Вызов

«Мой дорогой командир». Дешевая серая бумага. Шершавая под пальцами. Размашисто-грубые штрихи, непредсказуемо переходящие в изящную тонкую вязь. Я держал письмо в руках и понимал, что оттягиваю время, чтобы перейти к следующей строчке. «Вы снова в той же больнице, и я кое-что вспомнил. Хотите, расскажу вам?» Письмо принесла уважаемый врач Ратта и, скептически покашливая, сообщила, что молодая женщина пришла к воротам больницы на рассвете и попросила передать послание командиру Маро от старого друга. Письмо, к сожалению, оказалось от старого друга. «Я был рядом с вами день и ночь. Я видел, как болезнь палевой тенью ложится на ваши черты; я видел, как их очищает страдание. Смерть, которая уродует жизнь, берегла вас, как драгоценность. Врачи сказали мне, что у вас мало шансов. Мне пришлось привыкнуть, что вы умрете. Я решил сделать ваши последние дни такими хорошими, как только мог. Я старался показать вам, что все было не зря, и ваша жертва не напрасна. Вы таяли с каждым днем. Но вы держались так стойко, так мужественно. Я был рад, что у меня есть время для прощания с моим командиром». Полуденное солнце заливало больничный двор ровным удушливым жаром. На росшем в углу деревце не шевелилось ни листочка. Цикады грохотали так, будто где-то рядом гремели жестяные трещотки. Человек, которому я верил, восхищался красотой моего умирания. «А потом вы выжили». Я медленно опустил взгляд до конца листа, снова перечитывая последнюю строчку, вписанную крупным ученическим почерком: «Господин Ли Моэ, Контроль, Новолуние». Судя по имени, господин Ли Моэ родился где-то под Северной столицей. Товарищи на севере вечно разводили у себя заразу, то есть Контроль, а потом все это ползло к нам. Большего по одной фразе я предположить не мог, и предположения – это все, чем я мог заняться, потому что так просто из больницы меня не выпустили. Никому не понравился залитый кровью пол. Можно понять. Как оказалось, светлым, стоящим в оцеплении больницы, было все равно, кого не выпускать – темного мага или меня, и со вчерашнего вечера по сегодняшнее утро я общался со внешним миром записками, убеждая, что все хорошо. Мир плохо убеждался, а командира Кагери то ли не было в отделении, то ли был, но не хотел отвечать. Зато я узнал, что с Нэацу и командиром Роу все благополучно – Нэацу я отправил предупреждение, говорить что-либо командиру Роу было глупо, но между товарищами не должно быть недоговоренности, и я послал ему письмо с пространной благодарностью. Они мне тоже не ответили. Я ощутил вибрацию досок от далеких шагов задолго до того, как появился гонец. Было слишком жарко для перчаток, но я постарался закрыть руки тканью, закрыть бинты рукавами, потому что сквозь тонкий хлопок все равно проступали линии, линии, как будто нарисованные кистью. Как будто меня разбили и склеили снова, с некоторым старанием – можно похвалить, потому что это сделал я сам. Некоторые светлые, особенно из горячей молодежи, гордились шрамами и старались сохранить. Я не считал это верным, и мое самоисцеление убирало следы полностью. Но не теперь. Гонец уже ступил на галерею, и я поднялся на ноги. Сразу закружилась голова; вся правая сторона лица казалась тяжелой и отекшей, и правый глаз болел так, что слезился. На противоположной стороне двора, на веранде, скопились тени, и я бесцветно сказал туда, во тьму: – Ты стоишь здесь. И не трогаешься с места. Тени не шевельнулись. Светлый маг из оцепления с уже привычной мрачностью на лице сделал мне знак следовать за ним. Хвойная застава всегда казалась мне угрюмым городишкой. Дома теснились так плотно, что на улочках едва могло разойтись два человека. Ни ярких красок, ни узоров, ничего, чтобы выделило один от других. Черное гнилое дерево, закрытые ставни и пустота внутри. И запах, даже в самый жаркий день – сырость, тьма. Провожатый шел чуть впереди и сбоку, не упуская меня из поля зрения, и я видел, как он держит руку на рукоятке меча. Истинному светлому магу все равно, как на него смотрят – с восхищением или с презрением. Истинный светлый маг выполняет свой долг. Но кодекс ничего не говорил о том, что делать, если твой товарищ тебя боится. Светлое отделение