Вызов

Из Вьюнка Кетеми прислал мне открытку. На лицевой стороне, поплывшей от плохого хранения, цвели гортензии, и изящная надпись издевательски звала: «цветы распустились – приходите их срезать». На оборотной стороне Кетеми держался за руку с какими-то страшилищами, в которых я признал темных магов, и вместе с ними радостно махал мне рукой. Главное страшилище изображало темного мага Фуэми, потому что Кетеми переслал мне его письмо. Дожили. Теперь и темный маг Фуэми начнет слать мне письма. Я надеялся, что нет, но, получив толстую пачку листов, испытал плохое предчувствие. На всю первую страницу Фуэми растекался в сожалениях и извинениях, что смеет меня беспокоить и отнимать мое время. Его почерк был необычен: особое начертание, которое использовали темные Южной столицы. На следующих листах Фуэми подробно и обстоятельно рассказывал про успехи с госпиталем: кажется, Кетеми передал ему мой вопрос, и Фуэми принял его близко к сердцу. Едва ли за долгие прошедшие годы кто-то спрашивал у побежденного и изгнанного господина Волн как дела. Чем дольше я читал завитые узорами строки, тем неуютнее себя чувствовал. Легко было сражаться с темными, когда они были безликим злом за стенами темных поместий; но мысль, что можно мило общаться о госпитале с темным магом Фуэми, а потом, получив приказ, так же спокойно прийти в палату и его прирезать, вызывала… нет, не протест – скорее легкое нарушение равновесия, какое бывает, когда выходишь из дома и понимаешь, что что-то забыл. Вот именно так нас с пути сбивает тьма. Если я выживу, я, пожалуй, действительно оставлю описание своих ошибок и поступков в назидание потомкам. Ведь можно дойти до того, чтобы жалеть темного магистра Юлао. «Вы спросили, как чувствуют себя мои ученики и слуги. Им лучше: я передал им ваше беспокойство, и они столь же удивлены и благодарны. Признаться, я не ожидал…» Подлый темный маг намекал, что я, командир Маро, могу что-то забыть. Естественно, я, как хороший светлый командир, помнил про всех изгнанников, и хотел знать все детали. Как еще мой интерес можно было понять? «Я хочу вас предупредить, светлый Маро. Слова умирают под его кистью. Флейта немеет от его дыхания. Клинок Новолуния не пощадит даже луну. Темный магистр Юлао забирает все, к чему прикасается. Он называл господина Эсо и господина Тонэкоми друзьями только потому, что они могли то, что не мог он. Рядом с вами идет чистое зло, и у него нет друзей. Как я снял с себя кожу, начертил на ней знаки и надел обратно, так темные маги могут менять свою кожу и надевать чужую. В Новолунии вы могли найти не всех. Они бежали, потому что побеждены, и прячутся, потому что бежали: но как только вы протянете руку, они тотчас же почуют слабость. Свою силу. Приказывай или подчинись: никто не будет с вами сотрудничать. Ваша история слишком коротка, слишком мимолетна для них. Никто не договаривается с домом, который обрушился хозяевам на головы – хозяева сносят его и строят другой. Прошу вас, если вы их найдете, уничтожьте их сразу». То есть темный-отступник призывает меня убить других темных. Я ничего не мог поделать – Фуэми вызывал у меня иррациональную приязнь. Поезд ехал быстро, нагоняя опоздание, и трясся на стыках. Рана болела под повязкой каждый раз, когда меня швыряло на стенку вагона, и назойливой, последней доводящей до предела мелочью нарывало ладонь. Я никогда не хотел возвращаться в Хвойную заставу; но настоящий светлый маг не боится прошлого и каких-то хвойных застав, и это была расплата за мою слабость. Потому что теперь я мечтал прибыть в Хвойную заставу как можно скорее. Море поглотило землю, а ночь поглотила море, оставив от него лишь ветер. Я не мог уснуть и дочитывал копию историй Манме, которую мне выслали из Школы Южного гонга – надеюсь, скучные наставники не вырезали все смешные детали – и иногда высовывался наружу, глотая воздух, которого все время было мало. Тучи разошлись, когда поезд, вздрагивая и гремя, несся по песку. Песчаный пляж уходил далеко вдаль, и в каждой луже, оставшейся после отлива, плыла своя луна. Множество лун смотрело на меня и блестело из воды, подпрыгивая, словно рыбки, словно в причудливом бреду. Чистое зло дремало. Чистое зло выглядело, наверное, не лучше, чем я, как будто истаивая в темноте. Я посмотрел на него так и эдак, и все же сказал: – Темный маг Юлао. Он вопросительно поднял голову и сел. Переход от сна к бодрствованию у темного мага оказался еще быстрее, чем у нас, светлых. Я указал на окно, и темный все еще сонно протянул: – Ах, берег слез, – луна отразилась в его лице, и магистр Юлао добавил изменившимся тоном: – Я мог бы его пропустить. Я, светлый Маро, ничего не упускаю. Берег слез был известен в той, прошлой стране. Темные собирались здесь, когда на небо восходила луна, но смотрели себе под ноги – луна лежала у их ног и казалась такой близкой. – Я совсем не думал, что когда-нибудь, – магистр Юлао оборвал сам себя и высунулся наружу, мечтательно протягивая к лунным озерцам руку: – Казалось бы, свою луну может взять каждый. Казалось бы, своей луны хватит на всех. Но никому… Я поморщился, и