Вызов

«Ваш путь будет легок», – сказал господин Волн, и море было спокойно, солнце ясно, а ветер прохладен. Магистр Юлао все время провел в трюме за занавеской, отказываясь от еды. Я спускался к нему в первый день: темный маг лежал на матрасе, едва различимый в плотном мраке, запрокинув голову и прижав ладони к лицу. – Мне приятно, что вы беспокоитесь обо мне, – его голос все же звучал спокойно. И, не зная магистра Юлао, можно было подумать, что он говорит ровно то, что имеет в виду. – Но ради вашей же безопасности, вам здесь находиться не нужно. Я пожал плечами и ушел наверх. Я ночевал на палубе, слушая шум волн, вдыхая свежий ветер, и совсем не думал о человеке, который был там, внизу, и о растущих во тьме его глазах. За несколько дней пути до порта Осоки я успел переговорить почти со всеми людьми на корабле, чем, несомненно, их тревожил и расстраивал. Дела в Двадцатой провинции шли веселее, чем в злосчастной Двадцать второй, но путешествие по морю всегда было нелегким, и ради компенсации корабельщики везли груз, немного отличающийся от того, что было указано в документах. И я об этом знал, и ради дела я решил закрыть на это глаза, но нынче ночью они все равно что-то выкинули. Берег приближался, проступая в утреннем тумане. Магистр Юлао вышел сам, в маске, и, предвосхищая вопросы, которые он, возможно, посчитал бы ниже себя задавать, я пояснил: – Прибыть в Осоку попросил господин Аллури. – Ах, сам господин Аллури, – протянул темный маг, как будто одно имя моего командира портило и утро, и все. Солнечный луч прорезал туман и ударил в берег, разбиваясь сотнями вспышек. Я прикрыл глаза, щурясь от полыхающей искрами воды, от ярких лент, от сверкающих зеркальных стеклышек. Они отражали угрозу с юга – и чем больше выступало вбитых в ил свай, тем молчание темного магистра становилось выразительнее. – А когда-то только в высоких домах сверкали зеркала кристальной чистоты. По опыту общения с темными магами я мог бы продолжить словами какого-нибудь темного магистра о том, что простой люд мог видеть свои грязные хари в луже. – Мы их побили, и их стало еще больше, – скромно отозвался я. – Сверкают. Очень красиво. Да, защитная ограда и не обязана была выглядеть так внушительно, как темный монумент; да, прежде всего польза; но выглядела она так, будто к берегу вынесли мусор. Прозрачная вода колыхалась над золотым песком. На пристани, среди мерцающих зеркальных вспышек, стояли светлые Осоки – всего восемь человек, все отделение. Издали они напоминали подростков, и вблизи тоже: самые старшие присоединились к Знамени Сефи в самом конце войны и сейчас считались опытными и заслуженными бойцами. Сдержанные; радостные; осунувшиеся, словно сжигаемые внутренним пламенем лица, блестящие глаза. Но это было обычно: из всех светлых, что я знал, никогда не выглядел уставшим разве что Приближенный Кетеми. Светлые Осоки носили идеально выглаженную форму, и даже самая младшая, девочка Оцу, была хорошо вооружена. – Как должно чувствовать себя Знамя Сефи, обещая таким юным существам прекрасное будущее – а потом бросая в жернова? – сказал темный маг, еще когда мы стояли на корабле, и щелкнул пальцами. – Одного за другим. Одного за другим. Я поневоле задумался – пытаясь отвлечься от сухих щелчков – что стало бы, не будь войны. Прояви светлые светлую магию, они бы уже не были живы; иначе – работали бы на полях, как поколения их предков, не зная другой жизни. Жить проще, когда не знаешь вариантов: едва ли я мог ответить. – Одного за другим. С самого начала. Но мне нравилось, когда темный заводил такие речи, постепенно вливая в уши яд сомнений. Это бодрило – когда путешествие начинало казаться слишком уж дружеским. – Скажи прямо: «пока светлый Маро прятался по лесам и учился убивать, я, темный магистр Юлао, в прекрасном особняке, на прекрасной веранде, открытой в прекрасный сад, где цветет мох, учился... убивать». – Обучение темного мага не состоит в убийстве, – оскорбленно ответил темный маг. – Мы изучаем тонкие взаимодействия мира. Взаимосвязи. Разделяем на составные части и собираем снова. Можно сказать, мы учимся владеть миром. Как мир работает, я тоже учился. Можно сказать. А владеть – мое Знамя. – Прекрасное будущее – это не обещание, темный маг Юлао, – вода у причала блистала так, что слепила глаза, и я шагнул в этот блистающий свет вслепую – а потом меня окружили радостные возгласы и объятия. – Это план. Отделение Осоки отличалось высокой дисциплиной. На привлеченного специалиста темного мага Юлао они не бросили и лишнего взгляда, не задали вопросов, сразу окружив его немым отторжением. Проверку лояльности они прошли. Лояльность победила. Я даже не знал, какая реакция здоровее – самовольная ненависть или безоговорочное смирение с приказом, как будто все, что определяет отношение, это приказ. Кодекс не давал ответов – создавая Кодекс, никто не думал о сотрудничестве с темными. Я подозревал, что правильный ответ впишу я. И я постараюсь, чтобы это были хорошие, вдохновляющие строфы. Солнце только вскарабкалось на небо, белое летнее небо, и уже обрушивало вниз душный влажный жар. В городе расцветали гортензии – гортензии были высажены почти у каждого дома – и улицы плыли в бело-розовом облаке. Из отчетов я знал, что прибыл почти на годовщину: лет за десять до нашего восстания, летом, во время расцвета гортензий, в городе вспыхнул бунт – один из многих, и темные его быстро и успешно подавили, но местные гордились и считали себя немного выше соседних провинций. Улицы Осоки были просторными и чистыми, жители веселыми и румяными, а многие дома – новыми. Со всех сторон неслись приветствия; некоторые прохожие останавливались и передавали записки – записки светлые складывали в отдельный конверт – а некоторые рассказывали новости, например, о курице, у которой вылупились цыплята. Все это замедляло путь, но такого благолепия в отношениях с местными я не видел ни разу. Светлые отвечали приветливо, и им это было не в тягость. По крайней мере, так казалось. Под крышей каждого дома висели светлые колокольчики, фонари, прогоняющие тьму, на каждых воротах и каждых ставнях нарисованы благие песни, одна краше другой, светлые амулеты красовались у горожан на груди, и по два, и по три; мимо пронесли тяжелые корзины, и даже на них я заметил маленькие светлые знаки. – Мы слышали, что светлый Маро призывал к доброте к простым людям, – командир Хио был со мной знаком еще с войны, то есть видел меня издалека на общих сборах, и теперь пытался вдосталь наглядеться. Я заметил, что он припадает на правую ногу, но он с пренебрежительной бравадой отмахнулся: – Мы же светлые маги, командир Маро. Скоро пройдет. Отчеты отделения Осоки не были так бравурны, как отчеты провинции Над Облаками, и в них не читалось «пожалуйста, не спрашивайте нас больше». Отчеты были полны мельчайших деталей, тех деталей, что я видел, и все выглядело так, будто город без перерыва атакует самая чернейшая тьма. В конце очередного переулка мелькнуло большое двухэтажное здание. Крыша из синей блестящей черепицы и тонких резных колонн так и манила взор, предлагая проверить, а чем