До рассвета

Рон устал притворяться, что его жизнь — это шахматная партия. Дело не в том, что он ненавидит саму игру. Начнём с того, что шахматы для него — не просто игра. Она текучая, трансформирующаяся, наполненная бесконечными возможностями и концовками. Всë дело в стратегии. Сам Рон предпочитает постоянно менять свои стратегии. Непредсказуемость сама по себе является достаточной стратегией. Он никогда не начинает партию так, как раньше, по крайней мере, когда играет с одним и тем же человеком, потому что если шахматы и научили его чему-то, так это тому, что повторения следует избегать любой ценой. Рон видит стратегию в выборе сосисок вместо блинов на завтрак или в выборе эссе, которые сохранят его оценки скучной константой, что позволяет ему легко сдавать экзамены с наименьшими усилиями, пока он занят другими делами. Во многом Рон очень похож на своего покойного дядю Морриса. Именно он был тем, кто научил Рона играть, или, по его словам, «как правильно мыслить», когда тот был ещё ребёнком. Он живо помнит тот день, когда этот человек зашёл к ним в гости, как он сидел совершенно неподвижно и выглядел дико неуместно в своём костюме-тройке, скрестив ноги и прищурив глаза. «Моррис ждал, когда мама вернëтся с рынка вместе с Джинни. Это был день, когда Фред и Джордж разыграли свою старую шутку и превратили любимую фигурку Рона, вратаря «Пушки Педдл», в тарантула. Рон был в ужасе, он кричал и рыдал, когда мчался вниз по лестнице, а Моррис сидел прямо там, пассивно наблюдая, как семилетний ребенок появился в гостиной. — Почему ты плачешь, Ронни? — Моррис нахмурился, а Рон безутешно заковылял к мужчине, протирая глаза. — Фред и Джордж злые! — Простонал он, раскрывая объятия, чтобы дядя взял его на руки. Моррис подхватил его, справившись с этой задачей с лëгкостью, несмотря на свой официальный вид. — Тогда зачем ты с ними играешь? — Спросил он. — Ты не обязан. — Нет? Моррис покачал головой. — Нет. Тебе не нужно играть с ними, если они плохо к тебе относятся. Будь то твои братья или друзья. — Но мне больше не с кем играть, дядя Моррис! — Тебе не всегда нужен товарищ по играм, Ронни. Как насчëт того, чтобы показать тебе, как играют умные люди? — Умные? Моррис кивнул, терпеливо усаживая Рона рядом с собой на диван. — Да, как мы с тобой. Затем он взмахнул палочкой, создав из воздуха шахматную доску, и начал расставлять фигуры. Плач Рона прекратился, и маленький мальчик завороженно наблюдал и слушал, как Моррис начал объяснять ему правила игры. Его голос всё время был негромким и терпеливым, и к тому времени, когда они были готовы играть, Рон почти забыл о пауке в своей комнате». Рону было девять лет, когда дядя Моррис скончался, и с тех пор он не переставал играть в шахматы. «Шахматы — это не игра, Рональд, — сказал Моррис, когда Рон видел его в последний раз перед смертью. Дядя лежал в больнице, лежал в течение последнего года. Он выглядел таким же невозмутимым, как и в тот день в Норе, даже в больничном халате. — Шахматы — это образ жизни. Откровение. Как только ты начинаешь смотреть с точки зрения игрока… ты никогда не останавливаешься. Рон принëс свой собственный набор, подарок от Морриса. Он был единственным, кто часто навещал волшебника. Его мама не могла вынести зрелища, как её последний брат погибает от магического дефекта — бомбы замедленного действия. — Я плохой слон, Рон, — поделился он, пока они расставляли свои фигуры. — Тот, кто заблокирован своими собственными пешками, в некотором смысле предан, поскольку они преграждают путь. Голова Рона резко поднялась, и он уставился на Морриса. Волшебник выглядел задумчивым. — По крайней мере, мне кажется, что именно так думает твоя мать. — Мама не играет в шахматы». Рон вспоминает, как он начал их последнюю партию. «Он разыграл дебю́т Данста, фаворита его дяди. Ферзевый конь был первой фигурой, переместившейся на хорошее поле, где он атакует центральные поля e4 и d5. — Вот именно, Рон. Шахматы нравятся не всем, большинство людей выбирают невежество». Так и есть, и Рон постепенно начал понимать, почему. Дядя Моррис был прав. Быть шахматистом не означает, что игра прекращается, как только набор исчезает. Это означает, что с тех пор Рон играл. И он от этого устаёт. Встреча с Гарри Поттером была ходом Вселенной, которого Рон не ожидал. Знакомство с Гарри Поттером было двойной атакой, которая, к большому удивлению Рона, уничтожила весь набор и начала совершенно новую игру. Игра, которая всё ещё продолжается и будет продолжаться до конца жизни Рона, пока Гарри будет рядом с ним. Игра, в которой Рон сильно облажался прошлой ночью. — Он вообще разговаривал с тобой этим утром? — Интересуется Гермиона, стараясь, чтобы еë голос звучал не так робко, как, по мнению Рона, он всё же звучит. Они оба почти не завтракают. Тарелка Гермионы пуста, а Рон не притронулся к своей овсянке, что само по себе должно вызывать тревогу. Они смотрят на двери. Гарри может войти в любую секунду. И Рон должен обдумать свой следующий шаг, прежде чем его друг появится. — Мы были слишком грубы с ним ночью. Гермиона пожимает плечами, вертя в руках вилку. — В самом деле, Рон? Он знает, как мы волнуемся. — И всë же, нам следовало остановиться, когда мы увидели, что он начал отключаться. Ты же знаешь, он всегда так делает, когда ему некомфортно. Я сказал тебе остановиться. Мы должны были это сделать. — И вместо того, чтобы попытаться успокоить этих двоих, Рон только раздул пламя ещë больше. Результат пяти лет наблюдения, тонкого подмечания мельчайших деталей, пяти лет игры. Он ни разу не наступил Гарри на пятки. Они были лучшими друзьями всë это время... а теперь это. Это грубая ошибка. Он снова стонет, качая головой, вспоминая катастрофу прошлой ночи. Гарри вряд ли забудет слова Рона в ближайшее время... или вообще когда-либо. Рон иногда не уверен, когда дело касается Гарри. Ночью Рон совершил ошибку новичка. И нарушил обещание. Ему нужно решить оба этих вопроса сегодня. Одного промаха недостаточно, чтобы проиграть, но с Гарри каждое движение имеет значение. — Мы должны извиниться, — наконец произносит Гермиона, махнув Джинни рукой, показывая, что с ними всё в порядке. Рон отводит взгляд от дверей. У них осталось не так много времени до начала заклинаний, и Гарри не может позволить себе опаздывать. Он уже опоздал с написанием эссе. Рон столкнулся с ним этим утром, заходя в ванную комнату, но Гарри не сказал ни слова, и Рон тоже. Он пропустил Гарри и помчался в душ, чтобы потом успеть встретиться с Гермионой до того, как Гарри спустится в общую комнату. Ему требуется некоторое время, чтобы осознать слова Гермионы. —Да. — отвечает он, снова отвлекаясь на двери. — Должны. Гермиону его ответ не впечатлил. — Ты отвлекаешься. — Гарри не успокоить извинениями. Ты это прекрасно знаешь. — Или, может быть, ему было бы достаточно их, но, возможно, он просто притворялся бы. Рон никогда не мог предугадать. Он начинает стучать ногой по каменной плитке, нетерпеливо помешивая овсянку. Гермиона