тотчас спохватился. Не собирался же я в молчании вместе с темным магистром любоваться лунными отражениями? Тем более, он скоро умолк. Поезд мчался через ночь. Луны скользили нам вслед, взмахивая полукруглыми краями как плавниками. Когда-то там, где сейчас плескалось море, был многолюдный город. Магистр Луны сражался с магистром Киновари и вместе с населением город утопил. Манме вились угрями, описывая поражение своего великого предка, но против реальности пойти не могли. – И слезы магистра Луны упали на берег... Я откашлялся и тоном человека, который очень хочет убедить, что знает буквы, зачитал: – «…и разрубил магистра Киновари на части; и из частей магистра Киновари возникли первые Манме. И однажды кровь и плоть клана вновь сольется вместе, и под шагами магистра Манме содрогнется земля»... Темный магистр кивал, прикрыв глаза, и я добавил: – Я видел это. Полный провал. – Почему какой-то светлый маг видел, а я нет? – с напускной обидой спросил магистр Юлао. А надо быть на правильной стороне. Я вспомнил хлюпающую под ногами кровь; лопнувшую кожу; мешанину рук и голов, все еще движущуюся; и вновь повернулся к окну. Песок был пепельно-бел, а вода черна. Кое-что приятно упомянуть к слову, но нисколько не приятно вспоминать. Все исчезло, стоило сомкнуться тучам. Но мне казалось, что осколки луны остались в нашем купе и застряли в углах. Магистр Юлао все еще смотрел на меня, и на губах его застыла полуулыбка: – Я чувствую, что вам хочется назвать меня магистром, светлый Маро. Но вы этого не делаете. Я благодарен, что вы прислушались к моей просьбе. Наше купе было до того малым, что мне совсем некуда было себя деть. Исполнение просьбы мне ничего не стоило, и я не видел смысла не выполнить такую мелочь. Жизнь порой состоит из мелочей. Магистр Юлао шумно вздохнул, словно не дождавшись чего-то, и кивнул на книгу Манме: – Читайте дальше. Я напоказ перевернул последнюю страницу и закрыл книгу. Темный будто расстроился, и я с надеждой предложил: – Почитать тебе светлый кодекс? – Я спускался в лабиринты и участвовал в ритуалах Южной столицы, я поднимался на Облачную и говорил с магистром Весны, – казалось, сейчас темный магистр скажет, что эти испытания ничто по сравнению с нашим прекрасным полным Света кодексом. – Конечно, да, светлый Маро! Хвойная застава была дальним пригородом Новолуния – примерно как Камышовая заводь для Сияющей столицы. Поезд долго карабкался на перевал и остановился в еловом лесу, где нас не ждали. Впервые за все время пути меня неприветливо попросили оставаться на станции, пока не подойдет командир Кагери. Встреча была неласковой – но светлые всех отделений тащат слишком тяжелую ношу, чтобы требовать от них церемоний. Небо было мутным и неприятным. Деревья то сливались в сплошную массу, то разбивались на чешуйки коры и иголки. Стоило мне сделать шаг, как они все, и небо, и ели, закружились, подтверждая слова Ринко о том, что вокруг меня, светлого Маро, все кружится. Темный дернулся, словно желая подойти, и я сухо произнес: – Перед тем, как мы прибудем в город, я хотел бы попросить тебя держать дистанцию. Магистр Юлао наклонил голову – и я уже заранее предчувствовал эту его улыбку и этот его тон: – Но, светлый Маро. Разве цель вашего Знамени – не дружба с темными? Если подчиняться вашим товарищам, ненавидящим темных – к чему это приведет? Да, не дружба. Моя просьба была полностью здравой, но, как ни неприятно было признавать, темный тоже обращался к логике – такой, какой была ему удобна. – Я понимаю, что вам важно одобрение ваших товарищей. Но, светлый Маро, ваша воля достаточно сильна, чтобы подчинить ей остальных, а не следовать чужой. Смотрите-ка, теперь он пытается мной манипулировать, обвиняя в недостатке твердости. Но темный пошел еще дальше, и теперь в его смеющемся голосе послышался настоящий вызов: – Сотрудничество с темным магом – не то, что возможно скрыть. Но, возможно, я неправ и при посторонних вел себя неверно: прошу, укажите мне мои ошибки. Я понял, что не мог бы указать: поведение темного магистра Юлао было неправильным во всей своей сути. Я представил, каким все должно быть: стоять в отдалении, каждый миг ожидая нападения; суровые застывшие лица, скрывающие ненависть; редкие, брошенные сквозь зубы веские слова. Картина такого содружества была воистину прекрасной, и я уже собирался ей поделиться, когда увидел командира Кагери. Под началом командира Кагери я проработал в Хвойной заставе немало времени. Он был не так уж старше меня, ему шел четвертый десяток – но я видел перед собой постаревшего изможденного человека, изменившегося настолько, что его можно было не узнать. Мне казалось, что мы расстались в хороших отношениях, но мое появление не вызвало у него ни малейшей радости. Я привел с собой темного мага. Это понятно. – Инспектор Маро, – в голосе командира Кагери не осталось ни капли прежней живости. – Люди из Тивы ждали вас к себе. Так явно меня еще не выгоняли. Я шагнул к нему, бросая на темного мага предупреждающий взгляд, надеясь, что он все же внемлет. И весь мир закрутился перед глазами и упал в черноту.

