Вызов

Выполнить просьбу темного было несложно. Я выбирал цель, я выбирал дорогу, и я мог объяснить каждое свое решение. Конечно, я не думал, что товарищи будут тыкать в меня пальцем – они не знали. Но я знал, и я не мог отделаться от ощущения, что просьба стоит за каждым моим движением, за каждым словом, и окружающие это видят. Поезд на север до самой Хвойной заставы оказался самым медленным поездом, что я встречал. На длинных перегонах, когда локомотив пытался ускориться, груженые вагоны начинали страшно греметь, грозя завалиться набок. Пути были в плохом состоянии, несмотря на то, что их старались подновлять, и сезон дождей сделал их еще хуже. Дикие злаки придвинулись вплотную к дороге, и, открыв двери, я легко касался сухих метелок рукой. В Осоке пришлось задержаться, и все это время шли ливни. Пока я разбирался с делами, пока я помогал светлым прийти в себя, пока ждал, когда Кетеми вышлет людей, чтобы забрать командира Хио. Командир Хио уже не приходил в себя. Если я и хотел ему что-то высказать, я опоздал. Нам не к кому было обратиться – никто в городе не разбирался в лекарском деле лучше светлых, то есть лучше меня, а я даже не был лекарем. Темные правители не допускали, чтобы люди умели лечить сами себя. Лихорадка то отступала, то начиналась снова, повинуясь своему темному ритму, и моя магия тонула в ней, как огонек свечи тонет во тьме подземелья. – Предлагая помощь, я делаю одолжение, – магистр Юлао стоял рядом, и, когда я протягивал руку, подавал мне то скальпель, то зажим, каждый раз угадывая верно. Через тканевую маску говорить с ним было неудобно, и темный этим пользовался. – Мне в слугах это не нужно. Я вспомнил уверенное упрямство командира Хио и покачал головой. Я не сумею его убедить, как Аниши. Очнувшись после трансформации, он не будет нам благодарен. Пожалуй, командир Хио примет это как предательство. Я уже отнял у него командование отрядом и возможность погибнуть с честью, и я мог проявить к нему хоть немного уважения. – Если он умрет, пусть умрет человеком. Кажется, я оскорбил темного мага. – Тогда добей. С тебя бесполезно тянут силы. Это мучение для вас обоих. Или ты не умеешь? Командир Хио был для темного лишь обузой. Конечно, я умел. Наши отряды должны были передвигаться быстро, чтобы не попасться темным, и у нас не было хороших убежищ. Но мы закончили войну не для того, чтобы возвращаться в прошлое. Теперь, если раненый светлый попадал в отделение, его старались спасти. Я закончил сшивать новый разрез, вымыл руки и положил у висков Хио гладкие морские камушки, и сказал песнь. Они сохранили в себе холод морской глубины и ритм прилива и отлива, ритм набегающих волн, и мне показалось, что лицо командира Хио стало спокойнее. Я надеялся переправить его в Южную столицу. Если Хио не поможет Приближенная Янъи, то не поможет никто. Но путь, учитывая его состояние, был слишком долог. «Мой господин Аллури. Будучи перед собой откровенным – допуская, что командир Хио может умереть в пути, не снимал ли я с себя ответственность? Я сделал все, что полагалось светлому магу, и в любом исходе нет моей вины». Командиру Хио было чуть больше двадцати. И вот что он сделал с собой. Все, что случилось, было так… несправедливо. Эмиль говорил мне, что мир полон случайностей, случайностей и тьмы, и можно ткнуть в любое место, чтобы он начал крошиться прямо под твоими пальцами. Эмиль был безумен, но я понимал, о чем он. «Мой командир…» Мое послание господину Аллури ехало вместе с Хио, и я чувствовал себя неловко, начиная новое путешествие не только не получив разрешение, но даже раньше, чем господин Аллури мог прочитать о нем. Я уже потратил много дней, и я спокойно мог остаться дольше, чтобы подождать ответ. «Мой светлый господин Аллури. Сделал ли я так потому что потому что чтобы точно не получить отказ?» – С тобой все хорошо? – спросил темный магистр Юлао, и я дернулся, переводя на него ошалелый взгляд. – Кто тебя обидел, там, куда ты так страшно смотрел? Он бы еще спросил, нужна ли мне помощь. Темный разминал пальцы и ощупывал руку, и делал это с момента, когда поезд отправился в путь. И я вопросительно придвинулся к нему, отчасти чтобы прогнать ненужные мысли, отчасти переживая, что ему не нравится, как я собрал ему пальцы, и готовясь ревниво защищать собственное творение. – Я забыл, как работает человеческий локтевой сустав, – пожаловался магистр Юлао. – Я хотел кое-что исправить и… – Ты доменял свое тело настолько, что не помнишь, что и как там находится?! Я даже не знал, с кем путешествовать интереснее – с темным магистром или человеком-мозаикой. – У меня было мало пособий, на которых я мог бы вспомнить, – огрызнулся человек-мозаика, внимательно смотря на меня, и я понял, что последует дальше. От города мы уехали уже далеко, отдавать на изучение темному машинистов я тем более не собирался. Я мог бы отказать – без проблем, будь это далекое начало весны, но не после всех уступок, что я уже сделал. Как говорил куратор