немного ждëт, а потом вздыхает. — Я сожалею о том, как мы поговорили с ним, но ты должен признать, Рон… что-то происходит. И он не говорит нам, что именно. Это может быть опасно. Рон знает. Он не слепой. — Ты знакома с понятием «грубая ошибка»? — Его нога резко прекращает стучать по полу. Гермиона приподнимает бровь, глядя на него. — В буквальном смысле? — Нет, термин в шахматах. — Рон с резким лязгом отпускает ложку. — Хотя в основном они похожи. — Она ждёт, пока он уточнит. — Ночью мы сделали худшее, что могли сделать с Гарри. Катастрофический ход, который чуть не сорвал всю игру. Это грубая ошибка. Мы занимаемся этим уже пять лет, мы знаем, насколько Гарри стесняется самого себя, и мы сделали только хуже. Он снова берёт ложку, и в его голове играет та же унылая нота неудачи. Его позиция по-прежнему потеряна, и что ещё хуже, Рон не знает, какого игрока он потерял прошлой ночью, будь то конь или пешка. Шахматы вслепую. Это тот термин, который он ищет. — Мы всё испортили прошлой ночью, я знаю. — Гермиона снова вздыхает. — Мы должны были остановиться. — Слишком поздно для этого. — Так ли это? — Рон до сих пор не поднимает глаз от своей недоеденной тарелки с овсянкой. — Нет, я имела в виду, что он здесь. Рон оборачивается, чтобы посмотреть, и действительно, Гарри наконец входит в Большой зал, его сумка перекинута через плечо, и он возится с передом своей мантии. Даже не глядя, куда он идёт, словно подпитываемый мышечной памятью, Гарри уворачивается от движущихся студентов, обходя другие столы и падая на своё место. Он не смотрит на Рона и Гермиону, когда тянется за своей тарелкой. Они лишь мгновение смотрят на Гарри, прежде чем Гермиона сама медленно потянется за тостом. — Доброе утро, — говорит она, энергично намазывая маслом свой тост. Рон водит ложкой по остывшей овсянке в своей тарелке. Гарри не отвечает, но для Гарри это не так уж и странно. Поначалу им потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этому, особенно когда все они были неуклюжими одиннадцатилетками без таланта к социализации. Но они научились, и теперь стало проще угадывать настроение Гарри, почти так же просто, как есть овсянку. Рон продолжает выжидать, наблюдая, как Гарри намазывает свой тост, а Гермиона повторяет свои слова ещё раз. — Доброе утро. — Ты со мной разговариваешь? — Гарри наконец поднимает голову. Рон и Гермиона переглядываются. Рон откашливается. — Ага. Доброе утро. Гарри выдерживает их пристальные взгляды. — Доброе утро, — затем он возвращается к своему завтраку. «Не так уж и плохо», — думает Рон. По крайней мере, Гарри на них реагирует. И он, похоже, не собирается отключаться прямо сейчас. Сам Рон слишком много раз оказывался на другой стороне спектра, чтобы сосчитать. Это не то, что Гарри делает сознательно, по крайней мере, Рон так думает. Он понятия не имеет, что происходит в голове его друга, когда он отсутствует, но Рон также знает, что, когда Гарри не хочет где-то быть, он не позволяет своему телу препятствовать его желаниям. Они с Гермионой уже привыкли к этому. Они видят признаки, внезапную неподвижность, слегка остекленевшие глаза, рассеянные искажённые реакции, а иногда и вовсе их отсутствие. В остальное время, Гарри просто… Гарри. Он из тех, кто будит людей через два часа после полуночи, чтобы задать нелепый вопрос, например: «Моргают ли рыбы?» Однажды, когда им было по тринадцать лет, он разбудил Рона и спросил: «Как думаешь, твоему папе больше понравилась бы стая резиновых уточек или одна гигантская утка в качестве рождественского подарка?» Гарри из тех людей, о которых Рон слышал, но никогда раньше не встречал. Такие люди, по словам его матери, с которыми тусовался дядя Моррис. Чокнутые — так называла их мама до знакомства с Гарри. Но Гарри в её глазах — ангел. У Рона и Гермионы пока нет всему этому объяснения. Они вообще мало говорят об этом. Они просто следуют набору негласных правил, созданных между ними двумя и предназначенных только для Гарри. Множество взглядов, которые варьируются от «давай оставим его в покое» до «он отвлëкся, ты будешь с ним в паре во время зельеварения». Раньше это было утомительно. До сих пор так. Но сейчас это просто часть жизни, часть игры, и Рон чувствует себя обязанным делать это так же, как он обязан дышать, по настоянию своего тела, несмотря на то, что он устал. — Ты в настроении поговорить? — Лениво спрашивает Гермиона, жуя свой тост. Гарри пожимает плечами. — О чëм? Рон оставляет свою ложку в покое. — Мы оба должны извиниться перед тобой. — Да, вы должны. — Затем Гарри продолжает откусывать от тоста, даже не глядя на них. Несмотря на мрачное настроение, охватившее всех троих, Рон обменивается лёгкой улыбкой с Гермионой. Прямолинейность Гарри была освежающей. Лично Рону это никогда не надоедает. — Верно, — он пытается скрыть ухмылку. Гермиона прочищает горло, нервно убирая волосы с лица, пока её пальцы барабанят по скатерти рядом с пустой тарелкой. — Нам очень жаль, — наконец выпалила она. — Нам не следовало… — Нет, — перебивает Гарри. — Ты извиняешься, потому что я злюсь. Не потому что… — Мы серьëзно. — Рон вмешивается. — Поверь мне, Гарри. Прошлой ночью мы зашли слишком далеко, мы не имели права так поступать, так разговаривать с тобой или давить на тебя подобным образом. Мы все устали и говорили то, чего не должны были. Гарри ставит свой чай на стол со странным выражением в глазах, которое Рон замечал у Гарри, когда тот пытается не выглядеть расстроенным. — Вы не… вы не вправе «иметь со мной дело», Рон. Я никогда не просил вас об этом. Я знаю, что со мной не так-то просто общаться, но ни ты, ни Гермиона не обязаны заботиться обо мне. Рон изо всех сил пытается скрыть вздрагивание. Вот оно. В этом корень их проблем. Гарри никогда не просил их присматривать за ним, а Рон и Гермиона никогда не чувствовали себя обязанными слишком глубоко задумываться над этим вопросом. Они говорили об этом раз или два, мимоходом, но никогда подробно, никогда, как о слоне в комнате. Никогда как о проблеме. Никогда не говорили о том, какой Гарри странный, потому что правда заключалась в том, что на самом деле он не был таким. Просто у него были определëнные причуды, мелочи, на самом деле, крохотные черты характера, которые ещë до того, как успели вызвать раздражение, уже были приняты Роном. Теперь он знает Гарри. Они с Гермионой, вероятно, знают его намного лучше, чем кто-либо другой, точно так же, как магловский мастер по ремонту машин гордится тем, что знает, и в чëм он разбирается лучше, чем кто-либо другой. — Эй, — восклицает Гермиона. — Мы терпим тебя ровно настолько, насколько ты терпишь нас, Гарри. Рональд прав, мы не должны были вести себя так ночью. Это было грубо и… неприемлемо. Нам очень жаль. — Я принимаю ваши извинения. Рон хмурится. Всë идёт невероятно хорошо. Он не ожидал этого. Конечно нет. Ничего нельзя предугадать, когда дело касается Гарри. — И как скоро ты простишь нас? — Посмотрим, — Гарри пожимает плечами, и делает большой глоток чая.

