Неправильный Лань

— Я… — пытается начать Цзинъи, но запинается, — Мне… Черт, я правда не знаю, с чего начать! Вэй Усянь слегка ухмыляется: — Предлагаю начать с начала. И Цзинъи начинает. Он путается в словах и событиях, сбивается на словах из-за сорванного дыхания, но говорит. Рассказывает о том, как потерял родителей и о том, как нашёл семью в своём лучшем друге. О том, как Сычжуй обзавёлся собственной семьёй и оставил его одного. О том, как одиноко он себя чувствует, когда Лань Юань уходит вечером ужинать в Цзинши, и как его пожирает зависть, когда он возвращается ужасно счастливый. О том, что не хочет завидовать, что злится на самого себя из-за этого дурацкого чувства, но все равно не может ничего поделать. Вэй Усянь внимательно слушает и смотрит так мягко и тепло, что слезы на глаза наворачиваются. Удержать их в себе не хватает силы. В голове твёрдо звучит «сейчас можно», и противиться кажется несусветной глупостью. Плотину сдерживаемых эмоций прорывает и Цзинъи громко всхлипывает, тут же пугаясь этого звука. С глаз непрерывным потоком текут слезы. Из-за них мутится зрение, не позволяет увидеть Вэй Усяня, склонящегося к нему ближе. Впервые после смерти родителей он чувствует утешающие объятия от взрослого, чувствует, что безопаснее места нет на земле. И давится слезами, соплями и всхлипами, и продолжает, продолжает говорить. Утыкается лицом в сильное плечо, пытаясь спрятаться от своих чувств и всего мира. И Вэй Усянь держит крепко, позволяет спрятаться в его объятиях, позволяет выплакать всё, что так долго скопилось внутри. — Бедный ребёнок… Чш-ш-ш, ты не один, — шепчет ему учитель Вэй, пока он отчаянно цепляется за его одежду, — Я держу тебя. — Я не хочу, не хочу, не хочу это чувствовать! — отчаянно шепчет Цзинъи и в очередной раз всхлипывает, — Я… Я тоже хочу называть вас отцом! Но у меня нет, — прерывается он, задыхаясь — на это никакого права. Слова вырывается несвязным бредом, чем дальше, тем хуже. В какой-то момент их не остаётся вовсе, только громкие, отчаянные всхлипы. Проходит немало времени (Цзинъи искренне не знает, сколько его прошло) прежде чем он успокаивается. И все это время Вэй Усянь прижимает его к себе и ласково гладит по спине и голове. Цзинъи успокаивается по-настоящему, когда слез больше не остаётся и наступает опустошение. Он не заставляет себя спрятать слезы насильно, наверное, впервые за свою осознанную часть жизни. Если бы у него было время задуматься об этом, его бы восхитило это ощущение. Полная безопасность. Он не чувствовал такого с самого детства, когда ещё были живы его родители. Но тогда у него просто не было необходимости в том, чтобы рыдать, пока не закончатся слезы. Для него это впервые. Когда он аккуратно отстраняется, его отпускают. Внезапно появляется стыд за эту безобразную истерику, и возможно что-то мелькает в выражении его лица, потому что Вэй Усянь ободряюще улыбается и мягко говорит: — Всё в порядке, Цзинъи. Ты молодец. Нельзя игнорировать свои эмоции. Цзинъи не знает, что было бы уместнее ответить, поэтому молча достаёт из рукава платок и принимается вытирать лицо: — А я бы советовал умыться, — наставительно говорит Усянь и поднимается с места — Пойдём, я отведу тебя! — Да, было бы славно… — рассеянно отвечает Цзинъи и тоже поднимается, направляясь за Вэй Ином. Он все ещё находится в какой-то прострации, мысли текут медленно, будто через силу. Раньше Цзинъи не доводилось бывать в этой части Цзинши, поэтому он оглядывается с вялым интересом. На обычное активное любопытство сил после такой истерики не хватает. «Поспать бы…» — мелькает в голове, когда Вэй Усянь проводит его мимо отделенной ширмами кровати. На самом деле, не будь Цзинъи таким уставшим, посмеялся бы от вида кровати, одна половина которой аккуратно застелена, а другая разворошена, и к тому же закидана сверху какими-то темно-серыми тряпками. Возможно, это ночные одежды учителя Вэя. Они проходят Цзинши насквозь и выходят через задние двери. В теории Цзинъи знал, что там должен быть небольшой участок земли, предназначенный для медитации и утренней растяжки. Картина, представшая его взгляду, немного отличается от того, что он ожидал увидеть — от основного участка, засаженного газоном, низким заборчиком отделен небольшой огород. Вэй Усянь оборачивается, когда перестаёт слышать шаги за спиной, и видит, что Цзинъи застыл на месте, уставившись на грядки. Неловкость ситуации заставляет Усяня начать говорить. Он еле справился со своим неумением реагировать на чужие слезы и сейчас просто не знает, как действовать. — Знакомься, моя плантация домашних специй! — Лань Цзинъи обернулся на голос и увидел, как Вэй Ин кивает в сторону огорода, — Мы с Лань Чжанем решили, что было бы неплохо посадить растения, которые часто используем. Эти грядки — мои. — Учитель Вэй выглядел удивительно гордо для великого тёмного заклинателя, рассказывающего про свои навыки в садоводстве, — Хотя сажали мы их вместе, ухаживаю за ними я. И кстати, спешу заметить, что у меня все живое! Вон там, — он махнул рукой в сторону, указывая на угол здания, — стоит бочка с водой. Дальше, думаю, справишься. И действительно, рядом с углом Цзинши в тени стояла бочка. Неудивительно, что Цзинъи не сразу её заметил, ведь та сливалась с домом по цвету. Подойдя к бочке, он зачерпнул немного воды в ладони и резко плеснул её себе в лицо. Прохладная вода приятно охладила кожу и смыла остатки слез. Обернувшись, Цзинъи посмотрел на учителя Вэя, который в это время стоял, склонившись над одной из грядок и чем-то занимался. Видимо почувствовав чужой взгляд, Усянь обернулся и улыбнулся: — Ну и чего стоишь, как не родной? Пойдём доедать обед. Хотя там, наверное, уже все успело остыть… — учитель Вэй продолжил говорить, но Цзинъи это казалось лишь фоновый шумом для мыслей в голове. «Он сейчас сказал «как не родной»? Это была просто какая-то присказка? Значит ли это, что он считает меня… Нет. Наверное он просто это сказал». После истерики голова не очень хотела работать, поэтому нормально обдумать эту ситуацию не получалось. Вернувшись обратно к столу, они уселись на прежние места. Цзинъи поймал себя на чувстве, будто все это происходит не на самом деле. Сидеть с учителем Вэем наедине за столом после того, как насквозь промочил ему верхние одеяния слезами. А может и нижние тоже, Цзинъи не уверен. — Приятного аппетита ещё раз, получается — поднял бровь Усянь, осматривая стол. Где-то здесь он бросил палочки, но не помнил, где именно, — Ты видишь мои палочки? Я, кажется, их потерял… Цзинъи издаёт слабое хихиканье, протягивая руку к палочкам, брошенным Усянем рядом с его тарелкой. Учитель Вэй неисправим. И он так прекрасно разряжает атмосферу, что сразу становится уютнее. Знаете, Лань Цзинъи полностью понимает Ханьгуан-цзюня, который влюбился в Старейшину Илина и ради него пошёл даже против собственного ордена. Ради Вэй Усяня можно и не такое сделать.