Илени, каждый шаг заставляет тебя делать следующий. Я не думал, что машинисты будут ходить по вагонам, но все равно закрыл дверь и задвинул засов. Обмотки рук с защитными знаками после Осоки пришли в такую негодность, что я их выкинул, и не нашел замену. Поэтому было достаточно закатать рукав. Темный снял маску, но не пошевелился. – Тебе нужна была моя рука? Держи. Он подхватил мою руку как сокровище, и с первым касанием меня молнией прошило осознание, что делаю. Пальцы темного вовсе не походили на что-то, состоящее из кожи и плоти – они были холодными и твердыми, как медицинские инструменты, и очень сильными, и я отчетливо представил, как они сожмутся, давя кости, сустав… Темный наклонился над локтем низко, очень низко, а потом провел по коже языком, оставляя влажный след. Мелкие знаки на его языке менялись и двигались. – Ты уверен, что это делается именно так? – я попытался не думать, что знаки были похожи на облепивших язык темного пауков. Но только этот образ помогал остаться в сознании. – Конечно, – спокойно ответил темный магистр. Но продолжил ощупывать мой локоть уже нормальным способом. Его пальцы были чуткими – иного слова я не мог подобрать; если бы на пальцах были глаза, у темного бы они были. Я поднял взгляд к потолку и задумался о работе. «Мой дорогой протокол чистосердечного признания. Сегодня меня облизала Тьма…» Ммм, нет, не о том. Я бы не знал, что делать в отделении без Цуруме – светлые должны были лежать, а хотели работать, и Цуруме возился с ними как нянька. И без Нэацу, который тоже старался, но его боялись. Нэацу остался жить в нашем отделении, и светлые, привыкшие во всем потакать другим, оказались настолько беспомощны, что не смогли его выгнать. Нэацу был везде и всюду, с самого утра встречая всех улыбкой и добрыми пожеланиями, а по ночам дежуря у постели самых тяжелых, но шарахаться от него светлые перестали только тогда, когда он начал рассказывать обо мне. Может быть, светлым было интересно послушать о заговоре Тьмы под Южной столицей, может быть, они хотели узнать, как в итоге я докатился до своей жизни, но каждый вечер они собирались вокруг Нэацу, и Нэацу плел им обо мне то, что я сам о себе не знал. Настроение в светлом отделении было подавленное. Даже не потому, что рядом болтался темный маг. Не из-за собственных ран и командира Хио – сказки о героизме забивали им головы, и светлые были готовы к смерти. Но они еще не знали поражений. Как будто проигрыш разом перечеркнул все хорошее, что они делали раньше. Как будто эта тьма была в их жизнях первой и последней. Надо было срочно дать им новую цель. Я собрал их в общем зале – чтобы тем, кто не выздоровел, не пришлось никуда идти, и потому что въевшиеся в тростниковый пол и в старые ширмы кровь и запах лекарств и память о боли создавали нужную атмосферу. Лампа у стены освещал нас снизу, малым пятном света, позволяя представить, что мы на тайном совете среди тьмы. Я вгляделся в их лица – лица семерых человек, которые вглядывались в меня, может быть, с тревогой и сомнением, но тем внимательнее – и заговорил, негромко и зловеще: – Должно быть, у вас возникли вопросы, зачем я, инспектор Маро, прибыл сюда. Что планирует командир Аллури и наше Знамя. Я не имею права раскрыть то, что пока держится в тайне; но нас ждут тяжелые времена. Мы видим грозные предзнаменования; испытания, которые нас ожидают, потребуют напряжения всех наших сил. И с каждым новым словом о бедах их лица светлели. Пред стеной наступающей чернейшей тьмы их неудача казалась мелкой и закономерной, а их свет горел ярче. Я говорил о тьме – они видели надежду. Еще ни разу не поднимал людям настроение обещаниями грядущих катастроф. – А светлый Маро для каждого найдет свое слово. Для каждого разное, – сказал темный маг, который прятался в темноте. Такое ощущение, что он на что-то намекает. Я прижал ладони к груди: – Найди уже в себе смелость признать, что светлый Маро… «Хороший, эффективный специалист», – подбросила память. – Светлым Маро, я, предположим, восхищаюсь, – ответил темный, но лучше не стало. Заместителя Гидзе я нашел в павильоне, где хранилась стрела. Я остановился, рассматривая сгорбленную фигурку, затянутую в черное спину – сперва мне показалось, что Гидзе собирается выбросить стрелу, но она смотрела на стрелу, а перед ней горела свеча. Даже после того как Гидзе проснулась после долгого сна, она говорила и двигалась медленно, как будто через воду. Но любую попытку отряда прикинуться здоровыми и выйти в город она пресекала быстро и жестко. Теперь я не мог выбросить из головы, что Гидзе напоминает мне мурену, которая долго сидит в засаде, а потом бросается на жертву. Ее лицо светилось в темноте, бледное и круглое, как луна, когда она повернулась ко мне, и шепот шорохом разлетелся по залу: – Теперь я поняла, инспектор Маро. Что светлые ценны только для светлых. Только другой светлый обратится ради тебя к тьме. Магистр Юлао был прав. Они нашли объяснение. Я пропустил