┈─── ϟ ───┈

Драко знает, что нарезает листья пассифлоры не так мелко, как следовало бы, и Блейз уже дважды сделал ему замечание из-за этого. Но это не изменило ситуацию. Не то чтобы он не знал, как правильно резать. Просто он не хочет. Северус осторожно поглядывал на Драко — по крайней мере, ему так казалось — последние двадцать минут. Совершает свой обход, но всегда возвращается, чтобы нависнуть над ним. Это сводит Драко с ума. Настолько бесит, что заставляет его варить зелье, не прикладывая никаких усилий, чтобы спасти результат. Он не уверен, захочет ли Северус снова поставить ему «П» или «В» после вчерашнего разговора, и если бы Драко чувствовал себя лучше, он мог бы даже чувствовать вину за снижение оценки Блейза, но он не чувствует себя лучше. Он чувствует себя просто ужасно. Драко всегда любил зельеварение, и предмет, и комнату и всю окружающую среду, вместе со всеми приятными и не очень запахами ингредиентов для зелий. Это успокаивает... И навевает болезненные воспоминания. Хотя Драко знал Северуса столько, сколько себя помнит, именно его мама впервые познакомила Драко с зельеварением. Бóльшую часть времени его учил Северус, но Нарциссе нравилось наблюдать за его уроками. Драко до сих пор помнит безмятежные дни, когда улыбка его матери была всего в нескольких шагах от него. Так что Драко нарезает ингредиенты далеко не идеально, что заставило бы его усмехнуться, если бы он был Драко из «До». Его взгляд скользит по кабинету, останавливаясь на Поттере и Уизли, возящихся возле своего котла. Драко наблюдал за Поттером, когда тот вошëл в класс, а точнее, за его рукой. Только для того, чтобы найти гладкую кожу без шрамов. На секунду Драко задумался, не была ли прошлая ночь просто сном, прежде чем пришло осознание. Конечно нет, он знал, что вчерашняя ночь была реальной, судя по неудобной жëсткости его школьной мантии, которую он никогда не надевал, кроме как в чрезвычайных ситуациях. Чары гламура, наверное. В конце концов, они не чужды и Драко. Он также замечает, что Поттер отдаëт предпочтение своей левой руке, и даже отдëрнул правую, когда Уизли схватил её. Итак, Поттер до сих пор не рассказал своим друзьям. Драко и не ожидал этого от него. Острый укол боли заставляет Драко снова опустить взгляд, прежде чем он поджимает губы. Он порезал палец ножом. И теперь капелька крови просочилась в его свеженарезанные листья. Кровь может серьëзно повлиять на результат приготовления зелья, и как бы мало Драко сейчас заботили его оценки, он не горит желанием знать, к чему может привести дополнительный ингредиент. Вздохнув, он собирает листья и отбрасывает их в сторону, заслужив удивлëнный взгляд Блейза, в ответ на который Драко просто поднимает палец. Блейз качает головой, прежде чем вернуться к котлу. Драко начинает с новых листьев, чувствуя взгляд Северуса на своëм затылке. Он не чувствовал бы себя так неловко, если бы они были единственной парой глаз, наблюдающих за ним. Он также чувствует, как Пэнси время от времени смотрит на него. Она, в отличие от Северуса, совсем не осторожна. Наоборот, на самом деле. Такими темпами её зелье будет более испорченным, чем у Лонгботтома. На этот раз он нарезает листья пассифлоры ещё хуже, чем раньше. Слишком неровные и большие. И Драко действительно ухмыляется, глядя на них, хотя и не утруждает себя тем, чтобы хоть немного их поправить. Блейз, кажется, смирился, собирая их и добавляя в зелье, которое превращается в тëмно-фиолетовое вместо желаемого сиреневого. Не так уж и плохо. Не идеально, конечно, но достаточно близко к этому. Намного лучше, чем чёрное варево Пэнси. Или твёрдый кусок… чего-то у Лонгботтома. У Поттера, кажется, тоже всё не так уж плохо. Их с Уизли зелье приобрело неподобающий ярко-розовый оттенок. Не то чтобы Драко это волновало, даже когда Поттер проводит рукой по волосам, прежде чем вздрогнуть и быстро опустить её. Реакция была незначительной, почти незаметной, но Драко искал её. Потому что какая-то часть его всё ещё задаётся вопросом, была ли прошлая ночь просто сном. Когда Северус заканчивает бранить Лонгботтома, оставляя того на грани слёз, он стирает всë с доски взмахом палочки, и появляются новые инструкции. Следующие шаги по приготовлению зелья. Определëнно сложнее, чем в первой половине занятия. В классе раздаётся несколько стонов и вздохов, и только Грейнджер выглядит хотя бы отдалённо счастливой от перспективы «вызова», поскольку она суетится вокруг своего рабочего стола, к большому, насколько Драко может видеть, раздражению Патил. Драко лишь фыркает и возвращается к своему зелью. О чëм они все думали? Конечно, это год их СОВ. Зельеварение будет сложным. Как и все предметы. Казалось, что почти через месяц после начала занятий они уже должны были это понять. — Не клади это в котёл, Драко, — бормочет Блейз, глядя на беспорядок, который Драко устроил из семечек подсолнуха. — Они в порядке, — отмахивается Драко, бросая пригоршню измельчëнных семян в котёл, и Блейз начинает перемешивать их против часовой стрелки, ведя счёт. Северус всё равно поставит ему «П». Возможно. Блейзу повезло, что у него Драко в качестве напарника. Буквально через минуту раздаëтся стук в дверь, и Драко невольно оборачивается, наблюдая, как мелкий Криви робко пробирается к Северусу и вручает ему записку, указывая на Поттера. «Очень тактично» — Драко мысленно иронизирует. Драко проследил за пальцем Криви обратно к Поттеру и увидел, как гриффиндорец пристально смотрит на дуэт, его лицо побледнело, пока Уизли отчаянно пытается спасти слизь в их котле. Поттер заламывает руки на столешнице. — Поттер, — рявкает Северус, и Драко, прищурившись, наблюдает, как Поттер топчется на месте. Несмотря на то, что он не должен был ни в малейшей степени испугаться, до этого он, казалось, довольно глубоко размышлял о чëм-то, а теперь его глаза прояснились, и он, кажется, уже думает о том, почему у него могут быть неприятности. — Директор потребовал Вашего присутствия. Идите сейчас же. Домашнее задание возьмëте у Грейнджер. Поттер кивает и встаëт, хватая свою сумку, в то время как Криви выходит из класса. Драко опускает взгляд и не ждëт, когда Поттер покинет подземелья. Он не хочет, чтобы Пэнси думала, что он хотя бы отдалëнно интересуется Поттером. Он не желает скармливать ей информацию прямо из своих рук. Если она имеет наглость открыто преследовать его, как дилетантка, то Драко не собирается обращаться с ней никак иначе. Блейз пихает его локтëм в бок, и они возвращаются к своим зельям. Драко на секунду думает о звоне флаконов в своей школьной сумке. Впервые за очень долгое время Драко из «После» начинает чувствовать себя полезным.

