы разбираться во всём самим. Чёрт возьми, мне потребовалось два года, чтобы понять, что ты ненавидишь свинину! Потому что ты продолжал еë есть, и мама продолжала готовить еë, потому что думала, что тебе нравится свинина, а оказалось, что, чёрт возьми, нет… Мне пришлось не спать всю ночь, пока ты очищал свой желудок после этого. Вот про что я говорю. Гермиона скрещивает руки. — Вот именно, Гарри. Тебе нужно поговорить с нами. Мы не можем всё время во всём разбираться сами! Если ты несчастен из-за смерти Седрика, или из-за возвращения Сам-Знаешь-Кого, или даже из-за Дурслей, тогда тебе стóит просто поговорить с нами! — Но это не из-за Седрика! — Во всяком случае, не только из-за него. Гарри действительно слишком устал, чтобы разбираться с этим. — Тогда в чём же дело?! — Вы действительно расстроены из-за того, что не можете меня понять? — Они оба смотрят на Гарри. — Мне не нужна нянька. Вы не мои родители. — Гарри не какая-то головоломка, которую они должны разгадать. Он человек, хоть и ненормальный. Они не могут обращаться с ним как с пазлом, а потом злиться, когда детали не складываются идеально. Поскольку есть много недостающих деталей, которые Гарри не может найти сам, и никто, даже Рон и Гермиона, не могут расстраиваться из-за этого так сильно, как он сам. — Разве это не забавно? — Гермиона фыркает. — Потому что иногда нам приходится вести себя так, как мы себя ведём, не так ли? Я не говорю, что это плохо, или я устала это делать, я не жалуюсь. — Похоже, именно этим она сейчас и занимается. — Мы заботимся друг о друге, именно так, как и нужно заботиться. Это то, что делают друзья. Так что, если тебе нужен кто-то, кто проследит за тем, чтобы ты поел, сделал домашнее задание или не сидел всё время, зациклившись в своей голове… Разве это плохо? — О чём мы сейчас говорим? — Спрашивает Гарри, и вся борьба покидает его. Только усилием воли он удерживает себя от того, чтобы не качаться на ногах. Рону, кажется, наконец-то это надоело. Он встаёт между Гарри и Гермионой, и затем хватает Гарри за плечи. — Я думаю, нам пора спать. Прямо сейчас. — Он напрягается, когда Гермиона равнодушно смотрит на него. — Пока мы не усугубили ситуацию. Пожалуйста. Давай, Гарри. Гермиона некоторое время задерживает взгляд на Роне, а затем вздыхает. — Да, спокойной ночи, Гарри, — наконец уступает она, потирая лоб и наклоняясь, чтобы поднять упавшую книгу. Гарри знает, что это неправильно, он знает, что на самом деле не помогает своей ситуации, но он не может не оставить последнее слово за собой, даже несмотря на то, что он устал, его шатает, и он почти в бреду от потребности во сне. — Почему, потому что ты считаешь, что я достиг своего предела? — Насмехается он над Гермионой, которая только качает головой. — Нет, потому что я пиздец как устал, Гарри. — Рон отвечает за неё, закатывая глаза и снова хватая Гарри за локоть, и неуклюже тащит его к лестнице. — Иди спать, Гермиона, — бросает он через плечо. — Я не желаю иметь дело с ещё одним сценарием «Гермиона проспала».