момент, когда что-то пошло не так – когда я снова посмотрел вниз, магистр Юлао уже закончил исследование и с нездоровой увлеченностью водил пальцем по моему предплечью. – Человеческая кожа, – ответил он. – Живой человек. Забавно. И засмеялся совершенно неадекватным смехом. Я тяжело вздохнул и спросил: – Больше ты ничего не забыл? – Тело само знает, как оно должно быть построено. Когда я не думал, получалось лучше, но стоило задуматься… Мне очень хотелось навести его на мысль о человеческой речи и строении связок – но мне же это бедой обернется. Поезд загудел, предупреждая, что скоро наша остановка. Пасмурное небо перечеркивал клин диких гусей. Тусклая равнина уходила вдаль. Я вдохнул душный сырой воздух и пошел вниз по насыпи, слыша, как камушки срываются и катятся вниз. Хижина дорожной службы стояла неподалеку. Несмотря на то, что ее старались держать в порядке, деревянное строение все равно выглядело так, будто хотело упасть и больше не подняться. Над крышей был поднят знак запрета, потому что в восемнадцатой провинции Без Луны все было плохо и с луной, и без. Пять лет без урожая, народ начал бежать сразу: наши экспедиции докладывали о полном опустошении. А из-за того, что творилось в глубине провинции, дороги на восток были перекрыты. Можно было подумать, что это отличное место для скрывающихся темных, но Знамя Сефи держало провинцию под надзором, хотя и ничего не могло сделать. Идти на восток без разрешения было нельзя, но у меня была причина, у меня было Задание. Ставни были закрыты, и хижина притворялась пустой, но я все чувствовал людей, стоящих за ней. И остановился, когда они вышли из-за дома, окружая нас полукругом, и примерил на лицо маску безграничного счастья. Какие молодцы, спрятались, ждали, наверное, хотели удивить и порадовать. Среди светлых у меня не было врагов. Быть светлыми и быть врагами нельзя. Но, как у Знамени Сефи были противоречия с товарищами, оставшимися в Северной столице, так и в Знамени Сефи были люди, с которыми я не ладил. С командиром Роу я не ладил. Мы впервые столкнулись, когда я еще был в отряде командира Аллури. И я был бы благодарен, если бы первой встречей наше знакомство ограничилось. Вся внешность командира Роу кричала о том, что этот человек хорошо знает, что делает, и не делает глупостей. Его отряд был опытен, хорошо экипирован и действовал слаженно, и среди людей Роу было примечательно мало потерь, хотя самые ответственные задания им не давали. Роу был хорошим командиром, и я ничуть в этом не сомневался, и он был достоин уважения… …сейчас я был рад ему еще меньше, чем когда пять лет назад он приволокся ко мне в больницу. На мое радостное приветствие командир Роу сухо кивнул, смотря мне за спину: – Это тот самый темный маг? Лицо магистра Юлао было закрыто маской, голова – соломенной шляпой, как у меня, шея – шарфом, а тело полностью закрывал плащ, и признать темного мага в этом свертке было непросто, но не для светлого. Роу обошел его по кругу, рассматривая в упор – магистр Юлао был полностью безучастен, и я послал ему мысленную горячую благодарность. – Темный магистр Юлао. Слова прозвучали как удар. Темный не шелохнулся, и я чуть не дернулся за него, ощущая, как сердце заколотилось как бешеное. Темный магистр Юлао запрещал себя так называть. Перчатки. Темный носил мои перчатки. Сердце захолодело. Я вклинился между ними, убеждая себя, что Роу никак не мог это понять, и Роу перевел неподвижный взгляд на меня: – Говорят, он полностью вам подчиняется. Я усмехнулся и приказал: – Сделай шаг назад. Магистр Юлао мог бы не послушать, но он подчинился тотчас, отшагнув назад так стремительно, будто моя воля была его волей, и вновь замер. Командир Роу скривил бескровные губы в подобии улыбки: – Поразительно. Теряюсь в догадках, как такое послушание было достигнуто. Только куратор Илени может поведать о сих ужасах. – Командир Маро всегда добивается того, чего хочет, – Роу сказал это достаточно громко, чтобы слышали все, и его отряд мог бы подумать, что это похвала и дружеская подначка от мудрого командира. – Господин Аллури по-прежнему доверяет вам самую... трудную работу. Командира Роу всегда выводило это из себя. Знай я его хуже, я бы решил, что это зависть. – Признаться, я был удивлен, когда узнал, что сопровождающим темного мага выбрали командира Маро. Полагаю, вы рады, что он попал вам в руки. От улыбки заболели щеки. – Смерть была бы слишком легкой участью, верно? – командир Роу достал пухлый конверт и протянул мне, так, чтобы наши пальцы ни в коем случае не соприкоснулись. Я взял конверт за другой уголок, потянул и понял, что командир Роу не торопится его отдавать, буравя меня угольными точками зрачков. – Дороги в Восемнадцатую провинцию перекрыты. Нам запрещено отправляться туда в одиночестве. Я беспокоюсь за вас, командир Маро. Если бы я знал, что на мой запрос ответит командир Роу, я бы никогда не спрашивал. – Такое у меня задание. Я бы сказал вам, но не имею права. Очень