┈─── ϟ ───┈

Чайник издаёт громкий, пронзительный свист, за которым следует струя пара и булькающий звук. Чайник остаëтся на плите, свистит, сгорает от жáра, а лёгкий ветерок колышет занавески. Окно слегка приоткрыто, а рядом с тарелкой сырого бекона стоит миска с разбитыми яйцами. Миксер лежит на полу, разбрызгивая крапинки яичных желтков на чистую кухню. Запах готовых тостов разносится по комнате и создаёт причудливую картину ленивого семейного завтрака. Часы на стене замерли, и уже невозможно сказать точное время. Гостиная находится в том же состоянии, что и кухня, незаконченная, как будто художник забыл добавить последние штрихи к своему портрету, вот только это не портрет... и включëн телевизор. Изображения на нëм быстро сменяются, но низкий голос продолжает петь в сопровождении джазового оркестра на заднем плане, и можно увидеть пары, беспорядочно танцующие под эту мелодию. Всë выглядит почти безупречно. Дверь во внутренний дворик также приоткрыта. В воздухе витает прохлада, а в камине потрескивает слабо горящее пламя. Ковёр с осиновым узором слегка сдвинут, как будто кто-то выбежал во внутренний дворик и при этом утащил ковëр. Тем не менее всë это выглядит нормально, нетронуто. И это именно то, что с этим местом не так. Прихожая является фокусом этой неестественной картины. Дверь распахнута настежь, и видны обезумевшие люди, глазеющие на клубы дыма, поднимающиеся из дома. Никто из них не заглядывает в открытую дверь, чтобы увидеть истинную причину этого ужаса. Три тела лежат грудой, несчастные и залитые кровью, разорванные на куски и источающие отвратительный, удушающий запах, который мог быть только результатом трупного окоченения. Всего в футе от двери костлявая рука тëти Петунии тянется к коврику у двери, как будто она намеревается выкарабкаться из кучи мёртвых тел, но она не может этого сделать, потому что она такая же мёртвая, как и все остальные. Гарри не может определить разницу между двумя другими телами, Дадли и дядя Вернон были примерно одинакового телосложения до того, как Гарри покинул летом дом, а сейчас они слишком изуродованы, чтобы их можно было различить. Гарри ничего не может сделать, кроме как пялиться. Он заворожëн и напуган. В основном заворожëн. — Какая трагедия! Боже милостивый! — Одна из соседок плачет, уткнувшись в грудь фельдшера, которому, похоже, ужасно неловко, когда он похлопывает женщину по спине. — Всё будет хорошо, мэм. — Утечка газа? Нам тоже нужно эвакуироваться? О, Генри! Гарри пропускает их слова мимо ушей непрерывным потоком и подходит ближе к Дурслям, которых маглы явно не могут видеть. Ветер доносит отвратительный запах смерти прямо в лицо Гарри, и он задыхается, пока его глаза прикованы к руке тëти Петунии. Они мертвы. Гарри почему-то не может уложить в голове всю тяжесть этого утверждения. Его маггловских родственников больше нет в живых, и не похоже, чтобы они добровольно пошли на такую ​​участь. Справедливости ради, не так уж и много людей встречают смерть как старого друга, но это... Это отвратительно. Что ещё более отвратительно, так это первое, что чувствует Гарри, созерцая тела. Облегчение. Гарри чувствует облегчение. Внезапно грубая рука хватает Гарри за плечо и начинает трясти его, хрипя ему в ухо, как назойливая муха жарким летним днём. — Гарри? — он слышит, как голос стихает. — Я не понимаю, Альбус, — голос обращается к другому человеку в комнате. В кабинете. Гарри в кабинете Дамблдора. Не в доме Дурслей. — Такого ещё никогда не было! Гарри быстро моргает, чтобы прояснить зрение. — Это шокирующие новости, — отвечает Альбус Дамблдор с оттенком беспокойства в голосе. Они оба кажутся обеспокоенными. Гарри протягивает руку, чтобы поправить очки, и Сириус сжимает его плечо. Гарри, наконец, может разглядеть мужчину, выглядящего безумным, когда его крëстный вглядывается в лицо Гарри в поисках признания. — Может быть, нам позвать Поппи? Гарри? — Я в порядке, — Гарри сбрасывает руку Сириуса со своего плеча. Он в порядке. — Гарри, ты неважно выглядишь, я знаю, что это шокирующая новость и расстраивает… — Я не расстроен, — Гарри должен быть обеспокоен этим откровением, но это не так. Он чувствует облегчение. Он по-прежнему чувствует облегчение, даже столкнувшись с видом своих мёртвых родственников. Это многое говорит о Гарри, и бóльшую часть этих вещей он избегает исследовать. Ему нужно сосредоточиться. — Гарри, мальчик мой, ты совершенно уверен, что нам не нужно звать Поппи? Я уверен, что успокаивающий напиток не повредил бы, — Гарри снова качает головой, глядя на Дамблдора. Он немного раздражëн на себя за то, что отключился перед этими двумя. До сегодняшнего дня Гарри никогда этого не делал. — Я в порядке, — это действительно так. Он чувствует себя спокойным и, возможно, немного взволнованным от своего сюрреалистического опыта, но в остальном он в порядке. — Ладно, приятель, — Сириус гладит Гарри по голове, и у Гарри возникает внезапное желание пригладить волосы после этого. — Итак… — Дурсли умерли, — сообщает Гарри комнате, озвучивая свои мысли, просто