отделение Контроля занимается здесь. Но светлые свернули безо всякой охоты – мне показалось, меня хотели провести мимо. Отделение Контроля стояло в тихом переулке, утопающем в цветах. На воротах была начерчена светлая песнь – и ворота были затворены. Не все светлые отделения помогали Контролю, и Контроль обычно открывал двери днем, но, прислушавшись, я уловил смех и звуки лютни. Внутри, по крайней мере, что-то жило. – Они не пытаются шарить по темным развалинам? – Они не выходят из города и почти не выходят, – командир Хио ответил вполголоса; светлые старались идти тише, будто боялись, что их заметят. – Мы приносим им книги, как указало Знамя, в которых не обнаружено тьмы. Дожили. В городе Осока светлых запугал Контроль. – Мы можем к ним зайти? – Как вы скажете, командир Маро, – командир Хио сдержался, но светлые за ним обменялись выразительными гримасами. – Они грубые и неприятные люди – как весь Контроль. Я понял, что они не хотели портить встречу. – Они говорят, что мы все равно не умеем читать, – свистящим шепотом сказала светлая Оцу и зажала рот рукой; и тотчас проговорила изменившимся тоном, который я уже слышал от остальных. – Мы должны быть снисходительны. Ну что же, Контроль ждал меня завтра. Поля начинались сразу от города. Смотреть на зреющие колосья было приятно: было приятно смотреть на веревки с флажками, с которых ветер читал заклинания, и на крепкие деревенские дома. Окна домов, выходящие на темную полоску леса, были закрыты ставнями, и командир Хио с помощниками сразу отправился проверять целостность печатей. – Что в этом лесу? Опасность? Заместитель Гидзе, к которой я обращался, словно меня не услышала: мне пришлось повторить второй раз, и она вздрогнула и отрывисто проговорила: – Конечно. Тьма может прятаться всюду. Веревки пересекали небо так часто, что походили на паутину, в которой запуталось злое солнце. Иногда я поглядывал на темного мага, но не было похоже, чтобы магистру Юлао мешал зной; он выглядел настолько на своем месте, что, казалось, мог бы раствориться среди листвы, колосьев и неба. Мрачный и зловещий лес, если смотреть издалека и ночью, вблизи оказался редкой рощицей, где на каждом дереве висел колокольчик. От пятен зелени и света кружилась голова. Я знал, что нельзя обманываться мирной картиной – тьма есть по ту сторону листьев и по ту сторону света – но сотни светлых колокольчиков вокруг выглядели как дурной сон. – А куриные яйца вы отметили знаками – чтобы в них не проникла и не вылупилась тьма? Заместитель Гидзе смотрела сквозь меня. Ветер не шевелил ни листика; звенели кузнечики все громче и громче, и я жалел о неуместной шутке все сильнее. Тьма там, где преображение и рождение, но сделать все невозможно. В лице заместителя Гидзе, бессмысленном и сонном, появился излом – брови сошлись к переносице, словно она медленно и с усилием пыталась осознать услышанное – и она торопливо произнесла: – Наша недоработка. Мы все исполним. У отделения ждал гонец из городской управы, и настроение светлых вновь резко переменилось. Командир Хио обогнал остальных и заговорил с гонцом первым; я расслышал только «у нас гость» и «завтра». От жары или от постоянной бдительности я чувствовал себя уставшим, и в поведении командира Хио мне привиделось извинение; а в поведении светлых – чуть ли не испуг. Как будто светлым есть чего бояться в своем городе, кроме тьмы. Отделение Осоки было вылизано до блеска. Только потом за внешним порядком замечалось, что занавеси в проемах пусть чистые, но ветхие, а крыша прохудилась в нескольких местах. Но это было обычно: в сравнении с тем, что я уже успел повидать в других отделениях. Приободрившиеся светлые, взволнованно и таинственно переглядываясь, провели меня в небольшое здание посреди главного двора. Внутри было темно, жарко и душно, горели свечи – судя по слоям воска, уже много дней. В нише висело белое полотно, а под ним, на белоснежной подушке, лежал обломок стрелы. – Та стрела, – дрогнувшим голосом сказал Хио. Я подозрительно пригляделся, ощущая, как в его трепете, в мерцании огней и дыма, дрожит темнота. – Та стрела, которой вы убили темного мага. Мы нашли её на поле боя и сохранили! На древке сохранились насечки. Перья были растрепаны и покрыты пятнами; зазубренный наконечник побурел от ржавчины, но светлым наверняка было приятно думать, что это запекшаяся кровь темного мага. А приходили сюда, судя по вытертым до блеска доскам пола, часто. – Мы все хотим быть похожими на вас, – выдохнул Хио мне в ухо. Светлые благоговейно смотрели в спину. – Надо же. У вас появились собственные реликвии, – насмешливо сказал темный, когда светлые уже не слышали. – Командир Маро легенда. Ага. Только это не та стрела. Но говорить я не стал. Светлым отделения Осоки было некогда починить крышу, и во время бесконечных летних дождей реликвия, должно быть, грела им душу. Для меня приготовили праздничный ужин – только для меня. На возвышении, за отдельным столиком, накрытым шелковой тканью, хранимой для торжества. Из всех предложенных тарелочек и блюдечек я выбрал только одно, расхвалив мастерство повара за все остальные – и сказал, что после долгой дороги хотел бы простой пищи из общего котла. В общем котле в пустой воде плавали плавники от рыбы. Таким варевом человека, пережившего зиму в Камышовой заводи, было не удивить: но все же здесь был юг и лето, и у меня появились вопросы, задавать которые прилюдно за общим столом было неприлично. Я задал их после ужина, когда командир Хио провожал меня в выделенные комнаты. Я полагал, что командир отделения должен пригласить меня к себе и обсудить дела, но командир Хио как будто старался поскорее уложить меня спать. Возможно, мое величие стало для него непереносимым. Мои новые обязанности предполагали, что я могу приказывать, задавать вопросы и требовать ответ: но одно дело – руководить над разрухой отделения Вьюнка, и другое – вмешиваться в работу нормально работающего отделения. У командира Хио не было нареканий; на работу отделения не жаловались; вторгаться в чужой уклад грубой силой я не хотел. Выказать недоверие, усомниться в способностях, оскорбить своих товарищей. У меня была власть – и это меня останавливало. Не торопиться, приглядеться, разобраться, не действовать сгоряча… – Господин Аллури послал меня проверить жизнь отделений. Мы, светлые, контролируем железные дороги, но порой бывают сбои, – как бы так сказать вежливо, не напрямик… – У отделения Осоки проблемы со снабжением? Командир Хио замешкался, и я понял, что был прав в подозрениях. Не упомяни я светлых, он бы попытался свалить проблему на поезда, но обвинять своих попусту не хватало духу. – Лечебница, вы ее видели – мы ей помогаем, сейчас много больных, а еще много беженцев, сирот... мы отдали часть запасов им: им нужнее. Но это временно, командир Маро, – поспешно добавил он. – Скоро будет новая поставка. Если бы я озвучил свои мысли, светлого Маро бы перестали считать добрым. Помогать слабым и нуждающимся – конечно, благо. Вот только на такой кормежке и светлые скоро перестанут таскать ноги. Командир Хио потянул на себя перегородку, закрывая, и вдруг