***

Есть в нашей жизни места, куда возвращаешься снова и снова. Больницу Хвойной заставы я узнал с первого взгляда. Пять лет назад, получив свое последнее задание, я знал, что оно будет действительно последним. Все понятно заранее: никаких обманутых ожиданий. Но в больнице я открыл глаза и узнал о нашей окончательной победе. И то, что от моего отряда остался один Эмиль. Я помнил деревянный низкий потолок в подпалинах; стены, на которых роспись – старая сосна, тянущая ветви по стенам – сожрала плесень. Я помнил, как в бесконечные наполненные лихорадкой дни смотрел на плесневые разводы и представлял в них фигуры. Помнил пропахшие дезинфицирующим раствором серые простыни; помнил занавеску во входном проеме, из-под которой пробивались лучи солнца и дым от сгорающих трав. Как будто я никогда не уходил отсюда. После штурма Новолуния больница была переполнена, и я просыпался и засыпал под жалобы и стоны. Люди постепенно выздоравливали и уходили, уезжали; но в том углу, где лежал я, большинство затихало, и их лица закрывали тканью. Уже потом я понял, что лежал среди обреченных, которым не могли помочь – только дурманным зельем, которое уносило прочь от мучений. Но и зелья не хватало. Тогда я не думал об этом. Потому что после штурма в больницу пришел господин Аллури: он прошел мимо больных, тихо, чтобы не разбудить, и его сердце болело о каждом, а потом встал надо мной. Он стоял тихо, очень тихо, но заметив, что я вижу его, сказал: – Я жду тебя, Маро. Скорее выздоравливай. Как я мог умереть после этого? Я закрывал глаза и открывал глаза в четкой уверенности в будущем. Эмиль был со мной. Эмиль вызвался помогать врачам; он выполнял самую грязную тяжелую работу, без жалоб, всегда с улыбкой, в свободное время таскал мне книги, рассказывал смешные безобидные истории, пел с другими больными песенки и играл в камешки и для каждого находил ободряющее слово. Эмиля любили. Эмиль всегда был верным и хорошим товарищем. Только сейчас я понимал, что так он получил лекарства, медицинские инструменты и хирургические навыки. Эмиль всем говорил, что мечтает только о тихой счастливой жизни, и ему верили. Наверное, потому что сами мечтали. Я не мог назвать момент, когда все изменилось. Наши товарищи, которые с нами шли на штурм, покидали Новолуние: здесь оставалось только небольшое постоянное отделение. Эмиль оставался один. Сложно сказать, когда его забота перестала быть оправданной. Но чем лучше становилось мне, тем хуже становилось ему. Рядом послышался шорох, и, преодолевая вязкость туманных воспоминаний, я с трудом повернул голову. Вместо Эмиля на полу сидел темный магистр Юлао и сосредоточенно рисовал в свитке черный забор. – Ваша рана снова открылась. Ее вскрыли, вычистили и снова зашили, – сообщил он, не поднимая головы. – Мой наставник, господин Эмори, любил собирать самые крупные бутоны летних пионов в корзины и оставлять их гнить под дождями. Полнота расцвета и гниение связаны воедино: вглядись в одно – и ты увидишь другое в сердцевине. Я попытался приподняться, но смог лишь слабо пошевелить пальцами – и правая ладонь тоже оказалась перебинтована. Представляю, какую репутацию получу у светлых Хвойной заставы. Привез им темного мага и, не успев поздороваться, упал в обморок. – Если бы я тебя не подхватил, ты бы разбил голову о камни, – магистр Юлао поднялся, прикладывая рисунок к стене. Упал на руки темному магу. Но пути света сопутствуют испытания. Время испытаний пришло и для светлых Хвойной заставы. На стене изображение забора превратилось в переплетенные черные ветви – среди многих, нарисованных темным ранее. Стена теперь напоминала ту выставку сумасшедшего, которую куратор Илени делал из моих рисунков. – Я пытаюсь сделать этот