убеждаясь, что он не ошибся в этой части. Сириус скривил губы и опустился на стул, стоящий рядом с креслом Гарри, а Дамблдор снова занял своё место. — Убиты, Гарри. — Директор мягко напоминает Гарри. — Пожиратели Смерти, ответственные за их убийство, и десяти других маглов, оставили Тёмную Метку, парящую над местом происшествия. Магловский торговый центр, кажется. Это не должно быть новой информацией для Гарри, но это так. Должно быть, он был слишком не в себе, чтобы заметить что-либо ещё. Он как бы перестал слушать, после того, как Сириус выпалил, что Дурсли мертвы. Публичная казнь. Это вообще кажется неуместным. И тëтя Петуния, и дядя Вернон были фанатично скрытными людьми, и то, что их смерть стала такой публичной… Это издевательство над ними. Идея кажется нелепой, поскольку Пожиратели Смерти на самом деле не знали этого и нацелились на них только из-за их связи с Гарри, но всё же. Они послали очень чёткое сообщение. — Маглы считают, что это утечка газа, и на место происшествия были немедленно отправлены обливиаторы. — Да, — Гарри делает вид, что всё это ему уже известно. — Послушай, Гарри, я знаю, что Дурсли были не самыми лучшими людьми, — начинает Сириус, ëрзая на стуле, чтобы повернуться лицом к Гарри. — Но я знаю, что их смерть могла расстроить и шокировать... На самом деле, я был очень расстроен из-за смерти моей матери… так что, если ты захочешь поговорить… — Я не расстроен, — как ни странно, Гарри говорит правду. Он в порядке. По крайней мере, он чувствует себя хорошо. — Если ты хочешь, чтобы я забрал тебя на некоторое время в дом на Гриммо, чтобы разобраться с этим, я уверен, Альбус не стал возражать бы. Дамблдор склоняет голову. — Если это требуется. — Нет, — Гарри качает головой. — Нет, я в порядке. Меня не нужно никуда забирать. Кажется, я опаздываю на трансфигурацию? «Лжец», — говорит ему воображаемый Сириус. Гарри подчёркнуто игнорирует его, хотя это правда. Сейчас у него свободный период с когтевранцами, пока слизеринцы и пуффендуйцы сидят на трансфигурации. Гарри нужно уйти. Ему стыдно за себя, и он даже представить себе не может, что было бы, если Сириус или Дамблдор догадались о том, что творится у него в голове. Они бы были возмущены. — По крайней мере, возьми отгул на остаток дня! — Восклицает настоящий Сириус. — Нет, нет. Я в порядке. Отлично. — Гарри морщится. Это было ошибкой. — Не очень, — пытается объяснить он. — Я имею в виду… учитывая обстоятельства. Но я в порядке. — Ты хочешь присутствовать на похоронах? Связаться с похоронным бюро? «Нет», — Гарри хочет огрызнуться, но что это сказало бы о нём? Поэтому он соглашается на нерешительное: — Эм, у меня занятия в школе…? — Гарри, — мягко начинает Сириус, — Альбус позволит тебе покинуть школу, чтобы присутствовать на похоронах. — Он кладёт руки на плечи Гарри, обеспокоенно глядя на него. — Разумеется, — соглашается Дамблдор, но затем продолжает: — Но тебе не обязательно присутствовать на похоронах, Гарри. Я знаю, это, должно быть, трудно. — Да, — отвечает Гарри, — «хорошее оправдание», — я не хочу. Сириус всё ещё выглядит обеспокоенным, но просто кивает и притягивает Гарри ближе, чтобы обнять. Гарри колеблется долю секунды, прежде чем обнять Сириуса. Когда они отстраняются, на лице его крëстного появляется мягкая улыбка, когда он смотрит на Гарри. — С тобой всё будет в порядке, верно? Ты правда не хочешь пойти со мной на площадь Гриммо? — Со мной всё будет в порядке, — Гарри переводит взгляд на Дамблдора, который смотрит на них с мрачным выражением лица. Гарри немного вздрагивает, когда Фоукс издаёт тихую трель и оглядывается в поисках феникса, замечая его сидящим на книжном шкафу. — Я думаю, — Гарри отворачивается от птицы, больше не встречаясь взглядом с Сириусом, — я думаю, мне стоит прямо сейчас пойти на трансфигурацию. Сириус снова хмурится, и несколько мгновений он не убирает руки с плеч Гарри, прежде чем кивнуть и сделать шаг назад. Но как только Гарри подходит к двери, он кое-что понимает. Тëмная Метка была замечена над торговым центром, значит… — Значит ли это всë, что Волдеморт сейчас публичен? Вы сказали, что они оставили… Тёмную Метку. Дамблдор вздыхает и немного откидывается на спинку кресла, выглядя усталым. — Да, Гарри, даже Министерство больше не может их игнорировать. «Значит, меня больше не будут называть лжецом?» — Ему любопытно узнать это, но Гарри знает, как это прозвучит, поэтому вместо этого он спрашивает: — Что это значит для нас, сэр? — Мы ещё не уверены, — вмешивается Сириус, его глаза сузились от беспокойства за Гарри. Он и без того выглядел таким измученным. Гарри хватило приличия, чтобы почувствовать себя немного пристыженным из-за того, что он причинил крëстному столько боли и стресса. — Но не волнуйся, Гарри. Это самое безопасное место для тебя, — Сириус снова обнимает его, и Гарри позволяет ему. — Мы позаботимся о твоей безопасности, и безопасности остальных настолько, насколько это возможно. — Это отлично, — Гарри сдерживает вздрагивание. Ему действительно следует вообще перестать употреблять слово «отлично». — Ты уверен, что не хочешь вернуться со мной? Будем только мы с Лунатиком, ты сможешь побыть наедине, вернëшься, когда почувствуешь себя лучше. — Нет, я в порядке, Сириус. Я правда в порядке. Это… всё, о чём вы собирались мне рассказать? Как будто могло быть что-то ещё более ошеломляющее, чем это. — «Гарри, твои родственники мертвы, а ещё тебе запрещено играть в квиддич на неопределённый срок» — Или что-нибудь столь же нелепое. — Нет, это было всё. — Альбус Дамблдор бросает на Гарри странный взгляд, и Гарри избегает этого взгляда, чувствуя себя потрясëнным из-за внимания волшебника, после нескольких недель игнорирования. Он ëрзает в объятиях Сириуса, и крëстный, наконец, отпускает его, слегка ухмыляясь. — Совсем как в детстве, — говорит он. Гарри моргает. — Хм? — Ты