скособочился на правый бок, и я подозрительно спросил: – Лекарства, надеюсь, вы не отдали? – Нам хватает, командир Маро, – он справился с перегородкой и отвечал уже из коридора. – Тем более, мы, светлые, лечим себя сами. В одиночестве в своих покоях я перечитал письмо господина Аллури, недовольный собой. Меня часто обвиняли, что я повсюду вижу тьму и иду за ней напролом – только я действительно постоянно ее видел. «Они молоды и полны желания принести пользу». Так сообщал господин Аллури. «Я прикладываю одно из их писем». В немного выспренном и полном неловких оборотов письме, начерченном старательным крупным ученическим почерком, командир Хио сообщал, что они жаждут служить Знамени Сефи; что каждый светлый отделения желает добровольно отправиться в карантинную двадцать пятую провинцию; горят, ждут, готовы исполнить любое поручение. Ничего необычного. Свой праздничный ужин я тайком отдал врагу. Но вместо того чтобы чувствовать благодарность, темный магистр Юлао изучал посуду. – И в самом деле, у светлых совсем нет реликвий, – темный маг вертел в руках грубую глиняную чашку, которая была глиняной и грубой совсем не из эстетического принципа. – Совсем ничего, кроме сияния пустоты и слов. В каждой вещи – тьма и тысячи смыслов, а вы хотите опустошить их. Оставить оболочку. Я мельком отметил, что сияние пустоты звучит отлично, и только и сказал: – Темные маги были привязаны к земле. Цветы, картины и кисти, дома, все, во что твари цеплялись жирными от крови и земли пальцами. – Вы так хотите вырваться, что пытаетесь оставить земное позади. Но человеческое все равно возьмет свое, – темный протянул мне чашку, и я подхватил ее за кривые бока, повторяя в голове то, что не мог произнести. Мы не успеваем. Мы просто не успеваем. Наши пальцы соприкоснулись – наверное – нет – и я ощутил шероховатую глину чашки всем телом; и скрытую в глине теплоту, и обжегшее ее пламя, пламя, которое горело до сих пор, и ленивую податливую вязкость в темной влажной могиле земли … Прикосновение разорвалось, и темный отвернулся, а я остался стоять с чашкой, просто чашкой. Спал я некрепко, и сквозь сон слышал, как ушел ночной патруль; шум и проблеск огней снаружи. Бедняги из-за встречи меня так и не смогли днем отдохнуть. И проснулся я с четким желанием заглянуть в местные хозяйственные книги. Делать это среди ночи, конечно, было нельзя. Снаружи накрапывал дождь; был кромешный мрак, и отделение ощущалось полностью пустым. Огонь горел только в сторожке у ворот. Охранник – один – спал, опершись о копье и уронив голову на грудь. Некоторое время я рассматривал его в полном ошеломлении, а потом бесшумно отступил и вошел, нарочно громко топая. Охранник вздрогнул и заозирался и дико уставился на меня, не сразу признав: – Командир Маро! – он пытался не выглядеть испуганным, но притворяться местные не умели. – Где командир Хио – и остальные? Этот охранник, светлый Цуруме, был среди встречавших меня на пристани. Семь человек командир Хио увел с собой после дня на ногах. В Камышовой заводи я так в патрули и ходил, но своему отряду не позволял, и наше отделение было больше, и народ в основном менялся. Светлый Цуруме сначала указал куда-то вдаль: – На скалах темное поместье. Мы стараемся разобраться с ним как можно скорее. – Ночью? – Днем мы занимаемся городом. А ночью выползает самая тьма! И это тоже было нормально. Ночью проще искать тьму – тем более, летние ночи прохладнее. Днем – город, ночью – поместье. Днем – город… – К чему такая спешка? – Чем быстрее мы избавим мир от тьмы, тем скорее вспыхнет Свет! Обычно с такими побуждениями я ощущал внутреннее сродство, но здесь и сейчас, от человека, который еще не совсем проснулся, но полностью верил в произнесенное, они прозвучали наивно и по-дурацки – пугающе. Я развернулся и быстро пошел к гостевому павильону. Темный маг в этот раз, отложив свои кисти, растирал в ступке нечто, похожее на сушеные корни. И судя по звуку, монотонному и сухому, который я слышал еще во сне, делал это уже давно. – А ты слышал, что от вашего светлого командира разит гнилью, – сказал он, высыпая из ступки порошок на расстеленный лист и наполняя ее снова. – Гнилой кровью и гниющей плотью? Город был безлюден, и тусклые фонари едва рассеивали черноту ночи. Только особняк Контроля был ярко освещен: на втором этаже, между тонких занавесей, мелькали тени, звучала лютня, кто-то читал стихи. – Глубоки осоки корни – так же глубоко скрываю. В сердце истинные чувства… Голос еще долетал до нас, когда мы прошли по переулку и начали подниматься по тропинке среди деревьев. Подъем по склону был крутым и скользким. Магистр Юлао носил маску даже теперь, когда мы были одни, и двигался не так уверенно, как прежде – я предполагал, что ему мешают глаза – и я должен был идти вперед, показывая дорогу. Но магистр Юлао взял с собой меч. Темный маг и меч шли у меня за спиной. Магистр Юлао это уловил – магистр Юлао замечал каждую оплошность и колебание, словно постоянно светя на меня фонариком. Его голос звучал ровно, как будто он взвешивал на весах свои мысли и подавленный гнев, и пока чашки не колебались: – И все же, светлый Маро, вас есть за что ненавидеть. Да, да, да. А в смысле, он мог предположить, что нет? – Разве я плохо с тобой обращаюсь? Я хотел спросить, что ему сделал в этот раз. Я старался как мог – я старался, чтобы условия для темного мага были по крайней мере не хуже, чем у меня. Да, порой мы ночевали под открытым небом или в халупе, где вместо стен были дыры, но я и сам жил не во дворце. Может быть, он обиделся на ужин. Темные маги загадочны. – Если вы считаете меня врагом, почему не обращаться со мной как с врагом? – гнев все же перевесил: совсем чуть-чуть. – Это унизительно. Может быть, он злился, что весь день я его не замечал и не сказал ему ни слова, и от глупой мысли я чуть не рассмеялся: – Мои друзья высказывают мне меньше недовольства, чем вы, темный магистр Юлао! – Разве не было бы вам унизительно, светлый Маро, попади вы во вражеский плен, где вас считают полезной, но вещью? На мгновение мне показалось, что я понял, о чем он: что значит оказаться там, где невозможно победить и невозможно даже бороться; когда те, кто держит тебя в руках, безмерно далеки от тебя; воспоминание промелькнуло молнией, оставив на языке привкус гари. – А чего ты хочешь от светлого Маро, верного служителя и безмозглого орудия Знамени Сефи? – мне казалось, что я удачно повернул его же собственные суждения против него. Но сейчас, в ночи на темной дороге, над черной пропастью воды, под монотонно шумящими кронами, они прозвучали изломанно и чужеродно, освобожденные от шелухи, оставившей только суть. Неприятное непонятное чувство стало еще сильнее, и я повторил: – Чего ты хочешь? Темный маг не ответил. На тропинке, полной камней и корней, было так черно, что даже с моим зрением, привыкшим ловить даже отблеск света в легкой ряби, было сложно рассмотреть дорогу. Молчание помогало сосредоточиться. Молчание – это хорошо. Ветер мчался вверху по кронам. Море шевелилось внизу всей своей массой. – Я прошу прощения, – сказал темный магистр. – Мои слова все