убогий гнилой сарай хоть немного более изящным, – магистр Юлао наклонил голову и поправил свиток. – Быть здесь светлому Маро, командиру Знамени Сефи, поистине унизительно. От приступа смеха внутренности скрутило болью. Но, продышавшись, я сказал: – Я провел здесь много времени. После нашей встречи – помнишь? Раненых было так много… – в глаза снова ударил свет жировых светильников; чад, смрад гниющей плоти и боли, шум криков, – так много, что врачи случайно на нас наступали. Я запоздало понял, о чем напоминаю. Темный впервые обернулся ко мне, смотря сверху вниз, и медленно произнес: – Я рад, светлый Маро. Рад, что вы не умерли в этом сарае среди полутрупов. Это было бы глупо. От творчества магистра Юлао хотелось не выздороветь, а встать и сбежать, но магистр Юлао очевидно пользовался моей беспомощностью. Я сумел сесть – бок прикрывала новая плотная повязка, но боль растекалась по всему телу, пульсируя даже в кончиках пальцев, а голова была такой тяжелой, что удивительно, как она еще не сломала шею и не укатилась. Хотелось бы знать, где командир Кагери; снаружи слишком тихо, слишком… Магистр Юлао взял меня за плечи, укладывая обратно, и успокаивающе прошуршал: – Т-ш-ш, все хорошо, инспектор Маро. Я взял вас в заложники. Я немо вытаращился в потолок. Занавеска колыхнулась, и внутрь проковыляла сгорбленная старушка. Она носила фартук врача и знаки Знамени, какие были у людей, которые нам помогали; она поставила поднос с мисочками, склянками, травами и какими-то порошками на столик, низко опустив голову и не поднимая взгляда на темного мага, и сухими пальцами взяла меня за запястье, проверяя пульс. Наверное, темный счел ее безопасной. Я внимательно вслушался в прикосновения – мне передавали, что скоро придет помощь. Врачи Хвойной заставы всегда были бесстрашны. Сжавшаяся безмолвная фигурка прошаркала обратно и скрылась за занавесью, и я обратился к светлой магии, дожидаясь, пока она наполнит тело, уберет из головы горячую тяжесть, и я встану и пойду разбираться, что тут успело произойти, и… Ничего. Я чувствовал себя слабым, обессилевшим и уставшим, и беспомощным, как зародыш птенца, с которого раньше срока содрали скорлупу и выкинули на холод и ветер. Как человек, который раньше поднимал тяжести, а теперь не может поднять кисточку для письма. И, вместо целительного света, меня с головой затопил страх. Темный магистр наблюдал за моими попытками, и зловещая улыбка на его лице становилась все шире: – А я говорил вам, светлый Маро. Не тратить силы на того человечишку. На подносе блеснуло тонкое лезвие, и я рванулся к нему, но темный легко перехватил мою руку и одновременно ткнул в бок, заставив согнуться от боли. Но его голос по-прежнему остался легким – как будто снисходительный наставник выговаривает нерадивому ученику: – Казалось, у вас перед глазами было целое отделение умирающих от собственной глупости. Казалось бы, вы могли задуматься. Но вы, светлый Маро, никогда не задумываетесь. Я протолкнул в горло воздух, и, пока хватало дыхания, скороговоркой выдал: – Думать – это сложно. Даже в школе Южного гонга от меня не требовали. Хотя в школе Южного гонга от меня хотели только, чтобы я не посадил их в тюрьму. Я месяц потратил на итоговое сочинение, и они сказали, что оно замечательно, великолепно, и никто его не прочитал. Темный как будто отвлекся, и я вырвался, выворачивая, заламывая его пальцы – его лицо исказилось от злобы, и он вцепился в повязку, сдавливая рану, и через ослепившую боль я ощутил, как меня хватают за волосы, заставляя повернуться лицом к лицу. – Светлый Маро. Очень славно жертвовать собой, чтобы спасти товарища. Очень славно жертвовать собой и не думать. Позвольте вам напомнить, что вы путешествуете с темным