был изворотливым, — кратко объясняет Сириус с лёгким смешком, а затем неловко замолкает, прочищая горло, пока Гарри и директор смотрят на него. «Тьфу, ну и нервы у этого парня», — Воображаемый Сириус закатывает глаза, стоя плечом к плечу с настоящим Сириусом, за исключением того, что он в гавайской рубашке, с бутылкой пива в руках, а настоящий Сириус выглядит так, будто почти не спал целый месяц. — Хорошо, — Гарри похлопывает Сириуса по руке, а затем нерешительно указывает на дверь. — Можно? Я на самом деле не хочу пропускать занятия. СОВ уже сказываются на нас. — Да, да, конечно, Гарри. Просто помни… Ты можешь написать мне в любое время, малыш. У нас с Ремусом, по сути, нет своей жизни, так что да, не волнуйся о таких глупостях, как беспокойство нас или что-то в этом роде. — Хорошо. — И э-э-э… На самом деле у меня есть подарок, который ждёт тебя, — Сириус внезапно становится очень застенчивым. — В следующий раз ты приедешь ко мне... эм... на Гриммо. Если захочешь, это может быть раньше Рождества. В любое время... — Не в любое время, Сириус, — мягко прерывает Альбус. — У него есть школа. Сириус морщится, а затем потирает шею. — Ну да, тогда, может быть, на Рождество. Напиши мне. — Хорошо, — снова говорит Гарри, и сглатывая, обменивается мужественным рукопожатием со своим крёстным отцом и кивает Дамблдору, после чего выходит из кабинета так спокойно, как только может. Он добирается до лестницы, когда понимает, что не собирается присоединяться к остальной части класса или заниматься какими-либо делами. Он мог бы отправиться в общежитие, но Рон найдёт его в мгновение ока, а Гарри сейчас не может иметь дело со своими друзьями. В данный момент он даже не в состоянии справиться с самим собой. Что с ним не так? Испытывать такое облегчение, даже утешение при виде своих мёртвых родственников! У каждого человека есть своя банка червей, свои скелеты в шкафу, но это... Гарри сам чувствует себя банкой с червями, в самом буквальном смысле. Что-то скользкое и отвратительное. С ним точно что-то не так, серьёзно не так. Дядя Вернон и тётя Петуния мертвы. Дадли тоже. К списку людей, убитых Гарри, добавилось три имени. Этих троих он даже не особо любил. Гарри спускается по лестнице и размышляет об отсутствии у него чувства вины. Он не виноват в том, что не любит их. Он уверен, что и они тоже его не очень-то любили. Гарри до сих пор помнит свои дни в чулане. Запертый с пауками, голодный и тоскующий, мечтающий о жизни, которой Дадли жил всего в двух футах от него. Гарри до сих пор в какой-то степени завидует своему кузену. Не из-за его испорченного воспитания или ожирения. Ну, прежнего ожирения, теперь-то он мешок окровавленной плоти, и… не суть важно. Гарри завидует тому, как тётя Петуния пела Дадли перед сном, когда он был маленьким. Гарри завидует тому, как дядя Вернон учил своего сына кататься на велосипеде. Потому что, если бы у Дадли были только колыбельные и велосипед, у него всё равно было бы больше, чем у Гарри когда-либо будет, даже после смерти. «Ты — скользкая банка с червями», — Гарри закатывает глаза сам на себя и, наконец, достигает конца лестницы, полностью избегая любопытных портретов, и направляется в заброшенный женский туалет. По крайней мере, он знает, что там у него будет момент одиночества, чтобы заняться чем-нибудь, напоминающим скорбь. Если смерть Дурслей что-то и доказала Гарри, так это только одно: людям не обязательно любить его, чтобы умереть за него. Всё, что для этого требуется, — знать его... что по умолчанию означает всё население Хогвартса и весь Орден Феникса, и Мерлин знает, кого ещё. Когда Гарри заходит в туалет, Миртл там нет, но он не пуст. Драко Малфой стоит, небрежно прислонившись к стене и приподняв бровь, глядя на него так, будто Гарри опоздал. Гарри опаздывает на что-то, о чём он не подозревает? — У тебя трансфигурация, — замечает Гарри, а Малфой только смотрит на него, прищурив глаза, как будто читает Гарри, как открытую книгу. — Ты не на трансфигурации. — Ты регрессируешь. Теперь констатируешь очевидное, не так ли? — Малфой разводит руками. Гарри угрюмо смотрит на него. Он действительно не хочет иметь дело с Малфоем прямо сейчас. Ему нужно избавиться от смеси чувств, бушующей в его груди. Ему нужно стереть облегчение с кожи. — Я знал, что ты придёшь сюда, — признаëтся Малфой, и Гарри просто смотрит на него, озадаченный присутствием Малфоя. Он не выглядит расстроенным. Он не выглядит растрëпанным или плачущим. Он выглядит торжествующим, самодовольным. Гарри никогда раньше не видел Малфоя с таким странным взглядом. — Я настолько предсказуем? — Гарри направляется к раковине и открывает краны. Он почувствует себя лучше после того, как умоется. Он знает, что, если плеснëт себе в лицо водой, он, наконец, почувствует себя немного несчастным. — Не совсем, — Малфой сегодня невероятно вежлив, замечает Гарри. Обмена оскорблениями пока не было. Никаких саркастических шуток. Он, вероятно, ждёт, когда Гарри предоставит ему идеальный предлог. — Я просто хороший наблюдатель. — Как скажешь, — вода горячая и обжигает Гарри щёки и кончики пальцев, и он снова ополаскивает лицо, нетерпеливо ожидая знакомого жжения в глазах. — Дамблдор заставлял тебя окунуться лицом в грязевую яму? — Когда Малфой спрашивает об этом, Гарри чуть не выпрыгивает из кожи. Ублюдок стоит прямо за ним! Гарри не слышал, как он подошёл. Он был слишком занят, пытаясь заплакать. — Что? — Спрашивает он и старается, чтобы его голос не звучал так испуганно, как сам Гарри себя чувствует. — Ты довольно энергично умываешься. Тебе следует хотя бы снять очки. Ой. Его очки. Гарри даже не заметил их, пока Малфой не указал на это. Он нерешительно протягивает руку и срывает их с лица, затем снова подставляет ладонь под горячую струю воды. Его рука розовеет от явного жара, а Гарри просто смотрит на это. Малфой