же вас задевают. Я наткнулся на полуразрушенную каменную стену и осторожно пошел по узкой тропинке вдоль обрыва. Камни валялись вокруг, попадали под ноги, но сосны, на удивление, уцелели. За стеной я видел остатки сада и заросшие груды, может быть, остатков зданий. Я пытался разглядеть фонари отряда, но ничего не видел: любое темное поместье было большим, и светлые могли быть где угодно, и даже внутри развалин. Сколь не ломай глаза, ища тьму – тьма везде, везде тьма. – Я помню эти места. Все изменилось, но море осталось прежним, и сосны остались прежними, – темному магу словно не хватало дыхания. – Господин Зеркал любил приглашать гостей, а мой наставник был его соседом. Здесь было загородное имение… музыка и представления в летние ночи, когда луна сияет над морем… Жаль, но темные едва ли в эти жаркие летние ночи мокли под дождем. – Господин Гроз говорил, что представления обнажают скрытые струны мира, а этот подхалим Фуэми ему поддакивал… Понятно. Перед сценой разыгрывалось свое представление. – Господин Зеркал любил правильные истории с хорошим концом. Уважаемый идеальный наставник, почтительные идеальные ученики. Магистр Юлао звучал так, будто глотнул чего-то горького и теперь не мог отплеваться. – И не любил, когда ход представления нарушался? – Ненавидел. История наставника Эмори и ученика Юлао едва ли пришлась ему по вкусу. Я помнил, что во время войны южное направление было каким-то кошмаром, но о том, враждовал ли господин Зеркал с молодым темным магистром Юлао, я не помнил. Я чуть не провалился в яму, успев замереть на краю, и предупреждающе поднял руку: – А правда, что в представлениях порой сражались по-настоящему и убивали по-настоящему? – Нет. Он солгал. Одно такое представление я видел лично, и темный магистр не мог не знать о традиции. Солгал, чтобы успокоить меня, или чтобы темные выглядели лучше в моих глазах – было одинаково забавно: темному магистру раньше не требовалось скрывать дела темных. – Предоставление – это танец подобия, а не правды. Ценитель какой. Дождь то прекращался, то начинался снова. Тучи разорвались, и выглянула луна, сразу позолотив море. Я решил, что нашел нужное направление, и пошел быстрее; сосны вставали рядами и словно наблюдали за нами. Все же странно, почему их не вырубили. – У меня к тебе просьба, светлый. Магистр Юлао теперь мог идти рядом, и я повернулся к нему, показывая, что слушаю. Обращение «светлый» он использовал редко – это привлекало внимание; и сама обстановка, эта ночь и развалины, казалась мне неподходящей для просьб. – Воспоминания меня тревожат. В восточных провинциях, не так далеко отсюда, есть поместье, где я провел детство. Я бы хотел посетить его... пока еще есть возможность. Я не знаю, есть ли там темные маги; я не думаю, что там есть что-то, нужное для цели; скорее всего поездка будет бесполезной. Это было странным построением просьбы. Темному ничего не стоило солгать и сделать намек. Признание выглядело как бессмысленная честность, и тем он путал меня еще сильнее. Я шел к тому месту, где карты показывали место для представлений. Отсюда действительно хорошо было видно море; и сосны так приятно шумели под свежим ветром; и город в ясную погоду, должно быть, тоже светился огоньками. Здесь еще сохранились какие-то столбы, остаток помоста, залитый водой, и в него как в зеркало глядела луна. И в нем отражались тени сосен, корявые и похожие на когтистые пальцы, которые корчились, цеплялись за доски, за белые накидки, что метались между ними. По белым накидкам светлых расходились черные пятна; светлые как будто сражались, но я не видел, с кем. Отряд попал в ловушку. Должно, их захватило представление: я с таким еще не сталкивался, но в работе светлого постоянно находишь что-то новое. – Зрители вмешиваться не имеют права, – повторил магистр Юлао мои мысли и взошел на помост. Его маска отразилась в мокрых досках и повисла во тьме как круглая луна – а потом разбилась на множество отражений, и белые маски закружились в воде. Я ступил на помост и швырнул на середину сверток подожженной промасленной бумаги. Огонь взметнулся вверх, обхватывая плотные страницы; яркий свет залил площадку, тени бросились в стороны; сцена засияла янтарным цветом и наши отражения ушли вглубь, туда, где таилась темнота. Пламя высветило ткань свисавшую со стропил: два полотнища висели по краям сцены, и краска на них заблестела, как будто свежая. «Бунт в лето гортензий» – справа. «Усмирение мятежного города». Плохо, плохо. Луна катилась по небу. Ветер выл в соснах, и тонко визжал; ливень ударил по доскам, отбивая ритм. Светлые опустили оружие – скорее от усталости. Их мечи были чистыми, а кровь на одежде – настоящей. Шестеро были на ногах, а седьмой, командир Хио, полулежал на досках. Сцена вторила каждому моему шагу, когда я подбежал ближе и склонился над ним: – Быстро уходим! Свет тускнел очень быстро. Мои песни сгорали, едва успевая прозвучать – как будто их заглушали хором пропетые чужие песни. Командир Хио открыл глаза и тихо, но отчетливо сказал: – Мы не можем уйти. Если мы уйдем, они пойдут в город. – Однажды под летним дождем. На скалах цветы расцвели. И, город цветеньем объяв. Решили, что это их царство, – темный шел по помосту медленно, словно скользя по доскам. – И... срывая охапками пышный сей цвет... и в розовый цвет окрасив подошвы... Я не помню, – растерянно проговорил он. – Я не могу вспомнить, что дальше. – И, в розовый цвет окрасив подошвы, по лепесткам ступали, сминая, – одежда на боку командира Хио слиплась от крови. Я вспорол ее ножом, и поспешно прижал шарф к носу – запах гнили ударил в ноздри: рана командира Хио выглядела так, будто гнила уже не первый день – черные, будто обугленные края, что-то влажное внутри, багрово-синюшные пятна уже перекинулись на живот и грудь, и моя магия уходила в неё водой в песок. Но взгляд командира Хио был ясным, а голос твердым: – Я счастлив умереть рядом с вами, командир Маро. Нет, я, конечно, так себе лекарь, но умереть в моих руках еще не обещали. – Когда колокол молчит, звук хранится в колоколе. Когда колокол разбит, звук разлетается вокруг. Нельзя выйти из представления, пока оно не закончилось, – темный стоял рядом с угасающим огнем, и тьма росла за его спиной. Теперь я видел их отчетливо – бесчисленные ряды воинов в масках, высоких, как деревья, воинов для представления о мелком бунте, историей про который развлекались в душные летние ночи. – Не надо много ума, чтобы понять, что представление темных магов может завершиться только победой темных магов. – Мы сдерживали их, как могли. Мы исполняли свой долг до конца, – лицо командира Хио сияло счастьем и мукой. Он оттолкнул мою руку. – Не тратьте силы, командир Маро. Пусть ваша магия звучит, когда умолкла наша! Он приподнялся и, скрежетнув зубами, встал на ноги. Светлые сдвинулись, обмениваясь спокойными взглядами; им было больно, и они проиграли, но они сражались в кругу своих, и это все, о чем стоило мечтать. Жизнь светлого – длится не дольше, чем горит бумага. Мы приходим в этом мир и уходим быстро и есть смысл раствориться короткой яркой вспышке. И я был