┈─── ϟ ───┈

— Вот, Северус. Одна чашка, без сахара. — Северусу вручают дымящуюся чашку чая. — Спасибо, Молли. — Я не понимаю, как ты пьёшь его таким горьким, Северус. Буду честна. — Молли качает головой и суетится по кухне, готовя новые чашки с чаем на любой вкус. — Его вкусы столь же мрачны, как и его душа, — Северус скрипит зубами, когда слышит голос Блэка из дверного проёма, отказываясь поворачиваться и смотреть на него. — Сириус Блэк! — Голос Молли суров, когда она отчитывает эту дворнягу. — Ох, перестань, Молли. Позволь мне повеселиться, — Блэк издаëт многострадальный вздох, неторопливо проходя на кухню, и плюхается на стул рядом с Люпином. — Всё в порядке, Молли. Кажется, Артур звал тебя? — Мягко напоминает Северус. Дерзость Блэка не стоит его времени. — О да, этот… Клянусь Мерлином. Как будто я воспитываю восьмерых детей. — Нежность в её голосе трудно не заметить. — Молли, дорогая? — Снова раздаётся голос Артура. — Я иду, любимый! Наслаждайся чаем, пока он не остыл, Северус, — он определëнно не сможет наслаждаться чем-либо в компании Блэка. — Опять же, точное изображение всей жизни этого человека. Ты сегодня в ударе, Молли, — Северус переводит взгляд на Блэка, сохраняя бесстрастное выражение лица, чтобы его убийственные намерения не были очевидны. — Сириус, — Произносит Люпин, что неудивительно. Он всегда выступал в роли посредника. Мягкий и полностью противоположный зверю, в которого он превращается без употребления аконита. — Лунатик. — Ты такой же ребëнок, каким был тринадцать лет назад, Блэк. Разве это не утомляет? — Северус склоняет голову набок, будто спрашивая серьёзно, просто из любопытства, но его губы насмешливо кривятся. Этого не смог бы не заметить даже такой идиот, как Блэк. — Примерно так же, как тебя утомляет избегать зеркал, Нюниус. — Это слово вызывает в нём вспышку ярости, которую он быстро подавляет. Этого и добивается Блэк. Он хочет спровоцировать Северуса. Ну, они уже не дети. По крайней мере, Северус. — Мальчики. — снова говорит волк, предупреждающе кладя руку на руку Блэка. Северус насмехается над Люпином. Единственный «мальчик» здесь — Блэк. — Да, Люпин, держи своего парня на поводке, пока он чего-нибудь не натворил. — На этот раз Северус не пытается скрыть своего презрения. Что-то вспыхивает в глазах Люпина, опасное и затаëнное, даже когда мужчина добродушно улыбается. — Северус, я думаю, нам всем нужно немного успокоиться. — Его улыбка превращается в долгий взгляд на Блэка. — Мы взрослые люди. — Некоторые из нас, — Блэк фыркает, постукивая пальцами по столу. Северус смотрит на них обоих холодным взглядом и приподнимает бровь. — Полностью согласен, Блэк. — говорит он с очередной усмешкой и отводит взгляд, глядя на свой дымящийся чай. У него нет никакого желания пить его, пока он такой горячий. Он всегда настороженно относился к горячим напиткам. За его спиной вспыхивает камин, как раз в тот момент, когда Северус испытывает искушение поднять чашку, чтобы сделать нерешительный глоток. Глаза Северуса сужаются, и он опускает чашку. Его разум проясняется, когда он выпрямляет спину. Он не двигается, пока Блэк и Люпин встают, глядя через его плечо и приветственно кивая, когда Альбус входит в комнату. — Дамблдор здесь, — объявляет Кингсли, довольно излишне, стуча по столу и тем самым расплëскивая чай Северуса. Северус наблюдает, как он окрашивает дерево, впитываясь в стол. — Собери всех, — бросает Артур через плечо и обменивается крепким рукопожатием с Дамблдором. — Здравствуй, Альбус, — Молли похлопывает пожилого волшебника в пурпурной мантии по руке. — Привет, Молли, — улыбается он ей. Вездесущий блеск в его глазах резко поубавился с тех пор, как Поттер появился с мëртвым телом Диггори. — Чарли, будь добр, позови Билла, — приказывает Молли своему второму по старшинству сыну, и Северус переводит взгляд на Чарли Уизли. Зельевар помнит, как учил мальчика, которому уже двадцать с чем-то лет, всего несколько лет назад. Он был довольно искусен в уходе за магическими существами, если Северус не ошибается. Сейчас молодой человек работает с драконами. Молли мимоходом упоминала об этом. Северус смотрит ему вслед, а затем, наконец, делает глоток чая. Тëплый. Ему нравится. Все медленно начинают просачиваться на кухню, некоторые занимают свои места, а кто-то стоит по углам. Грюм, в частности, кажется ворчливым, свирепо глядя на Северуса. Билл Уизли, ещë один бывший ученик, садится слева от него, а Тонкс — справа. Северус подавляет насмешку. Он очень живо помнит катастрофическое присутствие Тонкс в его классе зельеварения, и, судя по