Хвойной заставы всегда было большим – больше двух десятков зданий. Сейчас их все еще огораживала стена, заросшая вьюнком, но большинство было заброшено. Я снова поправил рукава накидки, воротник, стараясь выглядеть как инспектор, а не как человек, который пару дней назад перед всем отделением падал в обморок, поднялся на веранду и вошел в дом, погружаясь в прохладный полумрак. Дверные створки со стуком сомкнулись. Но гудение натянутой тетивы я услышал раньше. Впрочем, стражи, мужчина и женщина, опустили луки почти сразу. И тетива, и стрелы в их руках продолжали петь – не такие стрелы, какой была моя стрела, но также убийственные для тьмы. Стоящий передо мной командир Кагери встретил меня успокаивающим жестом. Командир Кагери осмотрел мои глаза, подсвечивая лампадкой, язык, померил пульс, надавил под ключицей, напротив сердца, закатал рукава, осматривая мои руки в отвратительных разводах, качая головой так, будто не до конца себе верил, и горько заметил: – Твое сердце даже не бьется чаще. Даже не знаю, отчего бы. Светлый кодекс ничего не советует на случай, если тебя держат на прицеле товарищи. – Я в светлом отделении и ни в чем не виновен. Разве я должен волноваться? – Маро, – в мое имя командир Кагери вложил всю боль мира, не меньше, и отпустил мои руки, позволив им повиснуть вдоль тела. Его сила была сухой и жаркой, и колола изнутри, когда я ее вдыхал – как будто я упал в сноп сена. – Так кто это с тобой сделал? – Я. Я заметил, как переглянулись стражи. – Маро, – мой бывший командир смотрел на меня из-под набрякших век так устало, будто хотел добавить «ничего в тебе не изменилось». Но вместо этого он отступил, делая знак стражам. – Так значит, темный маг не вывернул тебя наизнанку, не набил хлопком, тростником и свитками заклинаний, не завернул в белую ткань и не начертил поверх твое лицо, как они поступают со своими куклами? Я ощутил гордость. Мой бывший командир был прозорливее, чем я: я видел тьму, но, очевидно, не видел главного – тьму в себе. Но сухой жар все еще колол горло, искажая голос: – Со мной все хорошо. – А командир Роу требовал штурмовать больницу, чтобы спасти темного мага, которого ты там режешь на кусочки. Придумки командира Роу всегда вызывали во мне теплое чувство признательности. – С темным магом все хорошо. Командир Кагери покачал головой и повернулся, открывая для меня незаметную дверь. В полутьме его кожа приобрела землистый оттенок, и сам он выглядел трупом, который почему-то до сих пор ходил и говорил. – Раньше за вами, инспектор Маро, ходил этот странный нервный юноша, Эмиль, – а еще у командира Кагери заметно дергался глаз. – Но откуда теперь вы набрали столько странных людей? В кабинете командира с тихой, мирной, счастливой улыбкой сидел куратор Илени. Куратор Илени выглядел лучше всех. В его одеждах синий цвет уже щегольски сменился на бледно-фиолетовый, по его вееру плыли золотые рыбки, а с запястья напоказ свисал браслет из кипарисовых бусин следующего контролерского ранга. И только чайничек куратора Илени не поменялся. В чае плавали лепестки жасмина. Лепестки жасмина усыпали сладкий сироп, смешанный с колотым льдом. Куратор Илени улыбался еще слаще. Я сел напротив него на указанное место и только и услышал за спиной удаляющиеся шаги Кагери и стук перегородки. То, что мой добрый куратор выгнал светлого командира из его же кабинета, доброго куратора не смутило. Чай в самом деле был приятным на вкус. Самый лучший освежающий укрепляющий чай из запасов очередного высокопоставленного мертвого темного мага, который Контроль мужественно уберег от уничтожения. Куратор Илени принял от меня сложенный лист бумаги, пробежал по нему взглядом и медленно зачитал: – «А потом я поехал в Синегорье, а потом в Хвойную заставу», – он перевернул страницу, созерцая пустой лист, как будто не мог поверить. – Это все? – Хорошему светлому магу полагается развить в себе краткость, – хотя, на самом деле, после письма, отправленного господину Аллури, при взгляде на бумагу и кисточку меня пробивала дрожь, и я так и не смог заставить себя взять их в руки, чтобы сочинить для куратора Илени подходящую ложь. – Пусть ваши шпионы хоть немного