бы счастлив. – Делайте, что он говорит! – бумага с заклинаниями рассыпалась искрами. Я рывком продвинулся к темному, нарушая общий круг, нарушая эту чистоту полностью и необратимо. Дождь рассыпался по доскам барабанной дробью. В сосновых ветвях страдающе взвыли горны, и темный магистр протяжно пропел. – Бой с мятежниками! Шелест меча, покидающего ножны; металл, похолодивший кожу; общий протестующий вскрик; я силой заставил себя стоять на месте и скосил глаза. Рука темного, вопреки ожиданиям, подрагивала. Едва ли прежний темный магистр Юлао допустил бы этого. – Бросайте оружие. Лица светлых напоминали гладкие белые маски. Ужас блестел на фарфоре – и следы дождевой сыпи. Они испугались за меня, и чувство родства оказалось сильнее. И, когда первый брошенный меч ударился об пол, я почувствовал, как перед глазами разворачивается чистая страница. «Мой командир, господин Аллури, это ошибка: требования темных не должны выполняться. Чем бы ни угрожали они: чем бы ни пришлось пожертвовать; это наша слабость, которую мы должны вырвать сами из сердца... » Светлые не видели, но темный маг держал меч у моего горла так, чтобы ни в коем случае не задеть кожу; вывернуться было несложно; и чтобы перепилить мне шею таким тупым лезвием, требовалось пилить долго. Последней нож бросила Оцу – почти выронила из рук. Гонг грохнул так, будто луна упала с неба и разбилась о камни. Темный освободил меня и развернул на месте, упирая кончик меча мне в грудь, и в наступившей тишине глядя прямо в глаза, произнес: – Казнь главы бунтовщиков. Ура, меня повысили. Я видел светлых в отражении полированного пола: тени обступили их со всех сторон – горстку безоружных беззащитных людей, горстку пленников. Я послал им успокаивающий знак; но если раньше они еще могли в ярости кинуться на темного, то теперь уже нет. Перед казнью темный огляделся и заставил меня отойти в сторону на несколько шагов – по макушке проехали мокрые тряпки – надавил на плечо, заставляя опуститься на одно колено. Я следил за каждым его движением, готовый атаковать в любой момент, если только что-то покажется мне не так, и медлил. Я чувствовал себя стоящим на краю бури перед приближающейся волной; но, вместо того, чтобы спасаться, я погрузился в бездеятельное безвременье и лишенную воли лень. Темный маг поднял меч, сам напряженный, как клинок. Кончик лезвия блестел и танцевал в воздухе как крылышко мотылька; и начал движение с той же тягучей леностью, полной нерешительности и внутреннего сопротивления; и с резким выдохом упал вниз. Вода обрушилась мне на голову, а сверху упало белое полотнище, накрывая чуть не целиком. Я чуть не завалился на пол, вовремя подставив руки, и замер. Я не знал, как в представлении нужно играть мертвых – те, кого я видел, играли лучше всех и были мертвыми. Тьма растекалась по полу черными ручейками, масляно блестя, как блестят лужи крови в лунном свете. Тени тянулись по сцене, воздевая к ней руки. И магистр Юлао, такой же незнакомый в отражении, хрипло продекламировал: – Порядок в мир воз-вра-щен; магистр устанавливает власть! Маски склонились в поклоне и упали на пол. Ветер ревел в соснах. Луна катилась по ветвям. Магистр Юлао посреди помоста строил башенку из масок. Башенка из масок слабо походила на монумент, но держалась – и, с каждой новой маской, что-то уходило из мира, то, что стояло за тенями и светом, превращая сцену в гнилые доски, лес в лес, а ночь в ночь. Руки темного магистра тряслись так, что каждому было заметно: одно неосторожное движение, и маски снова полетели на пол. Теперь в этом не было ни смысла, ни знака; краска облупилась, и их теперь их уже никогда не используют снова. Я освободился от полотнища, на котором когда-то была начерчена обрамляющая песнь – сейчас ветхая ткань расползалась под пальцами – поднялся и вежливо поклонился темному, чувствуя, что это будет правильным для завершения представления. И обернулся к светлым. Светлые молчали так, будто на их глазах только что творилось темное противоестественное чародейство – так и было. Не будь с нами темного магистра, изгонять тьму пришлось бы светлой магией, чистой силой и уничтожением; кто-то погиб бы в бою, кто-то – потом, от ран и истощения; и действовать так было все равно, что пилить шею тупым лезвием. Доски перестали блестеть, отражая свет, и в темноте я почти не мог разглядеть лиц: но я чувствовал осуждение. Но прежде, чем кто-то заговорил, командир Хио в полном безмолвии сполз на пол. Подумаешь. Ни для кого не секрет, что светлые глухи к чистому искусству.

***

В своей жизни я боялся разочаровать господина Аллури; я боялся разочаровать свое Знамя, оказавшись бесполезным, своих товарищей, сбившись с верного пути. Светлые Осоки меня все еще слушали, но я чувствовал пробежавшие между нами трещины, чувствовал треск, и мой образ, вознесенный на недосягаемую высоту, готов был рухнуть и разбиться в крошку. С тем, чтобы спустить командира Хио вниз со скал возникла задержка: у нас не хватало сил, а другая дорога, пологая, которой пользовались темные, была слишком долгой, но на предложение отправить гонцов вниз и позвать на помощь, светлые отреагировали неуверенно. – Разве вам откажут в помощи? – Нет, но, – заместитель Гидзе, на которую постоянно оглядывались подчиненные, снова вела себя странно, равнодушно и замедленно, словно не в состоянии принимать решения там, где принимать их требовалось срочно. – Это наши обязанности. Они еще не понимали, что обязанности отделения Осоки только что превратились в проблему – мою, а значит, всех. Жители окраинных домов не отказали в помощи. И разбудили свои семьи, которые глазели на светлых – светлых в изорванной покрытой кровью одежде – с удивлением, но без страха. Отряд возвращается с задания в плачевном состоянии. Это тоже была обычная картина. Мы провозились почти до рассвета: небо посветлело, и солнце было готово родиться снова. У светлого отделения нас ждала целая делегация с телегой. Это были, кажется, крестьяне. – Мы должны отомкнуть врата города и проверить поля перед ними, – это звучало как утверждение, и светлая Оцу выглядела так, будто готовая была отправиться в путь. Я проследил, как по ее щеке сбегает прозрачная капля, и оглянулся на просителей – на простые, простодушные лица, лишь слегка затененные беспокойством – и громко приказал: – Сегодня тьма побеждена – сегодня вы можете выйти на поля без опаски. Даже если они хотели возразить, то не посмели. Внутри отделения я сразу захлопнул двери и запер их на два замка. Для семерых человек хватило места в единственном большом зале, где еще прошлым вечером шел праздничный ужин. Светлый Цуруме носил мне воду, грел воду, помогал менять повязки – которые сразу пропитывались кровью. И все это происходило в тишине – разговаривали только мы двое. Рядом со свежими ранами, легкими или глубокими, на коже, где я чертил замыкающие песни чужой кровью, были старые и уже зараженные. Когда темный маг теряет силу, темная магия берет над ним вверх и меняет его тело. Тела светлых, которых покинула светлая магия, разрушались сами по себе. Заместитель Гидзе сидела на матрасе, закрыв глаза, и