жаль. – Вы… – его голос вдруг сорвался, как будто у командира Роу перехватило горло, и он коснулся шарфа: – Вы знаете, что это за провинция? Если командир Роу знал, что за темный маг меня сопровождает, он также и знал, что такое Восемнадцатая провинция. И как связан темный магистр Юлао и поместье Холодной Весны. Я ощутил, как вздрагивает земля; услышал стук колес и гудок спасительного поезда, который шел в Осоку по вторым путям. Командир Роу дернул на себя конверт, заставив подойти ближе, и со всем накопленным гневом выпалил: – Зачем вы ведете уже побежденного на развалины его поместья? Вы уже его растоптали. Вам еще недостаточно? Никто, никто не верил в меня больше командира Роу. Я положил ладонь поверх его, отгибая пальцы, и мило согласился: – Нет, мне недостаточно. Командир Роу отдернул руку, как ошпаренный – еще и помял конверт. Поезд, подползший к хижине, со скрежетом остановился и нетерпеливо загудел, подгоняя. Роу оглянулся – с машинистами у него явно была договоренность, но задерживать поезда было нельзя – вновь повернулся ко мне, и я кротко добавил: – Вам не нравится? У него был отряд, а нас было двое: я и мое Задание. Но у командира Роу никогда не было достаточно решимости, чтобы встать на моем пути. – Кто может остановить светлого Маро? – он дернул шарф, как будто тот сдавил ему горло, и пошел к поезду, подзывая отряд. – Это что сейчас было? – выдохнул магистр Юлао, когда поезд скрылся вдали. И я печально признал: – Командир Роу меня не любит. Маро, не делай то. Маро, не делай это. Маро, отдай нож. Маро, отойди от огня. Маро, не трогай пленников. Чудовище, безумный выродок. Примерно так. Мне казалось, господина Аллури Роу тоже не любит. Однажды, следуя Кодексу, который призывал нас выбирать по сердцу, я предложил ему уйти из Знамени Сефи, и командир Роу невзлюбил меня еще сильнее. Я признавал, что нам надо помириться, и, как хороший светлый, я должен сделать первый шаг, но правильные мысли приходили всегда после встречи. Потому что всякий раз, когда я видел Роу, он меня невыносимо бесил. – Светлый Маро, – промурлыкал магистр Юлао. – Если другой светлый вдруг на вас нападет, я ведь могу его… вас защитить? Как и всегда, темный думал о чем-то своем. Я не стал говорить ему, что командир Роу – как раз тот человек, которому несчастная жертва палачей может броситься на шею и легко заморочить голову. Никогда не понимал, как такой сдержанный, способный, талантливый командир может быть настолько мягкотелым. – Нет, не можешь, нет, не нападет. Темный маг продолжал смотреть на рельсы. Мне казалось, что командир Роу напомнил ему о том, о чем он вспоминать не хотел. В хижине обходчиков я забрал запасной топорик, прикинув, что до поместья придется идти с ночевкой, и на всякий случай оставил записку, обещая скоро вернуть. Шум поезда утих, и поля вновь погрузились в сонную тишь. Единственное яркое пятно, знак запрета, выкрашенный киноварью, тускнел перед глазами, когда я закрыл глаза и отвернулся. История магистра Весны начиналась с того, что его убил великий магистр Манме, магистр Киновари. Но тогда господин Весны умереть не смог. Пропитанная влагой почва прогибалась под ногами; длинные метелки трав качались и цепляли рукава, пропитывая их росой. Небо было серым, как будто на него плеснули серой краски. Все это напоминало мне свитки, что я смотрел в школе Южного гонга, те испорченные влагой рисунки с полями и далекими рощами, клином диких гусей и запечатленным на выцветшей бумаге безмолвным криком. Я достал лук, достал стрелу, проверил тетиву. – Господин Меча был великолепным бойцом, – магистр Юлао с интересом следил за приготовлениями. – Но это не спасло его от подлой стрелы. А с чего бы человек с таким прозвищем ожидал, что кто-то будет сражаться с ним честно. Я поднял лук и выстрелил в небо. Сверху посыпались черные птицы – сложенные из черной бумаги, они сыпались и сыпались, пока не засыпали меня по колено. А потом хлынул дождь – плотный, оставляющий на коже и одежде серые разводы. – «Печаль в птичьем крике» тоже была хороша, – беспечально заметил темный маг. – Картина в старой традиции. Как хорошо, что командир Роу уже уехал и не видел, что я за два шага нашел тьму и стреляю по облакам. Маро то, Маро се. Тьфу. Магистр Юлао снял шляпу, и вода стекала по его лицу, очерчивая улыбку – может быть, улыбку восхищения. Ливень постепенно утих. Мне показалось, что на посветлевшем небе вот-вот появится солнце, но облака снова затянуло серостью. В конверте командира Роу была копия отчета экспедиции, побывавшей здесь этой зимой, но я не мог понять, что за ориентиры они отметили. Путь по равнине оказался длиннее, чем следовало, и, когда мы добрались до леса, день уже наполнился сумеречным светом. – Ты идешь неверной дорогой, – сказал темный. – Я поведу. Я не стал спорить с местным – и смог полюбоваться, как магистр Юлао бесполезно кружит по маленькой рощице. Под деревьями было так сумрачно, что капли дождя казались текущими с ветвей