магом. Я все еще чувствовал эхо магии, как слышен ручей за плотным пологом листвы, когда ты двое суток идешь без отдыха и падаешь без сил, изнывая от жажды. У тебя не отняли ноги, не отняли руки, но тело уже неспособно повиноваться. Я, Маро, опытный командир, светлый маг, бывший в Знамени с его основания, полностью истощил свою магию и оказался без сил, при этом будучи конвоиром темного магистра. Какой стыд. – Хвататься за оружие уже поздно. Если вы так боитесь – что же вы не думаете заранее? Вы потеряли всякую осторожность, светлый Маро. Хвататься за нож было ошибкой. Чисто инстинктивный порыв. Без магии мне не выстоять, а темный маг как принято у темных магов воспринял это как вызов, на который необходимо ответить. Стал я самонадеянным? Стал я легкомысленным? Однажды куратор Илени сказал, что я начну делать ошибки. Еще с отправленного по ошибке письма я начал. – Я уже говорил тебе о моей смерти. – Быстрая и красивая смерть вас не пугает. Но ведь может быть и иначе. Я заставил себя успокоиться, прогоняя холодную липкую мыслишку, что магистр Юлао неизбежно многому научился у Эмиля. В голосе темного по-прежнему не было угрозы: только бесконечно терпеливое объяснение. Шея болела от неестественного положения. Но хватка темного заметно ослабла, и теперь его ладонь просто лежала на повязке – легкая тяжесть. Которая в любой момент обещала превратиться в железные клещи. От темного пахло так, как пахнет свежевыпавший снег; холодное дыхание касалось моей щеки, и то, что он молчал, было еще страшнее. Мой кодекс – скажи мне, что делать, если твой враг, темный магистр дышит тебе в лицо и молчит? Мне казалось, наш кодекс требовал дополнения: там было не все. – И в самом деле, – темный прервал молчание, как будто размышляя сам с собой. – Как вы меня остановите? Я могу сделать что угодно. Могу сделать с вами что угодно. Могу отнять у вас все, что вам дорого. Могу уйти; могу взять меч господина Меча, который вы везете с собой, и заглянуть к вашим светлым… – Ты не уйдешь, – говоря это, я был полностью уверен. – Разве? – Да. Ему это не понравилось, и я ясно ощутил это; он отпустил меня и отошел к очагу, что-то прижимая к груди, и рассмеялся: – Вы знаете правила, командир Знамени Маро. Вы приказываете, пока не теряете это право. Я не желаю вам зла. Но, как говорил мой наставник, господин Гроз Эмори, урок должен быть нагляден. В его руках был… Светлый кодекс взмахнул страницами как белая птица и упал в огонь. Я потянулся за ним, давясь криком. Бумага жалко корчилась в темном пламени. Слова и строки извивались, взывая к помощи, моля о пощаде. Как будто мое сердце бросили на угли как кусок мяса, и оно бьется, шкворчит и истекает дымом и соком, обугливается и съеживается. – Вы же любите сжигать книги? Конечно, светлый кодекс был всего лишь книгой. Его могли отпечатать во множестве копий. Я знал его наизусть, и важна суть, а не форма. Но мой вариант был особенным. Самая первая версия, и я писал ее под диктовку, а несколько страниц в ней от руки написал командир Аллури. Больше такого кодекса не было. На огне сгорало мое прошлое. Огонь расправился с тетрадью быстро. Я смотрел на пепел, в котором не осталось ничего – ни слов командира Аллури, ни моей веры, ни будущего. – Светлый Маро, светлый Маро, – темный магистр опустился рядом с постелью на колени, жадно глядя мне в лицо. Дыры на его лице блестели влажной чернотой, которую как звезды усыпали крупинки белого гноя. – Вы сейчас уснете, и вы даже не знаете, что будет, когда вы откроете глаза. Я чувствовал себя выжженным изнутри. И забытье, почуяв слабость, уже качалось перед глазами мутной волной. Но можете ли вы представить, можете ли вы понять: ты открываешь глаза, а весь твой мир уничтожен?