поработают. Куратор Илени аккуратно расправил мой доклад, спрятал в папку и с терпеливым вздохом сложил поверх руки. Я всегда ожидал увидеть на папке хорошую подпись, например «мой любимый пациент», но там ничего не было, кроме крошечного цифрового кода. – Я слышал, вы были ранены. Светлый Маро… – Я споткнулся. Поцарапался. – О… – Гвоздь. – Если вам нужна защита, Контроль может вас защитить. Пусть лучше Ринко отрежет мне голову. Куратор Илени начал перещелкивать бусины. Я знал, что такие браслеты носили некоторые темные северных провинций. По бусинам они отсчитывали дни, дни ритуала, в которые жертва должна быть еще жива. Кипарис – дерево стойкости. Я не знал, знал ли об этом Контроль, и было ли Контролю хоть какое-то дело. – Полагаю, случилось многое. Я не стану вас принуждать. Но скажите мне, светлый Маро: зачем вы сделали то, что сделали? Провели ритуал? Все-таки шпионы. Врачи, помощники, Нэацу. Нэацу уже хорошо разбирается в ритуалах. – Темный маг мне угрожал, и я испугался. Наступившую паузу я ощутил всей кожей. Я так и видел, как у куратора Илени пропадает заготовленный монолог. Честный ответ не был ему интересен. Честный ответ мешал прочитать подходящую мораль. – По описаниям это… нехороший ритуал, – было заметно, с каким усилием куратор подбирает слова. – Скажите мне, Маро: вы думаете, что ваш поступок был правилен? – Нет, не был. Он вновь резко замолчал. Я неспешно размешивал ложкой чай, следя, как лепестки тонут и поднимаются. Тонут и поднимаются снова. Куратор Илени ссутулился, опуская плечи, и на миг мне показалось, что он в самом деле расстроен. – Вы упомянули… темному магистру не следовало вам угрожать: он не был прав, хотя в его ситуации сложно ожидать полную здравость мышления… Куратор Илени по своим методичкам был обязан проявить понимание. Но даже в лицемерии он не смог поддержать меня до конца. – …но скажите мне еще вот что, Маро. Магистр Юлао вложился в ваше сотрудничество не меньше вашего: вы на самом деле думаете, что он бы исполнил угрозы? Честно? Говоря совсем уж честно? Я поставил чашку на стол, глядя в глаза человеку напротив – глаза чернее ночи, в которых гас любой свет: – Предлагаете мне поверить, что нет? Когда я проводил ритуал, в котором не было необходимости, я не боялся. Я был очень зол. Когда комнату не заполняли слова, она стала совсем пустой. Я чувствовал, как молчание оседает на коже, и смотрел на контролерский чайник. У чайника оказался отбит край носика – я никогда не замечал этого раньше; не укладывалось в голове, как рядом с богатством и изяществом мог быть этот скол. – Нэацу снова требует снять вас с задания, – нарушил молчание куратор. – Он вам мешает, и я сказал Нэацу, что, если он продолжит, я сниму с задания его. И Нэацу досталось. Но, раз Нэацу должен был защищать темного магистра Юлао, со своим заданием он не справлялся. Створки на веранду были приоткрыты, и через них заползал все тот же жестяной цикадный звон. Деревянные половицы под солнцем горели так, что болели глаза. От жара плавились мысли, и вместе с тем я чувствовал холод. Я заставил себя отвести взгляд, через полыхающие пятна разглядывая внутренность кабинета – бумажные тетрадки с отчетами валялись на полках неряшливыми грудами, а в нише вместо цветов засыхали жухлые стебли – и резко спросил: – Контролер Ли Моэ – кто это? Светлый, который провожал меня до отделения, на упоминание имени разразился площадной бранью. Командир Кагери, смотря тусклыми глазами сквозь меня, ответил, что господин Ли Моэ слишком важен, чтобы обращать внимание на каких-то светлых, и что светлое отделение Хвойной заставы не желает ни проблем, ни дел с Контролем Новолуния. Из чего я сделал вывод, что здесь мне не помогут. – Замечательный человек! – сразу оживился куратор Илени, и я понял, что большей твари по всему Новолунию не сыщешь. – Глава восточной комиссии по сохранению культурного наследия. Очень приятный, умный и вежливый – он мой друг. Спас столько произведений искусства от… – Уничтожения злобными светлыми? – помог я. – Я могу с ним встретиться? Господин Ли Моэ был очевидно из тех, кто продавал Эмилю темные вещи. Будь у меня мой отряд, я… ворвался бы в