чернилами. Рощица была мала, но вся состояла из заросших лощин и перемычек между ними, словно земля проваливалась вниз. А вокруг была все та же равнина, постепенно сливающаяся с темнеющим небом. Магистр Юлао злился. Но он не срывался на мне – его злость была направлена вовнутрь, и было интересно следить, как тьма проваливается во тьму. Закончилось все тем, что он привел меня к ручью и предложил устраиваться на ночлег, пока он продолжит поиск. Костер зажегся не сразу, и пламя его было цвета киновари и почти не давало света. Ветки, которые я ломал, были пропитаны влагой, и из-под коры чуть ли не брызгала вода. – Мы слагали песни о травах, что служат нам изголовьем во время странствий, – магистр Юлао появился из темноты, когда я уже развесил на просушку вещи и устраивал себе лежанку. – Но на самом деле никто так не путешествовал. А песни о подушках и паланкине имели мало силы. Я напоказ повесил на ветку сторожевой колокольчик, лег и сонно спросил: – А почему Без Луны? Полагаю, магистр Холодной Весны не любил луну. Как темный магистр, мог себе позволить. – Господин Весен считал, что, когда мы смотрим на предмет, мы воспринимаем его слишком… прямо. Искренность звучит в молчании; как аромат цветка в темной ночи, образ луны, сокрытой облаками… – А еще господин Весен был в ссоре с Новолунием. Темный поморщился, но кивнул: – А еще он был в ссоре с Новолунием. Историй про господина Весен я набрался из сборника баек Манме. Манме не ожидали, что их книжка про великий клан будет доступна публике, и вдосталь злословили о соседях. Однажды Господин Весны будто бы пришел на праздник Третьей луны и заявил, как здесь все грубо и неизящно, а Новолуние в отместку не прислали ему ветку цветущего персика, которые присылали всем, и это был полный разрыв. Потом господин Весен попытался высказаться о вкусе господина Гроз Эмори, но с господином Эмори не прокатило, господин Эмори пригласил послушать его монумент. Господину Весен так понравилось, что он отправил учиться к господину Гроз одного из потомков своего поместья. Обладая послезнанием, я бы сказал, что это месть. То, как темные любили друг друга, вызывало умиление. Темные Новолуния и не пошевелились, чтобы помочь Южной столице; магистр Весны скрывал то, что происходит у него дома, до последнего, и не пускал к себе темных из других провинций. Огонь бросал на поляну алые блики. Я смотрел через прищуренные веки, как темный вывернул мои перчатки и ощупывает изнутри. – Они греют, – поделился он. Да, мои перчатки немного грели пальцы. Потому что изнутри неаккуратно, но старательно была вышита лирическая песнь про тепло родного очага и прикосновение дружеской руки – которую я сделал давно и успел благополучно забыть. Темный маг ничего не сказал, но знание было в его молчании, как луна за облаками. Последний образ, что я уловил, погружаясь в сон – магистр Юлао, который сидит у костра, положив на колени ржавый меч, и чертит на нем знаки алыми пальцами. С глазу на глаз я с куратором Илени встретился перед отправкой поезда, с риском опоздать, и так и было задумано. Ворота Контроля теперь для меня были открыты – уверен, для других светлых тоже, и также уверен, что ни один светлый в них добровольно не войдет. Контролеры вели себя нервно и холодно; может быть, они понимали, что были неправы, и это ожесточало. Куратор Илени донес серьезность ситуации – и перестарался. Они испугались. Теперь я понимал, что они боялись постоянно – они прятались от страха за закрытыми дверьми, за ставнями, за звучанием стихов, пока внешний мир, жестокий и уродливый, не ворвался к ним вместе с командиром Маро. Беспомощные люди, брошенные в одиночестве так далеко от дома. Ради развлечения я предложил им днем отправиться в темное поместье и самим разобрать темные вещи. И понял, что вытолкать Контроль из Контроля, туда, где чуть не погибли светлые маги, на улицы, по которым шли светлые, истекая кровью, можно только силой. На возмущение, что бесценное темное наследие гниет под дождем, мне ответили вполне логично – зато не мы. Пойти в темное поместье не побоялся бы только командир Нэацу, но Нэацу вовсе не интересовала тьма. После моих слов, что владения господина Зеркал будем разбирать понемногу, потому что непонятно, что там пробудилось, куратор Илени весь расцвел, уловив только «изучать тьму». А когда, пылая энтузиазмом, начал свое: – Магистр Юлао помог вам без вашей просьбы. Сейчас его желание сотрудничать очень высоко…. Я понял, что себя надо спасать. – У меня проблема, куратор Илени, и мне нужна ваша помощь. Я отдал темному свои перчатки, и мне их жалко. Куратор Илени нахмурился – было почти заметно, как в его голове стремительно двигаются мысли, выстраиваясь в новые схемы – и неуверенно предложил: – Попросить обратно? Плохой вариант, и он это знал – отбирать у темного то, что темный маг уже считает своим. – Он их носит. Это ужасно. Это все были мелочи, мелочи, на которые я обращал слишком много внимания, чтобы не сойти с ума, смотря на ситуацию целиком. Я забыл бы и отпустил эти перчатки, но образ, возникший, когда я увидел темного в них, не давал покоя. Если темный магистр Юлао убьет меня, держа меч моими перчатками, это будет смешно.