всё ещё наблюдает за ним, к большому недоумению Гарри. — Что ты здесь делаешь? — Если я правильно помню, Поттер, прошлой ночью у нас с тобой была заключена сделка. Гарри требуется примерно семь секунд, чтобы понять, о чём говорит блондин. — Задержания ещë не было. Другой мальчик пожимает плечами. — Я знаю. — Он скривил губы, глядя на розовые руки Гарри. — Но посмотри, что ты делаешь со своими руками, Поттер. Серьёзно? Гарри убирает руки из под горячей воды и хмуро смотрит на Малфоя. Как бы он ни старался, в слизеринце есть что-то, чего Гарри не может понять. Что-то, что кажется таким очевидным, вертится прямо на кончике его языка, и всё же Гарри не может понять, что именно. — Поттер, ты так сильно ненавидишь свои руки? Я понимаю, я бы тоже возненавидел эти неуклюжие пальцы и обкусанные ногти, но… кипятить их — это не выход. — Что ты здесь делаешь, Малфой? — Я хочу знать, что тебе сказал Дамблдор. Гарри моргает. — Извини? — Если этот человек на самом деле прервал занятие, чтобы вызвать тебя в свой кабинет, это, надо полагать, было важно. Ты определённо выглядел испуганным, значит, тебя не предупредили о возможной встрече заранее. Вывод: Дамблдор завладел определëнной информацией, и он не мог сидеть сложа руки, и это каким-то образом касается тебя. В заключение скажу, что это должно быть связано либо с Амбридж, либо с Сам-Знаешь-Кем. Гарри моргает. Ну, предположительно, это было не так уж и сложно понять. — И что, чёрт возьми, заставляет тебя думать, что я тебе всё расскажу? Малфой пожимает плечами. — Ты не расскажешь. Я сам узнаю. Ты всё ещё собираешься на отработку к этой ведьме, не так ли? Гарри молчит. — Вот мой ответ. Прямо здесь. Скорее всего, Дамблдор не позволил бы этой женщине преподавать у второкурсников прямо сейчас, если бы знал. — У него торжествующий вид, который Гарри хочет стереть с лица земли, но он не в том настроении, чтобы долго беспокоиться об этом. — Я не хочу говорить об этом. Тем более с тобой, — Гарри фыркает, поворачиваясь к зеркалу и вытирая лицо. — Значит, речь шла о Сам-Знаешь-Ком. Интересно, что могло быть настолько срочным, что он потащил тебя в свой кабинет посреди урока? — Голос Малфоя стал ближе, и Гарри делает паузу на мгновение, чтобы увидеть, что он придвинулся на шаг. — Может быть, ты хочешь заткнуться прямо сейчас. — Ты не хочешь об этом говорить. — «Да неужели, Шерлок». — Гарри стискивает зубы. Почему Малфой просто не может оставить его в покое? Гарри выключает краны. — Нет. Во всяком случае, не с тобой. — Если бы ты хотел поговорить с Грейнджер и Уизли, они бы уже были здесь. — Это многое говорит обо мне на данный момент. — Послушай, Поттер, у меня нет никакого желания знать о твоей тайной встрече с Дамблдором. У нас с тобой была сделка, и я придерживаюсь её. — Гарри расслабляет челюсть настолько, чтобы спокойно ответить, быстро вытирая руки заклинанием. — Пропустив трансфигурацию. — Я позанимаюсь здесь, пока ты будешь резать себе руку. — Но ты пропустил урок, потому что хотел узнать об этой встрече. Малфой хмурится. — Не пойми меня неправильно, Поттер. Я пропустил, потому что хотел, и я пришёл сюда, потому что хотел игры. И я это сделал, учитывая все обстоятельства. — Значит, я — игра, — равнодушно произносит Гарри, всё ещё не отрываясь от зеркала. Тёмные круги под его глазами выглядят как синяки. — Разве не все мы? — Малфой небрежно прислоняется к стене, скрестив руки на груди, в одной из которых болтается палочка. На его губах играет ухмылка. Конечно, он думает, что всё вокруг — это игра. — Знаешь… как угодно. Делай что хочешь, я должен быть готов к отработке через десять минут, у меня действительно нет времени на тебя. — Гарри отворачивается от зеркала и направляется к двери. — Я оскорблëн, Поттер. Правда, — кричит Малфой, когда Гарри подходит к двери. Гарри не отвечает ему и выходит из туалета. Может быть, ему просто стóит появиться на десять минут раньше. Амбридж не может жаловаться на это, верно? Со вздохом он позволяет чарам спасть со своей руки и стучит в дверь её кабинета, его сердце уже замирает. Почему она не могла быть одной из погибших? Он, конечно, знает её, как и любого другого человека, погибшего из-за него. Когда он входит в кабинет, Амбридж сидит за своим столом, перед ней лежит перо и стопка бумаг. Она смотрит на Гарри и одаривает его своей сладкой, отравленной улыбкой. — Вы сегодня почти не опоздали, мистер Поттер. Похоже, мои задержания действительно оказывают положительное влияние. Воображаемый Сириус вернулся, и стоит позади неё и делает удушающие жесты вокруг её шеи. Гарри смотрит на часы. Одна минута шестого. Удушающие жесты становятся всё более неистовыми и кровожадными. Но всё, что Гарри делает, — это вежливо кивает. — Присаживайтесь, — напевает Амбридж, возвращаясь к своим бумагам, поправляя их. Её перо громко царапает бумагу, когда она что-то пишет. Он плетëтся к своему обычному месту, изо всех сил стараясь не насмехаться над ней. Он задаëтся вопросом, сидел ли здесь кто-нибудь ещё, писал ли прóклятым пером, вытягивая кровь из собственного тела, чтобы удовлетворить садистские наклонности этой жабы. Или, возможно, она приберегает это особое наказание только для него. Он бы не удивился. В конце концов, с каких это пор он стал нормальным? — Я слышала о Ваших родственниках, мистер Поттер. — Она откладывает перо и сцепляет пальцы, напряжëнно глядя на него. — Должно быть, это очень тяжёлое время для Вас. Гарри моргает. Он узнал о Дурслях всего час назад, а она уже знает? Новости в этом месте, безусловно, распространяются со скоростью света. Гарри натянут, как тетива лука, и ему кажется, что он может лопнуть в любой момент. Неужто, если она знает об этом, она решит отпустить его с отработки? Гарри усмехается. Кого он пытается обмануть? Конечно, она так не поступит. — Но, — прерывает она его мысли, — Вы должны