Контроль? Потащил бы этого Ли Моэ на допрос? После всего, что я услышал о светлых, может быть, именно этого от меня и ждали. У Эмиля была причина назвать именно это имя, и я хотел всего лишь посмотреть, что это за человек, и без куратора Илени едва ли мог получить такую милость. Мой куратор очень характерно замялся: – Уважаемый Ли Моэ – занятой… – А один из знаменитых мечей господина Мечей он желает спасти? Куратор все еще выглядел не слишком уверенным. Вместо оцепления у больницы теперь стояли два человека из группы командира Роу. Меня они задержать не посмели. Тени сдвинулись, и теперь магистр Юлао стоял на солнцепеке – ровно на том же самом месте, где я его оставил. И на этом самом месте командир Роу подбивал темного магистра Юлао на бунт. К сожалению, безуспешно. – Светлый Маро сказал мне оставаться здесь. Я выбрал светлого Маро, и я иду вместе с ним добровольно, – отвечал магистр Юлао как приличный запуганный насмерть пленник. На мое появление он чуть повернул голову, и с пониманием, развившимся за время нашего путешествия, я понял, что он смеется. Я уже доставал грамоту инспектора, готовый к тому, что командира Роу придется отрывать от темного силой – но командир Роу, только увидев меня, резко развернулся и стремительно покинул больничный двор, не дав сказать ни слова. Темный магистр Юлао все еще носил одежду светлого мага. Ослепляющее солнце только делало тени чернее и глубже – тени в складках его одежды, тень, лежащую у его ног. Он вновь надел маску, и теперь я видел, что по белой ранее гладкой поверхности шли множество трещинок, и в них была тьма. По краям виднелись красные отпечатки, словно темный хватал маску испачканными руками. Я заставил себя подойти ближе, остановившись на том расстоянии, которое можно было счесть вежливым. Тишина неумолчно, изматывающе звенела, а потом достигла пика, и я перестал ее слышать. Я ощущал себя странно; я чувствовал горечь и досаду – на себя; и вместе с тем успокоение. Передо мной стоял враг, а что я мог ждать от врага? – Уйди с солнца. Он так и простоял здесь, по моему слову не двигаясь с места? Демонстративное повиновение выглядело издевкой. Я не мог заставить его подчиняться силой; я не мог даже разорвать с ним соглашение сейчас, когда до цели оставался один шаг. И я чувствовал, что темный магистр это знает. Он не шевельнулся – поменялись пятна света и пятна тени. Ожила тьма, подбодренная моими словами: – Когда наставник Эмори замечал, что ученик зазевался и не отвечает на его приказ, наставник Эмори мог оставить его стоять на месте и на сутки… – В нашем отделении выделили место. В больнице должны лечиться люди, а не обитать твари. Темный умолк, когда я его перебил. Двинулся вперед – я успел уловить движение и отшатнулся, но он лишь поправил маску. Кожа на его руках отслаивалась длинными прозрачными лохмотьями, и под ней проступала новая, такая же бледная. – Светлый Маро, – в его голосе не было насмешки, не было издевки, не было всегда звучащего на дне вызова. Только раздражение и усталость. – Я приношу извинения. Лекарство – моя вина… Первоначальное удивление сменилось накатившей брезгливостью. Похоже, темный тоже решил, что рушить договоренности раньше времени не следует. И то, как темная тварь изображала признание вины, было смешно. – Ты говорил, что желаешь основать свое поместье? Собрать свиту? Бедняги. Ты же их уморишь. Уморительно смешно. – Но, светлый Маро, – сказала маска. Все еще холодно, но теперь с любопытством: – Разве это не было весело? Я развернулся, бросив через плечо: – Нет, не было. Темный наконец тронулся с места – шагнул и чуть не упал: – «Не бывает поражений, бывает недостаточное количество попыток». Это было на странице с загнутым краем. Я запомнил ваш кодекс наизусть. Я перепишу его и переплету сам. Он будет гораздо лучше… Я начал смеяться. Я смеялся так, что смех перешел в кашель, но и тогда я не мог остановиться. Я видел, как из-за ставней и занавесей выглядывают врачи и помощники, и даже больные, и даже тогда, бесконечно напоминая о приличном для светлого мага поведении и необходимости достойно представлять Знамя, я сумел остановиться не сразу. Это было весело. Очень весело. Светлые