***

Темный где-то бродил всю ночь, а на рассвете пришел и встал надо мной. Я отслеживал все его перемещения через дрему, накинув маску сна, и сейчас мне было интересно, что он планирует делать дальше. Темный довольно долго смотрел на меня, наверное, развлекаясь мыслями, что сделал бы со спящим врагом, а потом снял с дерева колокольчик, придерживая пальцем язычок. Колокольчик не зазвонил – он зазвонил в моем сознании, и через тревожные трели я едва расслышал, как темный опускается на землю и роется в моих вещах. Он старался делать все тихо; я мгновение колебался, схватить его сразу или подождать. Вот он забрал что-то; вернул колокольчик на место, и, ступая бесшумно, ушел. Я повернулся, беспокоясь, что он взял самое важное, карты или письмо к господину Аллури, но темный утащил с собой топорик. По роще разлетелся звук ударов. Я умылся у родника, протер глаза, и вернулся, видя то же самое. Темный магистр Юлао рубил дерево. Получалось у него ловко: топор врубался в древесину глубоко и с силой, выбивая щепки, и даже если темный помогал себе магией, это было незаметно. – Разве это не древняя священная запретная роща? Несчастная криптомерия, не очень большая, но и не маленькая, вздрагивала от каждого удара. Порой прорывающаяся страсть темного к немотивированным разрушениям находила во мне отклик. Я питал слабость к людям, рядом с которыми казался нормальным. – Во-первых, это костер, – темный пнул дерево, и оно с хрустом упало на землю. Для костра я уже собрал разные веточки, но мне было интересно, как темный будет поджигать эту мокрую колоду. – Во-вторых – да, и святилищу это не понравится. Мне показалось, что от удара вздрогнула вся роща, и деревьев стало больше, и они обступили нас со всех сторон, ощетинившись сучьями и сухими ветвями. Но замкнуть круг они не посмели – заставил магистр Юлао их открыть путь или просто мстил за вчерашнюю неудачу. Я огляделся и тоном человека, все познавшего в тьме, предположил: – А святилища здесь нет, потому что видимое столь малоценно пред мыслимым образом… – Я не знаю, почему его нет, – темный с усмешкой протянул мне топорик: – Ничто теперь не запретно. Вы так крепко спали, и я не решился вас будить. Да, да. Чудеса дня на этом не закончились. Темный заявил, что светлой баланды с него довольно, и я оставил его у костра, взял с собой карты и планшетку и отправился зарисовывать местность. То ли благодаря дню, то ли магии, но наше местоположение стало яснее. Совсем неподалеку была метка города, и зимняя экспедиция сообщала, что его почти не видно под снегом. Летом я мог бы сказать, что города вообще не видно. Вместо города лежала волнистая равнина, покрытая блеклой травой. Даже брошенный, даже разрушенный, он не мог бы исчезнуть так быстро. Но та же тьма, что хранила Южную столицу, могла делать и наоборот. Междугорье теперь не лежало в долине между гор. Я помнил ущелья, скалы, бурные реки, глухую чащобу – теперь земля с усилием вспучивалась низкими холмами, и редкие деревья были похожи на декорацию, которую забыли убрать. Как будто после смерти магистра Весны его земля оплывала, теряла форму, возвращаясь в бесформенную серую массу. Когда я вернулся, в котелке кипели ветки, хвоя и нечто. – Это суп из пяти трав, – темный выглядел довольным, как начавшийся день. Я выудил из миски изогнутый коготь размером с мой мизинец и призадумался. Магистр Юлао в самом деле ухитрился запихнуть в костер колоду, но она не горела, а тлела изнутри и дымила. В рощице не пели птицы, не стрекотали кузнечики, не было слышно ничего живого, и откуда темный маг приманил и поймал то, что поймал, было любопытно. Темный вцепился зубами в кусок плоти, по форме похожий на сердце, так, что по подбородку побежал розовый сок, и мечтательно уставился вдаль: – Когда осенью мы собирались на охоту… потомки поместий, изысканное общество, одежды, окрашенные осенними цветами, звук охотничьего рога… мы собирали травы в полях. Это было как возвращение к истокам, светлый Маро, преследовать добычу, догонять, вгрызаться, рвать на части, чтобы свежая кровь брызнула на засыпающую землю, дым костра… Спасибо, как говорят, что еда хотя бы не убегает, пока ее ешь. Я выкинул коготь, пожал плечами и взялся за ложку. Я знал этот город, Междугорье. Наш отряд проходил здесь, когда я был в отряде господина Аллури. Но я помнил горные тропы, ущелья и подвесные мосты – и эта тропа тоже не запомнила звук наших шагов. Это был всего лишь один путь из множества путей, которые мы прошли. Ручей тек так медленно, что черная вода казалась застывшей. Сухие стволы бамбука шелестели и пощелкивали, и, как ни старался, я не видел новых побегов. – Я помню, как похищение и убийство господина Ринио всех потрясло, – сказал темный. – Только и было разговоров. Казалось