в ее отрешенном лице был долгожданный покой. Повязка между шеей и плечом снова пропиталась кровью, и кровь промочила рукав и капала с пальцев. Вместо лекарств, распределенных в светлое отделение Осоки, я нашел только пачку бинтов. Магистр Юлао сидел в кладовке рядом с залом, на полу, и толок в ступке сухие корни. Кажется, что-то такое я видел у Фуэми; да, я видел их у Фуэми, и когда я увидел темного, то раздиравшие меня мысли на мгновение остановились. – Это кроветворный состав, – темный высыпал порошок в кувшин, в вода в кувшине вскипела алой пеной. – Кровь господина Весны попала в землю и запеклась в земле, а потом проросла под снегом. Надо согреть ее, пробудить ее… Я схватил кувшин и тотчас отдернул руку. Это было именно то, что мне было нужно, и темный это знал; знал даже раньше, чем все началось – и меня самого напугало, с какой готовностью я принимал помощь. И готовность, с которой темный ее предоставлял. – Ты готовишь лекарство для светлых? Вот так отдаешь нам лекарство? – Нет, – магистр Юлао прервался, чтобы небрежно продвинуть ко мне кувшин. – Я отдаю это светлому Маро. Светлый Маро может использовать это куда угодно. Но этого мало: я могу попытаться применить магию, но не думаю, что это примут... Они после его ритуалов жить не будут. – Остальным поделится Контроль, – я плеснул в лицо воду из бадьи и с отвращением собрал с себя покрытую красными пятнами и гноем накидку и швырнул ее в угол, и забрал с полки какую-то другую. – Контроль знает, что поделится? – Скоро узнает. Я отпил из кувшина – на вкус это было похоже на обычное кроветворное зелье. По крайней мере, я не упал замертво. Оставлять темного магистра рядом с беспомощными светлыми я не хотел, но светлый Цуруме зашивал кому-то рану на животе; кроветворного зелья требовалось очень много; и кроме него средства против инфекций, и даже простое обезболивающее – и только Контроль снабжался хорошо и с избытком. Темный магистр не собирался бежать, и не было никакой логики и выгоды, чтобы он творил злодеяния именно сейчас, и, разрываясь от тревоги и спешки, я все равно предупредил: – Светлых восемь, вернусь – пересчитаю. Если хоть один убудет, ты из камеры больше не выйдешь. Темный маг пожал плечами: – Кто бы обо мне так волновался, светлый Маро. Это было резонно, но светлые уже никому не могли причинить вред. Как я ни торопился, мне казалось, что к отделению Контроля я иду очень медленно. Белые и розовые лепестки плясами перед глазами, и дождь, мне казалось, что я тону в розовых разводах, как в воде, в которой полоскали повязки, в кроветворном зелье. Ворота Контроля были затворены. Я несколько раз с силой постучал, но никто не открыл. Можно было подумать, что внутри еще спали – но прислушавшись, я уловил внутри шум шагов, и тихое звяканье тарелок, и приглушенные голоса. Я постучал еще раз, а потом громко сказал: – Если вы сейчас не откроете – я открою. С той стороны стукнул засов, ворота чуть-чуть приоткрылись, и наружу высунулся служитель в простой синей одежде; я сунул верительную грамоту прямо в заспанное недовольное лицо и, с трудом сохраняя спокойствие, сказал: – Командир Маро, инспектор из Знамени Сефи. Мне нужно срочно встретиться с вашим командиром. Служитель обернулся, кажется, вопросительно обращаясь к кому-то из старших, и ему ответили – наверное, не предполагая, что я слышу: – Пошли его! – Глава нашего отделения не может вас принять, – служитель попытался прикрыть ворота, и, когда ему не удалось, начал сыпать округлые уклончивые оправдания. – Мы ожидаем важного гостя, так что, понимаете, может, потом... Я отодвинул его в сторону и вошел. Покрытая камешками дорожка упиралась в главное здание. Сейчас все ставни были подняты, открывая зал напросвет; несколько служителей расставляли на столиках расписные блюда и вазы с букетами. Следящий за ними человек в накидке из тонкого переливчатого шелка – дайте угадаю, пославший меня глава отделения – сошел вниз по ступеням и нетерпимо бросил: – Вы самовольно ворвались в чужой дом. Я сообщу об этом в Сияющую. Служители бросили свои блюда и с любопытством выстроились за ним. На кустах гортензий блестели капли; сад и открытый зал были полны чистоты и свежести, и, хоть я успел поменять одежду, все равно чувствовал, что от меня разит кровью и темным зельем. Просить о помощи Контроль было поперек горла. Но в такой помощи они отказать не могли – никто бы не мог. – Я прошу прощения за вторжение. Сегодня ночью на задании люди из нашего серьезно пострадали, и я прошу вас поделиться лекарствами. Кажется, просьба его поразила. Контролер как будто ушел в себя, и мне показалось, что сейчас ошеломление переломит разговор. – У вас своих нет? Я молча покачал головой. – Я слышал, светлые лечат себя сами, – замешательство прошло, и взгляд контролера скользнул в сторону; и, вопреки этой уклончивости, тон его был даже слишком груб: – То, что в Контроле, требуется для нужд Контроля. Сначала я не поверил в то, что услышал. Наверное, он чего-то не понял – хотя то, что светлый пришел в Контроль на поклон, должно было показать, что стряслась беда – и я попытался снова: – У нас полное отделение раненых. Командир Хио не приходит в себя. Светлые работают на вас же. Если они не смогут работать – вы же лишитесь ваших темных вещей! Но чем сильнее я повышал голос, тем сильнее на его лице проступала тупая непроницаемость. – Бесполезное светлое отделение? Так пусть пришлют новых? Свет рассыпался в черных трещинах. Тьма крылась в чашечках цветов, глубокая, живая тьма. Тьма вместе с ветерком гуляла по залу и извивалась на блюдах в извивах краски. Тьма жила в людях, и в человеке напротив, пульсирующая, жаркая тьма, как грязные бордовые вены, и мне хотелось вынуть их и раздавить – это было бы просто. Тьма горела внутри, тьма жгла мне кожу, я дышал тьмой, давился тьмой. Я не понимал, почему стою и слушаю этого ничтожного человечка. Никто из них не мог мне помешать. Мои товарищи тонули в алом и розовом, так почему я не мог взять то, что мне нужно? – Вы… вы ведете себя нагло, как все светлые! Я требую от вас немедленно уйти. Я направлю жалобу на вас наверх, сообщу... – Не сообщите, – сказал голос позади. – Вы уволены. Куратор Илени стоял в воротах, и восходящее солнце подсвечивало его золотым ореолом. Длинные рукава его одежды были усеяны цветами гортензий – наверное, это был поэтический символ, но выглядело так, будто куратор Илени с утра шарился по чужим садам. Чуть впереди стоял Нэацу и держал над ним зонтик; позади стояли люди Нэацу, которые выполняли самую важную задачу в своей жизни: несли куратора Илени багаж. В багаже у куратора Илени был чайник. – Разве наш Контроль закрывает уши, слыша мольбу о помощи? – на каждом шаге куратор Илени постукивал по рукаву веером, и, под этот гипнотический звук, глава отделения сделал мелкий шаг назад, поднимаясь на ступеньку. – Осознайте, что вы делаете, Комори! – Это же светлые, – глава Комори вдруг запнулся, вдруг осознав, что прямо сейчас становится бывшим главой. Но не высказанные возражения вязли в плавном текучем голосе: – Контроль был создан для сотрудничества со светлыми. А что