отделения отнеслись к темному магу полностью равнодушно, и я знал, почему. Суть наших отношений до них донес командир Роу. Командир Роу помогал мне уже не в первый раз. Причины подавленного настроения я тоже узнал – незадолго до моего приезда в отделении один за другим погибло четверо самых опытных светлых. Из тех, что служили четыре года назад вместе со мной. Даже к их табличкам меня согласились проводить с огромным трудом, как будто я был в чем-то виноват. – Великие люди всегда одиноки, – сказал магистр Юлао. – Не стоит обращать внимания на то, о чем шепчется чернь. Это он так меня утешает? Магистр Юлао был настолько велик, что одинок даже среди своих темных. Старые таблички выцвели, и шнуры их почти перетерлись, а стойка будто сгибалась под их тяжестью. Новые таблички выделялись яркими пятнами. Я смотрел на них и не мог сказать, что горюю так уж сильно. Горе давно угасло. От тех бесконечных докладов о потерях, которые получал господин Аллури, можно было сойти с ума. Если бы я плакал над всеми людьми, которых когда-то встречал, мои слезы переполнили бы море. Последний из погибших, Унтаро, так и не съехал из общежития, в котором мы все вместе жили когда-то. Это был отдельный павильон, который сейчас уже закрыли – доски на веранде провалились, на крыше выросла трава, и, хоть я не понимал, что держало здесь Унтаро, для того, чтобы поселить здесь темного магистра, заброшенное здание подходило вполне. – Мы будем жить там, где я раньше жил, – сообщил я в утешение, отпирая замок. Магистр Юлао разглядывал притолоку, будто сомневался, не рухнет ли она на голову, но я знал, что его заинтересует. – Вы хотите привести меня в свой дом? – темного мага заинтересовало. Я осторожно переступил через дыру у порога и указал дальше по коридору. Дверь в мою бывшую комнату перекосилась и не закрывалась; занавески шевелил ветер, на пол ложились солнечные пятна. Темный магистр Юлао остановился на пороге, словно испытывая трепет; потом шагнул внутрь и медленно вытянул руки, касаясь ими стен. Выпрямить руки до конца ему не удалось. Как по мне, комната была вполне роскошна. Мы даже жили по одному, а не все вместе в одном помещении. Я все равно возвращался сюда только чтобы спать: в комнату как раз помещался матрас, а еще ящик для вещей, если немного отогнуть матрас. Магистр Юлао пять лет в подвале просидел, не ему высказываться. Унтаро жил ближе к выходу. Его комната была уже прибрана – личные вещи, которых у нас немного, будут уничтожены, деньги пересланы семье, а все остальное роздано другим. Раздвижные ставни, оклеенные старой бумагой, были сдвинуты – словно хозяин покинул комнату ночью и больше не вернулся. Я открыл их и сел прямо на пол, прислонившись к стене. Унтаро был одним из многих знакомых, с кем я вел переписку – из тех, с кем пересекся в отрядах, в отделениях, в больнице Хвойной заставы или школе Южного гонга. Командир Кагери отдал мне несколько писем – первое было моим: сухие строки, где я просил на время прекратить со мной переписку. Второе было старым письмом Унтаро, которое он после моего сообщения не стал отправлять – ничего необычного, Унтаро предлагал увести моего куратора Илени в темный лес, а потом спасти (продолжение беседы, которую я уже не помнил). И третье – то, которое он написал перед тем, как уйти в темноту в последний раз. Унтаро никогда не давалась грамота, но в этом письме часть слов была непонятна настолько, что приходилось додумывать. «Привет, Маро. …ты рядом с Хвойной заставой. Вспоминаю те славные деньки, что мы были в отряде. Здорово было бы снова встретиться. Уверен, у тебя много замечательных историй о твоем последнем задании. Я помню, ты говорил, что идти к будущему непросто, а просто сбиться с пути. Я знаю, что ты не собьешься. Я…» Размашистые жирные линии налезали друг на друга, как будто Унтаро сочинял письмо в спешке. Или же при слабом свете лампы? Мне казалось, что, если я коснусь краски, на пальцах все еще останется отпечаток. «Я тоже»? Я сложил записку с тяжелым сердцем, все сильнее ощущая гнев. Теперь, когда табличка Унтаро висела в зале памяти, его слова казались прощанием. В чем смысл этого будущего, если столь многие никогда его не увидят? Если бы я не задержался в Синегорье или Осоке, я мог бы успеть. Если бы не запретил себе писать, то Унтаро мог бы мне рассказать, что здесь происходит. Но думать об этом было поздно.