ужасным нарушением порядка. А потом новости об убийствах темных посыпались одна за другой. Я не испытал тщеславия: в смерти господина Ринио не меня следовало хвалить. – Одна из первых жертв твоего господина Аллури, да? На удивление, те чувства давно стерлись: я помнил только хруст гортани и теплую кровь, залившую руки. И кисточки у паланкина – из синих нитей. Я прошел уже множество путей и видел множество смертей. Остаток дня мы шли в молчании – темный был слишком погружен в себя, а я не испытывал желания говорить. Монотонная дорога навевала сонливость, тоскливые сумерки сгущались, переходя в ночь, когда вдали показались мерцающие огоньки. Я насторожился, чутко вслушиваясь; холодные искры перекатывались над полями, прятались в тумане, и низкие домики прижимались к земле, обещая ночлег. Все казалось мне знакомым, как будто я видел это когда-то; я перебирал в памяти все картинки сожженных и брошенных деревень, пока не вспомнил, что видел ее на свитке в школе Южного гонга. Те же засеянные поля, разбросанные между ними дома с соломенными крышами, огоньки, теплящиеся в синем сумраке. И даже бочка, лежащая посередине дороги, осталась той же самой. Впереди могла быть только деревушка Глубокие травы, где жили слуги темного поместья. Вот только пять лет спустя никаких деревень, тем более обитаемых, здесь быть не должно. Вблизи все выглядело не так приятно. Урожай в полях пытался сгнить на корню, в соломенных крышах появились прорехи, а в первом доме, куда я сунулся, лампа горела на провалившемся полу. Соседний дом тоже был пуст, и следующий, и во всех горели лампы; а бочку на дороге, которая мешала пройти, оплел вьюнок. Люди появились, когда мы уже глубоко зашли в деревню: тихие, неслышные, худые и с закрытыми тканью лицами. Были это в самом деле слуги, которые успели сбежать? Прятались они здесь все это время? На приветствие они ответили тихими и невыразительными голосами, больше похожими на бормотание ручья. Я приостановился, прикидывая, кого из них могу расспросить, и магистр Юлао без предупреждения протянул руку к ближайшему и сорвал с его лица ткань. Я сдержал изумленный вздох. – Господин, – человек покачнулся и с рыданием рухнул темному магистру под ноги. И все сразу засуетились и забегали. Нас поселили в самом большом доме, а потом жители пришли целой процессией, таща с собой одеяла и дымящиеся миски, подобострастно заглядывая темному магу в лицо и прислуживая с готовностью, как будто не было этих пяти лет. Я надеялся, что они притворяются из страха: они, конечно же, боялись, но не притворялись. – Мы поддерживали в поместье порядок, как могли, – глава деревни постоянно кланялся и невнятно причитал, жалуясь и жалобно оправдываясь. – Оно… оно… Магистру Юлао несли завернутых в ткань детей, наверное, рожденных за пять лет, и магистр Юлао рисовал им на лбу знаки поместья. На том месте, где должно быть клеймо. – Я не держу на вас зла за то, что произошло без меня, – великодушно простил он. – Слуги должны хорошо плодиться. Можно было уничтожить темных господ, но их власть в голове людей не исчезла. – Почему у вас в пустых домах зажжен свет? Житель, к которому я обращался, поставил передо мной миску с молодыми побегами папоротника, не отвечая и смотря на темного мага. – Однажды вечером по дороге в поместье Холодной Весны здесь проезжал господин Тонэкоми, – магистр Юлао, уже растянувшийся на подушке, небрежно махнул рукой, приказывая людям уйти. – И его так тронула скромная красота деревеньки в вечерних сумерках, что он запечатлел ее на своем свитке. И господин Весен, обрадованный впечатлением гостя... – Приказал сохранить красоту. – Да, – ответил темный маг. Мне хотелось сказать ему, что люди – не рисунки на бумаге, что в этой искусственной красоте столько же правды, как в зажженной лампе в брошенном доме. Мы рисовали картины, чтобы запечатлеть моменты ускользающего мира: темные могли и наоборот. Я принюхался к еде, даже не собираясь ее трогать: – И ты не боишься, что нас отравят? После выступления магистра Юлао я бы плюнул ему в суп и выгнал нас пинками. – Светлый Маро гордый. Но это же слуги. В утренних сумерках нас вышла провожать вся деревня. – Вы можете уйти. Темных больше нет. Вы свободны, – сказал я им. Но люди стояли и смотрели на нас, и смотрели вслед, пока их не скрыл очередной поворот. Я бы мог убрать с дороги бочку и погасить свет в брошенных домах, заставить их слушать и вывести силой. И я не стал – потому что здесь не было магии, которая бы их держала. Потому что невозможно выжить, когда твой урожай вечно растет и никогда не поспеет. Потому что у многих под тканью не было даже нарисованных лиц. Потому что дети, которые они подносили магистру Юлао, были раскрашенными поленьями. Потому что, несмотря на это, они все еще существовали и что-то чувствовали. Они никому не причиняли вреда, и здесь больше не было темных господ, чтобы над ними издеваться. – Это всего лишь слуги. Их цель подчиняться, – магистр Юлао