всему, она, похоже, ни в малейшей степени не избавилась от неуклюжести. — Все на месте? — Спрашивает Альбус, поправляя свою мантию и садясь. Молли ставит перед стариком ещë одну дымящуюся чашку, а затем левитирует банку с лимонными дольками. — Почти все, сэр, — отвечает Билл, перегибаясь через Северуса, чтобы схватить печенье с тарелки. Мужчина съëживается на стуле, крепко сжимая в руке чашку с чаем. Северус гневно смотрит на щенка. — Кого нет? — Наземникуса, — Тонкс пожимает плечами. Еë розовые волосы длиной до плеч колышутся от лёгкого движения. — Понятия не имею, где он. Альбус кивает и берëт лимонную дольку. — Значит, нам придётся начать без него. Ремус? Северус откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Пришло время наблюдать. — Я вёл переговоры с лондонской стаей через письма в течение последних двух недель, — Люпин обменивается взглядами с Блэком. — Я должен встретиться с ними в следующее полнолуние. — Во время полнолуния? — Минерва поджимает губы. Северус мысленно хмыкает от этой информации. Конечно, они хотят встретиться в полнолуние, на своих условиях и на своей территории. Стая не нуждается в них так сильно. Они не в таком отчаянии как Орден. Было бы удивительно, если бы они не требовали таких условий. — Они не встретятся как люди. — Люпин подтверждает мысли Северуса. — Это одно из их условий. — Это совсем не кажется безопасным, Ремус, — обеспокоенно хмурится Молли. — Они могут не принять зелье… и если ты пойдёшь один… — Именно это я и сказал ему, — ворчит Блэк, его лицо мрачнеет. — Ты не можешь в одиночку противостоять целой стае, Лунатик. Я думаю, нам следует забыть о лондонской стае. Есть много других. Люпин поворачивается к нему с раздражëнным вздохом. — Лондонская стая — самая большая в Британии. — Он объясняет. Брови Северуса приподнимаются, когда он видит, как плечи Блэка расслабляются. Интересно, думает Северус. — У них семьдесят пять активных оборотней. И это даже не считая их супругов и детей. Самая большая стая после них — это Эксетерская стая… где всего десять активных оборотней. Только у четырёх из них есть супруги-оборотни. Блэк раздражëнно рычит. — Лучше десять, чем ни одного и с мëртвым тобой. — Но Люпин больше даже не смотрит на него. — Это наш лучший шанс, Альбус. — Дамблдор смотрит на Люпина с совершенно пустым выражением лица. Он задумчиво проводит рукой по бороде в молчаливом созерцании. — Семьдесят пять оборотней на нашей стороне — это стратегическая победа. Семьдесят пять против нас… это катастрофа. Блэк по-прежнему выглядит крайне недовольно. — Тебе не следует идти одному... Люпин стонет. Очевидно, что у них уже был этот спор раньше. — Что ещё ты предлагаешь? — спрашивает он, и Блэк усмехается. — Они хотят встретиться в полнолуние. Ты уже знаешь почему. Им нужно убедиться в искренности моих намерений. Волк не сможет им лгать. Если они увидят, что я на их стороне, у них не будет причин нападать на меня. Блэк, как упрямый гиппогриф, остаётся неубеждëнным, качая головой и отказываясь смотреть на другого волшебника. — Я не хочу рисковать. Семьдесят пять против одного... «Как будто это его выбор» — Северус мысленно фыркает. У Блэка здесь меньше всего возможностей для принятия решений. Дворняге даже не разрешается выходить из дома, особенно когда он слишком туго натянут на поводке Дамблдора. Если сейчас Альбус скажет «да», ни Блэк, ни Люпин ничего не смогут с этим поделать. Вместо решительного упрëка, который должен был получить Блэк, Альбус просто хмыкает со снисходительной улыбкой. — Мы обсудим это позже более подробно. Северус отказывается вздыхать. Если это — их единственная надежда на выживание, их лицо сопротивления, то они обречены. Северус прекрасно понимает, что Альбус не делится большинством вещей с членами Ордена, в любом случае ничем таким, что могло бы поставить под угрозу его собственные планы, и в некотором смысле Северус испытывает облегчение от того, что у этого человека, по крайней мере, осталось хоть какое-то чувство логики. Ему неприятно это признавать, но Альбус Дамблдор уже никогда не был прежним после поражения и заточения Гриндевальда. Северус знает это, хотя его ещё и не существовало, чтобы самому оценить ситуацию. Альбус — лучший пример того, почему «любовь» является самой тяжëлой формой недостатка. — Сэр, есть ли какие-то новости от Арджента? — Билл. Взгляд Северуса скользит по нему, прежде чем он поднимает свою чашку, чтобы сделать ещё один глоток. — Насколько мне известно, пока никаких. Как прошла твоя миссия в Девоне, Дуглас? — Плавный переход, думает Северус, наблюдая за директором.