***

Ночью была буря. Ветер стонал и свистел множеством голосов, грозя разодрать когтями черепичную крышу и добраться до людей. Раньше, еще при темных, в такие ночи гасили лампы и закрывали окна, собирались в одной комнате и молили, чтобы буря прошла мимо. На рассвете, когда солнце еще не поднялось, я отправился на станцию – встречать поезд из Тивы. У елей вдоль железной дороги были обломаны верхушки, как будто срезаны ножом. Я гадал, кто будет во главе штурмового отряда, направленного меня спасать, командир Ноцира или командир Яосу – и как я буду объясняться перед ними за ложную тревогу. Это были любимые командиры Приближенного Тальи, и мучило плохое предчувствие, что они все равно с удовольствием меня от чего-нибудь спасут. Поезд не пришел. Задержки поездов в восточных провинциях, где мир разрушался Без Луны, не были редкостью. Но командир Кагери, который уже был на станции, безо всякой приязни сообщил, что поезд сошел с рельсов, но туда уже выслана ремонтная бригада, и, раз беда инспектора Маро уже решилась, инспектору Маро не о чем беспокоиться. Командира Кагери явно задевала моя должность и, должно быть, задевало, что господин Аллури проявляет недоверие даже к самым старым и верным товарищам. Я попробовал заговорить с ним о темных магах и о законе, который Знамя вместе с Контролем угрожает принять. – Я уверен, что Знамя знает, что делает, и обсуждать это не стану, – сухо ответил командир, напоказ смотря мимо меня. – В Новолунии нет никаких темных магов, но вы, инспектор, имеете полное право их искать. Мне еще не показывали настолько явно, насколько раздражающе мои поиски выглядят по сравнению с ежедневными бедами, терзающими светлые отделения. Как говорил Контроль – мы ищем темных, потому что не справляемся сами? Замок, который я повесил на перила павильона, отщелкал мне, что никто посторонний не пытался войти. Темный маг занял мою бывшую комнату, хотя я хотел предложить ему другую, более целую; а теперь стоял в моей нынешней комнате и наблюдал за мотыльком, мечущимся под потолком. Я сам ощущал себя мотыльком – вот только никто не мог выпустить меня наружу. Я скорее был мотыльком, которого темный магистр уже держал в ладонях и медленно сжимал пальцы. При моем появлении он и не подумал подвинуться – только растер лицо руками. Его кожа отслаивалась и на лице, и, стоя рядом, я внезапно ощутил сильный горьковатый запах миндаля. Магистр Тивы умела менять кожу – поэтому ее звали магистр Змей; она была дочерью магистра Луны, и это было у них семейное, и это вошло в практики Новолуния. Еще я помнил о темных западных земель, которые умели преображать человека так, что он становился лакомством – кожу в миндальные лепестки, глаза, кости и внутренние органы в изысканное угощение. А потом его ели. – Светлый Маро, – голос темного прозвучал глухо, словно через силу. – Я могу увидеть тот дом, где я был… столь долгое время? Он говорил о доме Эмиля. Я не сразу понял это. Дом Эмиля был в Хвойной заставе. Одна мысль отозвалась холодом. Я помнил – очень хорошо – сколько раз я подходил к нему, нисколько того не желая. Темный маг ждал, и тьма в нем ждала, как будто мое решение было значимо. Проигравший магистр Юлао должен был прийти к дому Эмиля. Это было неизбежно. Куратор Илени бы сказал, что встреча с прошлым полезна для восстановления. Мне казалось, что она погрузит его разум во мрак еще глубже. Но если темный магистр желает страдать, я не откажу ему в этом. Буря учинила разрушения и в городе. Часть домов и так была брошенной, а теперь целый квартал рухнул внутрь. Стены по-прежнему стояли, погружая узкую улочку в полумрак; оставались закрытые двери, закрытые ставни, но крыши провалились и торчали в небо обломанными досками. После дождя запах стал еще сильнее: запах брошенного жилья, мокрой соломы, прелой ветоши и гниющей древесины. И, не перебивая его, а делая только хуже, откуда-то тянуло дымком готовящейся еды. – Гнусное место, – темный шел посередине