***

– Я могу нарисовать любые цветы. Горы, птиц и подземных тварей в традиции пяти школ. И это будут – были – совершенные образцы. Но, на самом деле, это просто умение. Темный маг лопаточкой перемешивая порошки. Часть он заливал кипящей водой из чайника; здесь же, на очаге, варилось другое зелье, которое темный потом настаивал, процеживал и смешивал. Я следил за ним, и все не мог понять, на каком этапе он добавляет в смесь то ли тьму, то протухшую месяц назад крысу. – Я могу сыграть напевы ветра и волн, напевы цикад так, как это делали древние мастера. Но это всего лишь техника. Он подал мне чашку: от первого глотка меня чуть не вырвало, и темный спокойно забрал чашку обратно. – Наставник Эмори говорил, что все, что есть в моих работах – пустота. Темный маг никуда не ушел. Наверное, боялся, что сбегу. Теперь у меня получалось вставать и даже немного ходить – а потом лежать без сил. И все это, как я подозревал, благодаря выучке – когда много лет бежишь и прячешься, свалиться с ног смерти подобно – а не потому, что мне стало лучше. Я сгорал в огне, как мой кодекс, магия не возвращалась, и темный маг мог уложить меня щелчком пальцев, а потому, как по инструкции полагается пленнику, я вел с ним беседу. Только не думать. Мой кодекс. «Мой командир Аллури. Я мечтаю только, чтобы моя кровь вписала в будущее нашего Знамени новые страницы. Командир Хио взял на себя слишком многое; командир Вейти погиб, потому что изучал тьму и остался с ней один на один; Митси пошел на слишком большой риск. Если бы только – если бы они были немного осторожнее – они были бы живы. Жизнь наших магов так драгоценна и так коротка! Разве я был неправ, пытаясь помочь им?» Мой кодекс. Его страницы, которые я знал наизусть, до мельчайших петель, вычерченных кистью. Страницы, которые я открывал, когда мне становилось слишком тяжело идти дальше. Мой кодекс, как я могу защитить твои слова, если я не защитил даже тебя? «Мой командир Аллури. Моя жизнь принадлежит Знамени. Но вместо того, чтобы служить кодексу, я потерял его». Теперь я знал, что по ту сторону занавески стоят бронзовые котлы, куда постоянно подкидывают душистые травы. Чтобы прогнать болезнь, а может, прогнать тьму. – А потом наставник нарисовал для тебя пустоту. – Да. Занавеска колыхнулась. Я мог видеть тень, стоящую за ней, но не мог услышать ее шепот. Темный маг услышал и ответил: – Я позволяю. Я предполагал, что срочная весть уже летит в Тиву. Из Тивы вышлют боевой отряд, отряд возьмет больницу штурмом, может быть, сумеет убить темного магистра, но темный магистр точно дотянется до меня, и мое Задание завершится провалом. У меня оставалось время придумать что-то лучше, чем записку с оправданиями, которую я передал командиру Кагери. Тяжелая поступь далеко разнеслась по галерее. Занавеску откинули в сторону, чуть не сорвав, и, чеканя шаг, в комнату вошел – не штурмовой отряд, и никто из тех, кого я хотел бы видеть. Пять лет назад, бултыхаясь среди полубредовых видений, я не отличил его от голоса совести и от тех фигур на стене, чья кровь была на моих руках. Пять лет назад он приволокся в больницу незваным, вызвав приступ кошмаров – и снова. Спасать меня явился командир Роу. За ним бесшумной серой тенью скользнул Нэацу. Я хотел заговорить с ними, но ощутил, как тело цепенеет, наливаясь тяжестью. Магистр Юлао сунул мне в лицо чашку, стукнув по зубам; спохватился, бережно подсунул ладонь мне под голову, приподнимая, аккуратно поднес чашку к губам и убаюкивающе спросил: – К чему такое волнение? Я всего лишь хотел позаботиться о светлом Маро. Я стиснул зубы, мрачно глядя ему в глаза. Но глаза темного прогнили так, что больше ничего не выражали. Командир Роу был обо мне такого хорошего мнения. И вот он видит это. Темный так же бережно убрал ладонь, укладывая мою голову на подголовник, и укоризненно вздохнул: – Светлый Маро. Мы же договорились. Вы проиграли: проигравший подчиняется. Глоточек за светлый кодекс… И вцепился пальцами мне в подбородок, силой открывая рот. Я захлебнулся от невыносимой горечи. Мне показалось, что вместе с ней я проглотил что-то твердое; горло сжал спазм, и оно застряло внутри, и вдруг начало расти, разбухать, царапаться, гладить горло изнутри множеством пальцев, перекрывая воздух; я ощутил, как темная мразь с силой прижимает мою голову к подголовнику, перекрывая ладонью рот и нос, и яростно приказывает: – Глотай! Я абсолютно, кристально четко понял Эмиля. Какой-то судорогой шевелящаяся дрянь протолкнулась дальше. Темный сразу же отодвинулся, и ласково похвалил: – Вот так. Глоточек за ваше Знамя, – и нахмурился и подцепил пальцем