вы делаете, Комори? Вот это ваше сотрудничество? Или вы хотите погубить все ваше светлое отделение? Действительно? Мне кажется, вы не понимаете целей нашей организации. А значит, нам с вами не по пути. Собирайте вещи. Уведите его. Два человека Нэацу подхватили бывшего главу Комори под руки, даже не пытаясь изобразить вежливость. – Нэацу, принеси то, что требуется светлому Маро, – веер с щелчком открылся; куратор Илени перевел пристальный жуткий взгляд на служителей; те не шевелились, как зачарованные. – Я, инспектор Илени, сообщу о том, что творится в вашем отделении, наверх. Люди Нэацу поднялись на веранду, и служителей как сдуло ветром – и куратор Илени обернулся ко мне, наполняясь заботой: – Вы не ранены, светлый Маро? С вами все в порядке? Все так плохо? – Нет. Да. Пока все живы, – горло как будто сдавило. Произошедшее со светлым отделением Осоки было сложно объяснить словами. В основном потому, что в катастрофе виноваты были они сами. Появление куратора Илени было слишком вовремя, слишком чудесным. – …поздравляю? – После того, как вы нашли господина Волн, мой проект признан успешным, и мои полномочия расширены. Мы с вами, светлый Маро, помогаем друг другу, – он с видом заговорщика улыбнулся, прикрывшись веером. – Я помню вашу просьбу. Наладить отношения с… Контролем?.. – Я понял, что не могу оставить вас духовным руководством и нанял самую быстроходную лодку, и вот – я здесь. Чаю? За стоимость быстроходной лодки можно было снабжать лечебницу несколько месяцев. Я нетерпеливо посмотрел в ту сторону, куда ушел Нэацу и нервно усмехнулся: – Вы сказали – «не понимает целей». Мне кажется, очень даже понимает. Если мечта извести светлых хранилась у Контроля в сердечке, то глава Комори просто почти сумел ее исполнить. – В Контроле у нас много людей, и у нас разные мысли, – несмотря на прохладу, куратор Илени обмахивался веером так, будто ему было жарко. – Я из группы, которая выступает за то, чтобы дать светлым второй шанс. ...второй шанс? Кажется, куратор Илени и сам сначала не понял, что именно сказал. Я хотел спросить, какой второй шанс собирались давать тем, кто практически владеет страной, но вместо этого спросил: – И вы сейчас убрали человека из другой группы? Увольнение Комори было показательным наказанием. От куратора Илени такой промашки ждать не стоит: он хотел публично унизить, а не перевоспитать. – Я действую ради нашего общего блага, – Илени обернулся к Нэацу, который поставил рядом набитый мешок. Кажется, Нэацу выгреб все. – Можете брать, ненужное потом вернете. Нэацу, помоги и возвращайся. – Ваши и наши враждуют все сильнее, – сказал Нэацу на улице. – А светлые исчезают. Пожалуй, Контроль рановато начал отмечать наши похороны. Но как не пытался я отмести его слова, они все равно продолжали звучать. Исчезают. Пусть не сейчас, но лет через десять и, если будут такими, как светлые Осоки… – Нэацу, а почему вы нас не ненавидите? Сейчас, когда нужное уже было в руках, я мог поддаться снисхождению. Поведение Комори можно было понять – светлые обращались с Контролем едва ли мягко. – Потому что я не хочу, – Нэацу смотрел себе под ноги, но взгляд его был сосредоточен и решителен. У светлого отделения ошивался гонец от городской управы с каким-то крайне важным никчемным указанием – который убрался с моего пути, только когда я на него рявкнул. Внутри все было по-прежнему: все восемь человек все еще были живы. Раненые спали, светлый Цуруме ходил между ними; гонец начал орать снаружи, и Цуруме было отвлекся, прислушиваясь, и отвернулся со злой гримасой. Магистр Юлао все еще перетирал корни: было видно, что его покалеченным кистям постоянная работа дается тяжело – пестик то и дело соскальзывал и ударялся о край ступки, но темный продолжал, ничем не высказывая недовольства. Командир Хио сидел на матрасе и пытался встать. Командира Хио отгородили ширмой, потому что его состояние было самым тяжелым, и я боялся, что он умрет у всех на виду. Теперь он выглядел живее: потому что я влил в него столько магии, сколько на себя не тратил. – Мне уже лучше, командир Маро, – глаза его были мутными от лихорадки. – Я должен проверить моих людей. – Они живы, за ними смотрят. – Меня зовут, я должен… Этого гада досюда слышно. – Справятся без вас. И даже через муть в его глазах сквозила чистота и наивность. Такая, что я был готов увидеть через глаза кость на затылке. – Они ничего не умеют. А кто в этом виноват, а, а? Я растворил в чашке несколько таблеток и заставил его выпить, не слушая бессвязных возражений, что командир должен сначала позаботиться об остальных. Сколько бы светлые не ограничивали себя, командир Хио ограничивал себя еще больше – хотя это его не оправдывало – и это делало его слепым к чужой слабости. – Почему вы позволяете так с собой обращаться? Как давно вы не спали? Как давно ваша рана не излечивается? Сколько дней вы здесь заклинаете каждый дом? Их всего восемь. Любой сдохнет от такой работы. – Это… все хорошо. И светлый Маро… – И почему вы не дали себе время восстановиться? – У нас нет времени. И светлый Маро никогда не позволял себе остановиться из-за... Сейчас бы мои разумные речи портили примером светлого Маро. Это вообще кто. – Но я был плохим светлым, – он схватил меня за рукав, заставляя наклониться ниже, и зашептал, обдавая горячим дыханием. – Я должен предупредить. Передайте Знамени Сефи. Светлая магия, она... пропадает. Даже если у недостойных... Я придержал его на месте, не давая сбить повязку, и сквозь зубы процедил: – А вы есть не пробовали? Он не слышал, или не хотел слышать. Командир Хио жил в простом и ясном мире, и мои слова разъедали этот мир, как грязь, принесенная извне, разъедает белый цвет. – Почему вы не позвали на помощь? Почему не подождали? – Мы знаем, что у Знамени не хватает рук. Светлых все меньше. А дело Света не ждет. Мы отвечаем… – У вас на руках семь человек, вы за них отвечаете – и вы чуть не загнали их до смерти! Я понял, что спорю с пустотой. Командир Хио снова распластался на матрасе, полыхая жаром, и я крикнул Цуруме принести льда. Раненых разбудила наша возня – кроме заместителя Гидзи, разбудить которую до срока не могло уже ничто. Темный маг вошел в зал и поставил на пол последний кувшин – оказавшиеся рядом светлые припали к земле и, наверное, хотели бы уползти, но не могли – и, ничуть не смущаясь, насмешливо ответил: – Глазам не верю. В какое жалкое состояние может загнать сам себя маг. Вы же хоть светлые, но маги! Я наконец придумал песню, которой заглушил человека, который надрывался у ворот, и продолжил смешивать порошки в правильной пропорции – несколько против заражения, обезболивающее и снотворное. Следующие дни для светлого отделения Осоки будут непростыми. Благо, если никто не лишится руки или ноги, не говоря о жизни. На мне не было ни царапинки, но я чувствовал себя поломанным. Что-то изменилось во мне после этого путешествия. Может быть, уже с того момента, когда я в первый раз принял помощь темного мага. Это путь, на который ты ступаешь и уже не можешь остаться прежним. – Они поймут, – сказал магистр Юлао, разминая пальцы. – Или умрут. Вы можете