улицы, аккуратно переступая через лужи, и презрительно морщился, оглядываясь, словно видел все вокруг впервые. – Я не бывал здесь часто. – Ни ярких красок, – медленно повторил я. Темный не мог выразиться о Хвойной заставе иначе, но я все равно ощутил раздражение. В Новолунии были красивые особняки темных, а в Хвойной заставе жили обычные люди. – Ни резьбы на крышах, ни бумажных фонариков, ни вышитых занавесок. Потому что стоит выделиться, и луна запомнит тебя. Пустые улицы, облитые лунным светом. Дрожащие в темных домах люди. Потому что если луна увидит то, что привлечет внимание, луна начнет охоту. Если человек выйдет под лунный свет, луна заберет его; если спрячется, придет буря. Или же быстрые, легкие и безжалостные господа из Новолуния. – Теперь что-то припоминаю, – спокойно подтвердил темный. – Так и было. Нам навстречу шла целая процессия, и пришлось вжаться в стену, чтобы ее пропустить. Отряд светлых тащил бумажного змея, тело которого растянулось на много шагов. Впереди, опустив голову и чуть пошатываясь от усталости, шла смутно знакомая светлая, и длинные спутанные волосы закрывали ей лицо. – Хорошая работа, – оценивающе сказал магистр Юлао, провожая взглядом болтающийся бумажный хвост. Бумажные змеи были яркие. Красные, оранжевые, синие. Бумажные змеи жили в холмах между Новолунием и Тивой, и выкурить их оттуда было сложно – только когда с бурей они прилетали в город, чтобы охотиться на людей. Воздушных бумажных змеев подарила магистру Луны его дочь. В Тиве их истребляли пачками, но все равно не нашли все лежки; в Новолунии их ловили, еще когда я здесь работал, и ловили до сих пор. Хвойную заставу с двух сторон стискивали горы: невысокие, скалистые, поросшие темным угрюмым ельником. Большая дорога вела вниз, в долину, к привольно раскинувшемуся Новолунию. Я приостановился, обмакнул руки в бочке с дождевой водой, растянул пальцы, создавая между ними водяную пленку, и посмотрел сквозь нее. Издали Новолуние выглядело точно как в прошлом: серебристые крыши поместий в зелени садов. Только стяги над ними поменялись – самые красивые здания занял Контроль. Новолуние считало самым важным красоту, Южная столица – радость. От радости Южной столицы было впору плакать, да и в красоте было больше уродства. Дом Эмиля находился на краю Хвойной заставы, в квартале получше. Здесь улицы обдувал свежий ветер, приносящий запах речной влаги и воспоминания. Дом Эмиля был похож на соседние – мрачный и темный, со всегда закрытыми ставнями. Я помнил узкую лестницу наверх, на второй этаж, где жил Эмиль, а на первом была кухонька и кладовки. Я не замечал людей, которые служили Эмилю, потому что всегда был либо измотан после задания, либо поглощен очередной жалобой Эмиля – и я никогда не спускался в подвал. От воспоминаний об этих стенах, стенах из черных досок, и тусклом свете, жалобном болезненном шепоте, начиналась дрожь. Темный маг пошел медленнее, и я сам обнаружил, что иду тише. Хотя я знал, что ждет в конце переулка. Дом Эмиля сгорел почти сразу, как Эмиль его покинул. Деревянные дома горели часто – ничего необычного. Эмиль отправил мне об этом веселое письмо, и теперь я понимал, что он заметал следы. Ни у кого не вызвало вопросов, почему бывший светлый перевозит несколько больших ящиков – где-то знали самого Эмиля, где-то пути открывало имя командира Маро. На груде горелых досок до сих пор не росла трава. Я остановился, и темный маг остановился тоже, с присвистом выдохнул и вцепился мне в предплечье. Он держался за меня так, будто я – последнее, что осталось в этом мире; будто стоит меня отпустить, как он упадет обратно в прошлое, в подвал, во мрак. Я чувствовал, как дрожат его пальцы; темный стоял ровно, гордо выпрямившись, но я знал, что никакая сила не заставит его подойти ближе. «Мой командир». Через строки письма я вновь слышал голос Эмиля – просящий, умоляющий, и все такой же беспощадно настойчивый. Когда я пытался помочь Эмилю, его было уже не спасти. Я был далек от того, чтобы винить себя – но однажды, еще до Новолуния, мой бывший друг обещал мне, что я не умру. Он очень старался. «Я прокрался в подвалы, куда мы свалили найденные темные книги