знать цену рутинным и повседневным занятиям. Они не должны меняться только из-за одного несчастного случая. Это будет отвлекать Вас. — Амбридж снова улыбается, и в этой улыбке так много яда. Гарри удивляется, почему её губы ещё не обожжены его кислотностью. — И я здесь, чтобы помочь Вам в этом, мистер Поттер. Я как Ваш профессор, забочусь о благополучии учеников такой престижной школы, как Хогвартс. Итак, мы можем начать сегодняшнее задержание? Гарри изо всех сил старался не пялиться на неё с недоверием. Неужели она искренне верит всему дерьму, которое выходит из её рта? Как можно считать, что вырезание слов на руке ученика, из-за чего он почти до смерти истекает кровью, является заботой? Гарри очень хочется последовать предложению воображаемого Сириуса. Который становился всё более творческим, пока она говорила. Смерть от потери крови после того, как ей отрезали язык, уже не кажется Гарри такой ужасной, как было раньше. Но теперь всё притупилось, кроме ненависти к этой женщине. Однако единственной внешней реакцией, которую он показывает, является почти вежливое: — Да, мэм. Амбридж скалит зубы в ещё одной из своих отвратительных улыбок и машет рукой, указывая на прóклятое перо, лежащее на столе. — Тогда приступайте к делу. Не мешкайте. — И вот, наконец, вместо того, чтобы смотреть на него, она возвращается к своим бумагам. Мягкие царапины пером Гарри по бумаге — ничто по сравнению с резкими движениями Амбридж, как будто она пытается прорезать бумагу насквозь. И это действует Гарри на нервы. Боль отвлекает, но присутствие этой суки настолько возмутительно отвратительное, что почти заглушает всё остальное. Через некоторое время пергамент, его рука и перо настолько окровавлены, что Гарри не может разобрать слов. И всё же он пишет, пока его кожа рвëтся снова, и снова, и снова. К тому времени, как Гарри переводит взгляд на часы, перед глазами всё расплывается, и, если предположить, что они показывают правильное время или, по крайней мере, что-то близкое к нему, сейчас двадцать минут девятого. Гарри моргает. Он находится здесь уже более трёх часов. Он уверен, что сегодня снова потеряет сознание. Гарри сжимает челюсти и пытается не обращать внимания на воображаемого Сириуса, выкрикивающего ему на ухо оскорбления в адрес Амбридж, причëм очень креативные. Гарри почти уверен, что некоторые из них никогда раньше не слышал. Его предложения звучат так заманчиво, что Гарри приходится крепче сжимать перо, чтобы игнорировать его, отчего на глазах наворачиваются слёзы, которые Гарри яростно смаргивает. «Жидкая лава, — пожимает плечами Сириус. — Это сработает как волшебство». «О, ради Мерлина, Сириус». «Я не говорю, что ты не справишься, малыш, просто это немного расстраивает. Это может быть лава или проволока. Чёрт побери, ты мог бы сделать это и пером!» — Мистер Поттер? — Гарри чуть не подпрыгивает. — Да? Она улыбается ему. — Вы можете идти. Я отпускаю Вас сегодня немного пораньше, как, я уверена, Вы заметили. Приношу свои соболезнования в связи с потерей Ваших родственников. — Спасибо, мэм. — Гарри почти фыркает, нарушая своё безучастное выражение лица. Уже почти комендантский час. Чёрт возьми, с её часами, он никогда не бывает уверен. Возможно, комендантский час уже прошёл. Он не осмеливается проверить время на своих наручных часах в её присутствии. Почти бросая перо обратно на стол, он встаёт, берёт свою сумку и направляется к двери. Вскоре он, спотыкаясь, бредëт по коридорам к туалету Миртл. При ходьбе Гарри испытывает чувство беспокойства, которое не имеет ничего общего с его пульсирующей головной болью, нечëтким зрением и ощущением, словно горит рука. Малфой вообще будет там? Если нет, то Гарри действительно не хочет снова терять сознание в туалете. Он предпочёл бы сделать это на своей кровати. Он совершенно уверен, что сможет наложить на себя кратковременные чары гламура, и сомневается, что Рон и Гермиона снова попытаются загнать его в угол. Его состояние ухудшается по мере того, как он идëт. Шатается, на самом деле. Ему приходится несколько раз встряхнуть головой, чтобы чëтче видеть, и на один ужасающий момент ему кажется, что он ослепнет. «Я не смогу играть в квиддич» — его первая иррациональная мысль. Увидит ли он только кромешную тьму? Или будут и какие-то цвета? Будет ли это постоянным? Гарри не припоминает, чтобы когда-либо видел слепого волшебника, но, с другой стороны, волшебникам по-прежнему приходится носить корректирующие очки. Сам Дамблдор носит такие. Ход его мыслей прерывается, когда он снова спотыкается и вытягивает искалеченную руку, чтобы удержать равновесие, подавляя сдавленный крик, когда боль вспыхивает вплоть до локтя. Он шипит, отрывая руку от стены и морщась при виде окровавленного отпечатка ладони. Тяжело дыша, Гарри достаëт волшебную палочку, чтобы привести всё в порядок. Он не может просто ходить и оставлять кровь на стенах. Это напоминает Гарри о его втором курсе со всеми этими надписями на стенах. Хотя тогда это была куриная кровь. Так. Малфой. Он, вероятно, ждёт Гарри в туалете. Лучше ему быть там. Потому что Гарри не уверен, как долго он сможет продержаться. Выполнение чистящего заклинания истощило его полностью, и Гарри чувствует, что доползти до туалета было бы легче, чем идти. Его дыхание становится поверхностным, когда он приближается к знакомым и в чëм-то успокаивающим дверям заброшенного туалета, перед глазами всё плывёт, а голова кружится. Однако прежде чем он успевает открыть дверь, они распахиваются сами, открывая Драко Малфоя. Он замирает, глядя на открывшуюся перед ним сцену. Гарри, вероятно, сейчас представляет собой не очень приятную картину. Но прежде чем кто-либо из них успевает что-то сказать, зрение Гарри тускнеет, становится серым, и он теряет сознание. Серебро. Это то, что Гарри хотел бы видеть, если бы ослеп. Бескрайний бассейн серебра.