слезинку с моей щеки, качая головой, как родитель на капризное дитя: – Светлый Маро, ну что же вы. Это для вашей пользы. Господин Аллури, клянусь, скоро это будут слезы радости на его могиле. – Светлый Маро столько для меня сделал, – темный окунул в миску с водой полотенце и принялся аккуратно утирать мне лицо, вновь переходя на умиротворяющий тон. – Я рад, что наконец могу ему отплатить. Вот, командир Роу, как действуют ваши любимые темные маги. Хотя в его глазах – невинная жертва справедливо мучала своего мучителя. Командир Роу скорее предложит темному магу свернуть мне шею, а потом они пойдут под руку в прекрасное выдуманное будущее, где люди и темные маги дружат и все счастливы. – Магистр Юлао. Темный маг замер. Чуть повернул голову, и все маски слетели с него одна за другой, оставляя пустоту. Я видел, как каменеет лицо командира Роу, и понял, что он принял решение. – Командир Маро подонок, мразь, и кровавое пятно на нашем Знамени, – размеренно произнес он. – Я понимаю ваш гнев. Но командир Маро – всего лишь тупое орудие, и всегда им был. Ну, как говорят, зато честно. Командир Роу был неправ. Я не пятно. Я цвет Знамени. – Не стоит расправа над этим… не стоит месть существу, потерявшему человечность, вашего будущего. – Будущее? – зло усмехнулся темный магистр. Но Роу не заметил, делая крошечный шажок вперед: – Придет время, и Знамя избавится от таких, как он. И я бы хотел, чтобы в это время вы были с нами и вы помогли нам… Командир Роу наконец-то доболтался до предательства. – Бесполезно наказывать того, кто даже не понимает, что совершает зло, – командир Роу придвинулся еще ближе, и на его лице, неспособном на притворство, отразилась готовность к броску. Я даже не мог подать ему знак, чтобы он остановился. – Должен сначала понять? – темный магистр рассмеялся и с улыбкой повернулся ко мне, и весело объявил: – Светлый Маро, теперь мы проверили, что хотя бы этот человек не желает вашей смерти. Давление темной магии исчезло. Я наконец смог вдохнуть полной грудью, закашлялся и зажал рот рукой, пытаясь хоть слюной убрать из глотки мерзкие ощущения. Магистр Юлао тотчас же подал мне чашку, другую – я осторожно сделал глоток, проверяя, что там еще, и только выдержка светлого помогла не выплюнуть все обратно. – Опять? Светлый Маро, вам все равно придется это выпить! Пожалуйста. Там нет мертвечины! Я уже добавил туда сахар, мед, рапсовый сироп… – Мера – знакомо? Магистр Юлао сам отпил из чашки, прикусил кончик языка и ничего не сказал. – Принеси воды. Командир Роу смотрел то на него, то на меня, все еще на грани остановленной атаки. Я не знал, от чего впору плакать: от его речи обо мне или от того, что командир Роу все равно выбрал защищать меня. Магистр Юлао прошел мимо него, зачерпнул из глиняного сосуда воду и перелил в чашку, и развернулся. Нэацу встал передо мной. Прикрывая меня. Направляя в грудь темного острие меча. Это было смело. И глупо. Я онемел от неожиданности его поступка; хотя я все равно был слишком слаб, чтобы его остановить. Нэацу подобрался к темному магистру гораздо ближе, чем командир Роу – и темный магистр был скорее ошеломлен его жестом, чем разозлен. – Пусть вы враги. Но именно командир Маро спас вас, – рука Нэацу была тверда, но его голос подрагивал от ярости. Я изо все сил пытался дотянуться до светлой магии, представляя, как темный маг сметает Нэацу одним ударом. – Когда вы были слабы, командир Маро относился к вам с уважением – а вы? Пусть вы темный магистр, магистр Юлао, но даже темные магистры знают, что такое бесчестные поступки. – Бесчестно, – почти беззвучно повторил магистр Юлао. Я видел, как шевелились его губы. – Бес-чест-но. Какой умница. Учит новое слово. В стремлении стать хорошим светлым и подавать пример, я запретил себе срываться на ругань. Иногда это был тяжелый запрет. Все в мире наполнено тонкой взаимосвязью, за все поступки следует возмещение. Я совершил многое, причиняя стране добро, а теперь добро причиняли мне. Командир Роу выглядел как человек, который пришел к концу представления, пропустил все значимые повороты и теперь не может уловить, что происходит. Я лег на матрас, сложив руки на груди, и похоронно спросил: – Знаете, почему истинный светлый маг не должен позволять себе моменты слабости? Загадкой заинтересовались все трое. – Почему? – напряженно спросил Нэацу. – Потому что окружающие добьют. Нэацу, передайте мне чашку. И все вон отсюда. Темный маг в самом деле отдал Нэацу чашку, действуя как марионетка, а Нэацу мне. Сказал бы, что это разрядило обстановку, но нет. – Светлый Маро сказал вам уйти, – магистр Юлао вдруг оказался вплотную к