┈─── ϟ ───┈

Когда Северус встаëт, чтобы уйти, его спина слегка болит, а плечи напряжены. Молли пытается уговорить его остаться и съесть немного мясного пирога, но он пробирается мимо неё к камину, вежливо бормоча прощание. Он уже сыт по горло этими людьми. Северус нуждается в уединении. Его камин, созданный по собственному замыслу Северуса, горит бесшумно. Он выходит и отряхивает свою мантию обеими руками, прежде чем взмахнуть палочкой, чтобы очистить лицо от сажи. Его взгляд падает на подушку кресла, и Северус замирает. Что-то не так. Северус знает это почти инстинктивно. Его взгляд перескакивает со слегка сдвинутого кресла на приоткрытую дверь кабинета, и его волшебная палочка дёргается. Он накладывает невербальное заглушающее заклинание на свою обувь, откидывает мантию в сторону, а затем медленно и осторожно начинает приближаться к своему кабинету. Человек, которого он находит, является предпоследним в его списке ожидаемых грабителей, причём последним человеком является Грейнджер. Северус прислоняется к косяку дверного проëма и выдыхает неслышный вздох облегчения, глядя на затылок со светлыми волосами, пока его крестник роется в личном наборе зелий Северуса. Прежде, чем он увидел, что делает Драко, очень маленькая доля иррациональности заставила его задуматься, не отпустил ли мальчик наконец свою горькую обиду и не пришёл ли поговорить с ним. Но эта мысль мимолëтна. Через несколько мгновений Северус оттолкнулся от дверного проëма и взмахнул палочкой, зажигая камин и факелы, от чего Драко вздрогнул и чуть не выронил охапку флаконов. Экстракт бадьяна, обезболивающая мазь из крови саламандры и более дюжины флаконов с кровевосполняющим зельем — всë это звенит друг о друга в руках мальчика, когда он поворачивается, чтобы увидеть Северуса. Северус узнал каждое из них с первого взгляда. Он сам их сварил. — Анисовые капли в другом ящике, Драко. — Северус, — Драко не выглядит испуганным или даже раздражëнным из-за того, что его поймали. — Ты развлекаешься, совершая набеги на мои припасы? — Спрашивает он, скрещивая руки на груди. — Нет, так уж получилось, что я нахожу это особенно напряжëнным, — Драко тоже выпрямляется. Северус мычит с притворным сочувствием, прищурившись, чтобы рассмотреть спокойные серые глаза, смотрящие на него с холодностью, которая могла быть только результатом воспитания Нарциссы Малфой. Как холодный огонь, синий и пылающий. — Я вижу, ты нашёл то, что искал, — Северус кивает на флаконы в руках Драко. — Ты открываешь лазарет? — Я собирался оставить тебе записку с указанием расходов позже, я не сумасшедший, Северус. Я знал, что ты заметишь пропажу. — Понятно. И, зная, что я с первого взгляда пойму, кто виноват, ты решил проникнуть сюда вместо того, чтобы попросить меня о помощи. — Драко никогда не был склонен к глупости. — Мне не нужна помощь. — Мои змеи доставляют тебе неприятности? Они напали на тебя? Ты ведь знаешь, что должен немедленно сообщать мне о любых травмах, нанесённых соседями по дому. — Северус не удивился бы, если бы студенты напали на Драко, но он был бы удивлëн, если бы ребëнок был ранен настолько, чтобы ему потребовались все эти зелья. Драко был достаточно хорошо вооружён как знаниями, так и силой, чтобы защитить себя. И у него нет причин сдерживаться или терпеть нападки от кучки студентов с овечьим менталитетом. — Северус… — Драко. — Сбавь обороты, крёстный отец, мы оба знаем, сколько раз тебе было насрать на подобные вещи. — Северус стискивает челюсть от слов Драко. — Что не идëт ни в какое сравнение с твоей грубостью, Драко. Ты действительно должен? — Нет, но я знаю, что это выводит тебя из себя. Северус закатывает глаза. — Убери свой драгоценный свëрток, Драко. Мне нужно убедиться, что ты не ранен. Драко приподнимает брови, глядя на Северуса с поднятым подбородком. — Я в порядке, Северус. — Он говорит тем напыщенным тоном, который, как ему известно, Северус ненавидит. — Не напрягай себя. Я пришлю тебе деньги завтра вместе с совой Забини. Или ты можешь прислать мне список. — Драко, не заставляй меня. — В его голосе лишь тень угрозы. — Не заставлять тебя делать что? — В глазах Драко появляется блеск, как будто он бросает