недоумевал и все еще пытался достучаться. – Когда мы захватывали поместья – нам они тоже не сопротивлялись. От деревни до поместья было совсем близко. Я уже знал, что там увижу, и темный, наверное, знал. Не осталось стен, опутанных вьюнком, не осталось цветущих садов, не осталось дворцов, расписных ширм, музыки и песен. Только серая трава, слившаяся с землей, и бумажные стены с дверным проемом, через который смотрело серое небо. Доски у проема и две ступеньки были тщательно подметены. Но под ними, под ступенями, ветер намел снежную крупу. Магистр Юлао бродил между стен, по бумажному лабиринту, который расползался от одного касания, полностью потерянный. Если он хотел найти себя, возвращаясь в прошлое, ему уже некуда было вернуться. Его губы двигались, как будто он что-то шептал, и, когда я подошел, он заговорил отстраненно и без эмоций: – Мою мать звали госпожа Первый Снег. Она вышивала серой нитью по серому полотну так, что узор можно было только ощутить, не увидеть. Господин Весен сотворил жемчужные раковины в морских безднах, как для госпожи Синее Небо – высокие скалы. Если он хотел меня обвинить, то попытка пропала втуне. Все обитатели поместий подлежали уничтожению, и то, что в этот раз это сделали не мы, было случайностью. – Они никогда не говорили напрямую и не смотрели друг другу в лицо. Это же так изящно – тешиться образом, видя только силуэт через ткань… Мне показалось, что я слышу горечь. – Я зря сюда пришел, – магистр Юлао вдруг зло оскалился и пошел прочь. Я хотел его окликнуть, но понял, что ему было все равно, куда идти, лишь бы отсюда. Конечно, поместье Холодной Весны было для господина Весен не единственным. Далеко на востоке, на морском берегу, было поместье Весенний Наст, крепость, кажется, Весенний Снег. Когда в Восемнадцатую провинцию вошли наши отряды, магистр Весны, предчувствуя поражение, заперся в крепости и совершил массовое жертвоприношение, прокляв свою землю. Любить – значит никогда не отпускать. И кому навредил? Себе навредил. Я помнил, как командир Аллури, получив новости, долго смеялся. Провинций у нас дополна. Обойдемся и Без Луны. – Светлый маг, ты не понимаешь, – магистр Юлао дернул головой, словно кукла и заговорил, торопливо и сбивчиво. – Ваше Знамя Сефи завелось на его прекрасных землях. Представь, что ты пишешь на чистейшей бумаге свою самую лучшую песнь – и твоя рука срывается. Пятно, которое невозможно вывести. Драгоценная шкатулка, которую проели древоточцы. Шелковая ткань, покрытая плесенью. И невозможно… – Исправить? Я вспомнил, как он пытался восстановить навыки, зачеркивал строки и начинал снова, на бумаге полной разводов и пятен. Наверное, тогда магистр Юлао был менее всего магистром. Его голос упал до шепота: – Не видя, мы знаем, что луна есть… Оно бы все равно осталось. Порченым. Я тронул его за локоть, пытаясь увести прочь, но темный вдруг вцепился пальцами в лицо, заходясь в хохоте: – Спроси меня, почему Холодная весна! Почему господин Весен отнял у весны расцвет! Возможность, которой запрещено проявиться. Почка, которой никогда не стать цветком. Магистр Весны не выдержал, что на его землях проросла жизнь! Если бы темный маг мог плакать, он бы утирал слезы. Дорога сделала поворот и… Того берега, где я родился, давно не было. Не было прибрежных скал, где я встретился с командиром Аллури, не было лодки и огней на холмах, не было жемчужин, за которыми ныряли в холодные бездны. Не было далекой крепости, не было поместий, городов и деревень, не было дорог и холмов, лесов и полей, ни тьмы, ни света – ничего. Морской берег был перед нами. Вода покрывала землю тонким слоем и уходила далеко к горизонту. И там что-то, что выглядело как вода, и то, что выглядело как небо, но им не являлось, сливались вместе. Обращаясь в чистый лист, с которого смыли краску. Белый лист. И все. Я провел черту на песке, и вода всколыхнулась и, вытянувшись как язык, слизнула ее. И стала ближе. Мы стояли на самой границе. Именно здесь со всей ясностью приходилось признать: у нашего мира есть хозяева – и эти хозяева жестоки и злы. Господин Весен сотворил свою землю такой, какой хотел, а теперь забирал ее с собой. Магистр Юлао вытянул перед собой руки, словно хотел оттолкнуть подступающее разрушение, но тотчас бессильно опустил. – Когда магистр проигрывает, он проигрывает все. Еще зимняя экспедиция не докладывала ни о чем подобном. Граница двигалась быстрее, чем мы предполагали, но у нас оставалось время. Немного времени что-нибудь придумать. Я слышал, как дыхание темного выравнивается, слышал, потому что это единственное, что здесь можно было услышать. И, когда он повернулся ко мне, на его губах играла легкая улыбка. – Светлый Маро, вы видите, что такое мир без тьмы. Я долго размышлял и… я помогу вам найти темных. Если вы попросите прощения. Улыбка и отчаяние? Мольба? – Наивно ждать извинений от всех светлых или Знамени Сефи перед всеми темными. Скажите, что вы, светлый Маро, просите прощения у меня.