Нэацу. И, схватив его за плечо, отшвырнул к командиру Роу – во мрак. Я даже видел четкую границу между светом и чернотой. Как будто сдвинулись створки ночи. Без магии я не мог ничего ощутить, но я предполагал, я надеялся, потому что у меня не было ничего, кроме бесполезной надежды, что темный магистр их не тронул. Темный маг остановился на границе, и на его лице, поделенном надвое, бесконечной чередой контуров улыбка сменялась на неуверенность. – Это был «бутон», – наконец сказал он. – Раз вы неспособны выпить мое совершенно нормальное лекарство, исключительно из-за неприязни ко мне, мне пришлось – в тепле человеческого тела он разбухает и раскрывается, выделяет лекарство и постепенно растворяется в желудочном соке. Любой правитель должен уметь лечить свою свиту – и я получил этот навык. Но вы не проглотили его сразу, а я не выдержал температурный режим… – Ты тоже. Бедная несбывшаяся свита темного магистра Юлао. Обреченные были бы люди. – Но, светлый Маро. Все, что делал, я делал ради вас. Магистр Юлао должен был предполагать, что я ему отплачу. Но, может быть, он и так не видел в своем будущем света. Может быть, он в самом деле не желал мне зла – сейчас; но он искренне наслаждался тем, что я беззащитным попал в его руки. Может быть, он считал это веселой игрой; может быть, он считал, что игра и меня веселит. Как хозяин игрушки считает, что игрушке приятно с ним играть. Я был полностью вымотан, и его притворная отталкивающая забота была как приторный сироп, влитый в горькое зелье. Я дотянулся до стола и толкнул миску с настоявшимся зельем, опрокидывая на порошки, на кропотливо составленные смеси, и холодно приказал: – Неси новые и делай снова. И темный маг подчинился. И, как только он ушел, я поднял фарфоровую чашку, завернул в покрывало, и ударил по ней чайником. Потом выбрал самые подходящие осколки. Тьма кроется везде. Тьма кроется в завершенной форме, и в трещинах. Маг не может утратить магию. Но тело человеческое слабо, и воля человеческая слаба, и, как только человек теряется, он теряет путь. Но магия все еще здесь – если ее нельзя высвободить из завершенной формы, можно забрать ее из трещин, из разрушения, из трансформаций и перемен. Месяц превратится в полную луну, когда придет время. Месяцу можно отдать время, и он станет луной. Месяц можно наполнить. Можно задать вопрос – если в обычных людях нет тьмы, откуда берется тьма, когда темные маги приносят людей в жертву или делают с ними все то, что могут сделать с человеком темные маги? Можно задать вопрос – почему, когда темный маг перекраивает свое тело, это делает его сильнее; но темный маг теряет силы, когда это делает палач? Книги власти, книги силы. Все говорят об этом. «Испить воды из родника», «луна-кувшин». Тьма пожирает луну, или луна позволяет пожрать себя тьме, чтобы стать тьмой и вновь стать луной? Тьму надо найти. Светлая магия была моей сутью. Светлая магия была мной. Следовало достать ее из разломов, из трещин, из разрушения и перемен. И вместе с красно-черной болью мое Будущее вспыхнуло передо мной – я смотрел на него, не отводя глаз, и я был готов идти к нему, ползти по острым камням, какой бы ни была цена. Темный магистр Юлао понял все сразу. Ведь это был ритуал Новолуния – который Новолуние тренировал на светлых, безуспешно, потому что его нельзя было применить на других. Но в результате мы знали. Тьма прячется под кожей. Было даже неважно, как именно ее звать – я рассказывал ей светлый кодекс и про мое Будущее, которое было совсем рядом. Может быть, темный магистр Юлао понял и это, когда безжизненно спросил: – Зачем? – Весело было? Развлекся? – я встал, недовольно оглядывая постель, полностью пропитанную кровью, и пропитанные кровью тростниковые маты. Из-за меня придется перестилать пол. Кровь стягивала кожу, но светлая магия наполняла тело, ясная и чистая, но какая-то иная, чем раньше, и я чувствовал себя полностью здоровым. – Я хорошо понял, что ты желал мне показать. Спасибо за опыт. Ты прав: терять магию маг не имеет права. Где мои вещи? Месяц можно наполнить, месяцу можно дать время. У меня не было иного времени, кроме времени жизни. Я не знал, сколько лет моей будущей жизни отдал ритуалу. Я знал, что господин Аллури осудит мой поступок. И сейчас, когда ярость утихла, когда исчезла боль, когда я мог мыслить ясно, и в голове снова выстраивались слова доклада – я понял, что сделал. Чтобы ни говорил темный маг, это лишь болтовня. Я мог выдержать и дождаться, пока вылечусь и магия вернется сама. Теперь я лишь оправдывал свою репутацию как безмозглого фанатика – но что нельзя изменить, то нельзя изменить.