ему вызов. Наивный мальчик. — Я полагаю, в наших интересах — не выяснять этого. Если тебя беспокоят, я должен знать. — О, — начинает Драко, и блеск в его глазах становится чем-то бóльшим, — Значит, ты прошëл бы через те же неприятности, с которыми столкнулся, когда заботился о моей матери? Перестань, дорогой крёстный. Ты сегодня просто очаровательно уморительный. Северус просто смотрит на него, демонстративно игнорируя ухмылку мальчика и собственную дëргающуюся палочку в руке. Он не стал бы оглушать Драко, если бы этого вообще можно было избежать. Он уже принимает превентивные меры. Драко не беспечный и не безбашенный. Он умеет играть так, как умеют только слизеринцы. Нет необходимости беспорядочно размахивать палочкой. — Возможно, мне было бы всё равно, — это наглая ложь, Драко тоже это понимает, но они оба знают, что мальчику нужно это услышать. — Твой отец, несмотря ни на что, доверил мне заботу о тебе, и я не предам его доверия. Убери флаконы, Драко. — Они не для меня, — Северус уже подозревал это. Его крестник не мог долго терпеть боль. Кто-то сослался бы на его испорченное детство, другие бы обвинили в слабости характера, но Северусу виднее. И дело не в аристократическом воспитании. Просто… Драко такой, какой он есть. Тем не менее Северус вздыхает. Любопытно. Таинственный друг, попавший в беду. Драко не стал бы рисковать своей шеей ради просто знакомого. Во всяком случае, не по своей воле. — Кто-то шантажом заставил тебя украсть зелья? Драко бросает на него взгляд, полный отвращения и крайнего презрения. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы меня кто-нибудь шантажировал, Северус? — Это не так уж и сложно. Драко отводит взгляд и смотрит в невидимую точку над плечом Северуса. — Я помогаю кое-кому. — Значит, кто-то нуждается в медицинской помощи. Его крестник ухмыляется, его взгляд возвращается к Северусу. — О нет, вовсе нет. Мы делаем это ради забавы. Завтра вечером мы совершим налёт на кабинет профессора Флитвика. — Сарказм — низшая форма интеллекта, Драко. — Кто бы говорил. Северус не может удержаться от того, чтобы снова закатить глаза. — У тебя слишком острый язык. Разве ты не слышал о волшебнике с зелëным языком? Багровая голова — вот что он получил в итоге. На случай, если ты с детства не понимаешь двойного значения этих слов, это означает, что болтливые сопляки получают по шее. — Или им отрубают голову, — ровным голосом добавляет Драко. — Мне не слишком интересны детали. Мы оба знаем, что ты не собираешься говорить мне, кто этот друг, которому нужна твоя помощь. Я бы не стал тратить на это время. — Разумный выбор. Северус прищуривается, но продолжает: — Мы оба также знаем, что если бы он мог показаться в лазарете, тебя бы здесь не было. — Тогда, как видишь, смысл этого разговора становится излишним. Спокойной ночи, крёстный, пусть тебе приснятся самые приятные сны. — Сарказм, если это возможно, поднялся на ступеньку выше. Северус был бы почти впечатлëн, если бы это не было адресовано ему. — Ты будешь осторожен, Драко, — в голосе Северуса нет ни капли мягкости. Мальчику нужно приказывать, а не советовать. — Если я обнаружу, что ты оказался втянутым в нежелательную ситуацию, которая подвергает тебя опасности, будь то физической или психической, я без колебаний положу этому конец. Глаза Драко расширяются в притворном испуге. Настолько фальшивом, что черты его лица резко меняются. — Да, Северус, ты очень хорош во вмешательствах, — восклицает он. — Последнее так обрадовало мою мать, что она умерла на месте. — Что касается Нарциссы… — Это не может больше ждать. — Не произноси её имени. — Драко обрывает его, и Северус видит первые проблески искренних эмоций в глазах мальчика. Он плюëтся ядом, выражение его лица снова становится холодным и отстранëнным. — Тебе не позволено этого делать. — Он отворачивается от Северуса, флаконы снова звенят. — Спокойной ночи, Северус. — Не вламывайся в следующий раз, как разбойник, Драко, — Северус недоволен тем, как заканчивается этот разговор, но он понимает, что Драко сейчас не в лучшем настроении. — Я дам зелья, если ты попросишь. — До свидания. — Драко, уходя, даже не удостоил Северуса взглядом.