все оправдать светлым кодексом, а это книжка в две страницы – и вами, светлый Маро, все оправдают. Моя жизнь настолько конченая, что меня утешает темный маг. Откуда он знает про Кодекс, он что, его читал? – И все же, командир Хио не сравнится со светлым Маро. Попробуй кто светлому Маро говорить нравоучения... Ну и что еще ожидать от злоязыкого темного мага? Я всегда вежлив. За меня отвечает мой Кодекс. Гонец, только увидев меня, испарился от дверей. Я вывернул перед темным свои перчатки, показывая вышитые внутри знаки, сунул ему в руки, и пошел по улице, взмахом руки позвав за собой. Сначала позади было тихо, а потом послышались приближающиеся шаги, и темный маг холодновато и с предупреждением сказал: – Светлый Маро, я – не ваш подчиненный. Меня учили труду и терпению. Еще и этот. Перчаток, по здравому рассуждению, было жалко. Я отдал их так же, как отдавал светлым лекарства, магию и заклятые вещи, не думая. – Считай за трофей, – я бы мог забрать их обратно, но попавшийся под ноги куст гортензий решил дело. Я на ходу сорвал с него крупную гроздь цветов - цветы облепили стебель как белые мотыльки - развернулся, молча впихнул темному в руки поверх перчаток, и быстро пошел дальше. По крайней мере, это подействовало: он заткнулся до главной площади. Городская управа понемногу просыпалась. Когда я в следующий раз посмотрел на темного, он заткнул мои перчатки за пояс и общипывал гортензию, бросая мелкие цветы под ноги. Потом остановился и смерил оставшиеся задумчивым взглядом. В городскую управу, в отличие от Контроля, меня пустили, чем уже заслужили похвалу. Орать, правда, тоже начали сразу. Управляющие городом собрались в большой комнате, должно быть, за утренним чаем – те, кто сидели по краям стола, молчали, скромно опустив глаза, а возмущался тот, кто сидел во главе. Тщедушный человечек не говорил, а выкрикивал слова: – Почему светлые не отомкнули ворота? Работы начались не вовремя! Лодки не уплыли в море! Вы обещали прислать человека в мастерские! Где! Меня посетила дикая и заманчивая мечта поменять светлые отделения местами. Если бы поставить в Осоку пораженцев из Двадцать второй провинции и выдать им, к примеру, командира Райтемо… Они бы сразу научили местных жить правильно… Под все новыми и новыми обязанностями я добрался до главы и шлепнул перед ним лист бумаги. – С этого дня это ваши обязанности. Ознакомьтесь. Список был длинным. Я сам поразился, настолько. – Ваш долг! Вы в ответе за город! – Их восемь человек! Всего восемь человек на весь город! – вторя ему, я повысил голос, и глава замолчал – и вдруг начал раздуваться от гнева. И когда уже казалось, что сейчас что-то случится, выпалил: – Вы обещали нам процветание, и где? При хозяевах земли был порядок! Все работало! Правили мудро и справедливо! Злость сменилась мгновенным ознобом. Мне еще никогда не говорили так прямо в лицо, что темные господа были лучше. Они хотели бы, чтобы ими правили темные. Они считали захватчиками нас. – Так вы ждете темных магов? Лестно, очень лестно, – отголосок крика еще звучал в комнате, запутавшись в нарядных ширмах. Собравшиеся только начали поворачиваться в шелесте богатых одежд, и страх еще легкой тенью лег на их лица. Магистр Юлао снял маску; магистр Юлао прошел мимо сидящих людей и остановился за спиной главы, положил ладони ему на плечи и уронил на блюдце перед ним полуободранную веточку гортензии. На вершине соцветия остались всего пара цветков – белый и разбавленный алый. – У нас есть для вас и темный маг. Они не смотрели на темного мага – они смотрели на цветок. Минуло всего пять лет – представления в памяти были свежи, и все помнили ту историю с несчастливым концом. – Я вижу, что дела в беспорядке, – сказало чудовище со сгнившими глазами. Люди пучили глаза, немые как рыбы, не желая ни темных магов, ничего – только чтобы происходящее оказалось сном. «Мой господин, командир Аллури. Я смотрел, как темный маг запугивает людей, и ничего не делал. Бессмысленно лгать перед собой. Я смотрел, как эти люди получили назад своего темного мага       это было очень приятно». И только когда я шел из городской управы, город наконец проснулся по-настоящему. Прохожие мне улыбались, пытаясь отдать записки с просьбами, и меня каждый раз передергивало от этих сладких улыбок. Я, как светлый, признавал наш долг – но эти люди ночью мирно спали в своих постелях, и в прошлую ночь, и во все ночи. – Почему они так поступали? Они не видели, что светлые едва таскают ноги? Даже если мы умеем лечить себя сами – если именно это всех так задевает – то не всегда, не все, и пока хватает сил. Мы, светлые, были не только магами, а еще людьми – неужели мы не заслуживали признания этой человечности? Светлые зажигали для них огни, тратя собственную жизнь, и… ради чего? – А вы в самом деле думали, светлый Маро, что вас кому-то будет жаль? Командир Нэацу стучал в ворота светлого отделения, а его не пускали. Я поневоле уважал его все больше: после всех встреч со светлыми он продолжал пытаться. И если он и боялся, то только того, что его не пустят. – Я отпросился у куратора Илени, – радостно сказал он светлому Цуруме, который просто шел мимо с ведром воды. Светлый Цуруме хотел бы забыть о существовании Контроля, но вынужденно остановился и выученно что-то пробормотал. – Чего я требую? Нет, ни в коем случае! Я здесь, чтобы вам помочь. Он не мог напугать больше. Нэацу сорвался с места и поспешил к светлому, пытаясь забрать у него ведра. Светлый Цуруме шарахнулся в сторону и чуть ли не бегом скрылся за углом дома. Мой командир Аллури. Назовите меня жестоким, но я оставил Нэацу из Контроля гоняться за светлыми нашего храброго беспощадного Знамени и пытаться их разговорить. Поздно вечером в своей комнате я расстелил свиток на столе и подпер голову рукой, тяжело разглядывая чистую пористую бумагу. Было сложно в правильной форме описать сегодняшний день – где светлым помогли все, кто считался противником, и бросили без помощи те, для кого светлые старались. Мой приезд стал детонатором – светлые поторопились, пытаясь произвести на меня впечатление, и попали в ловушку. Иначе тьма в поместье могла бы копиться дольше; и ситуация в отделении могла бы тянуться дольше и неизвестно во что вылиться. Я пытался придумать, что скажу им завтра. Наш долг – защитить людей, а это значит, научить людей защищаться самим. «Мой командир. Наш, светлый дар – видеть мир таким, какой он есть, и не отворачиваться ни от света, ни от тьмы. В который раз я вижу, что обстановка в наших отделениях нездоровая. Было бы хорошо, если бы Знамя организовало инспекцию, которая бы проехала по окраинным отделениям и проверила, как у них идут дела…» Я остановил кисть, поняв, что инспекция уже идет, и это я. А ведь представление завершилось верно. Темный захватил город – пусть это случилось не по-настоящему, как и все другое. Я занес над бумагой кисть и аккуратно, с мстительным удовольствием, вывел. «Мой командир, господин Аллури. Вместо борьбы с темными магами, с возродившимся темным наследием. Я учил наших бойцов кушать кашку и ложиться спать вовремя». Тьмы здесь не было – одни идиоты.