прежде, чем уничтожить. Они не помогли. Я пробовал ритуалы, которые мы видели у темных. Они не помогли. Я спрашивал и слушал его… мне противно говорить вам, что мне пришлось узнать, услышать и сделать. Это не помогло. Я мог только за вас отомстить. Мой командир, мог я ничего не сделать?» Темный маг дышал медленно и глубоко – с хрипом и тихим клокочущим звуком, словно пытался, но не мог вздохнуть до конца. Я едва ли чувствовал к нему жалость, но ко всему, что случилось, испытывал отвращение. Мы стояли там долго, так долго, что тело затекло. Когда темный заговорил, в его голосе все еще оставался этот хрип: – Однажды. В один день он снял с меня оковы и сказал, что сегодня особенный день. Что он так рад, что сегодня праздник, и он меня отпустит. – И ты поверил? – ненужные слова сорвались слишком легко. Эмиль никогда не выполнял таких обещаний. Хватка темного стала почти нестерпимой. – Я думал, еще немного времени, и я восстановлюсь и его убью, – но говорил он холодно и рассудочно. – Или, если он настолько глуп – я вернусь и его убью. Но взошла луна, и он вернул цепи обратно. Я попытался разжать его пальцы; бесполезно – темный и не заметил моих попыток. И прежде, чем бить по нему светлой магией, что было опасно, что очень хотелось сделать, я резко сказал: – Темный маг Юлао. Он тотчас убрал руку и вздрогнул. Я размял локоть, помогая восстановить кровообращение и следя за темным краем глаза. Темный магистр Юлао начал вспоминать. О, темный магистр Юлао должен был чувствовать бессилие и гнев, и мечтать о мести. А так как Эмиль был вне досягаемости, оставался только я. – Это был день, когда светлый Маро выздоровел? Я успел шагнуть в сторону, упреждая его движение. Душный влажный воздух стал вязким как студень; солнце потускнело; рука темного повисла в воздухе. – Я хотел исправить, – процедил он, и добавил с какой-то безнадежностью. – Я умею исцелять. – Зачем? Жара действовала на меня не лучшим образом, жара и вся моя жизнь, потому что я раз за разом задавал вопросы, ответы на которые не нужны были светлому магу. Мне вовсе не хотелось говорить с магистром Юлао – я слишком устал для этого. – Командир Маро. Я благодарю вас. Место таких признаний было не над пепелищем дома Эмиля. Я протянул темному магу руку, испытывая только опустошенное любопытство. Я надеялся, что темный хотя бы ее сломает, и я наконец составлю отчет, за который мне не будет так стыдно, как за предыдущие. Но темный закатал рукав и быстро пробежался пальцами по оголенной коже, и вместо иголок онемения и боли на месте зарождающихся синяков по руке прокатилась прохладная волна. Больше ничего. А потом мы пошли обратно. Раз куратор Илени недоволен моим последним докладом, я напишу ему, что водил темного мага за ручку туда, где мой лучший друг заставил его проходить через нечеловеческие страдания – и темный маг с моей поддержкой смог пережить воспоминания и вернуться. Весь Контроль будет плакать от умиления. Но, мой Свет. Почему я помогаю темному магу это пережить? Я остановился посреди улицы, и магистр Юлао повторил движение, так синхронно, словно это не требовало от него никакого труда. Он вернул маску на лицо, и я бессмысленно уперся взглядом в трещины на белом фарфоре, задаваясь новым вопросом. Никто не изучал намеренно преображения темных, и я нахватался поверхностных знаний тут и там. Могло ли быть, что его тело отторгало себя прежнее, потому что темный маг чувствовал вину? Конечно, нет. Я бы привел в пример цитату из кодекса, но, когда я думал о кодексе, я вспоминал корчащиеся в огне страницы и безумное предложение темного вот так взять тушь и кисточку и его восстановить, и меня вновь начинал душить выворачивающий наизнанку смех. Я бы хотел написать об этом господину Аллури. Но не был ли я для господина Аллури таким же, как Эмиль. В отделении было время вечерней трапезы, и я зашел в столовую, чтобы забрать еду для темного мага и присмотреться, как ведут себя светлые заставы, когда не стоят в оцеплении, мешая мне сбежать от врачей. Атмосфера в столовой была… гнетущей. Никто не разговаривал: тишина между людьми была заполнена даже не подавленностью, а страхом. Как будто те четверо не просто погибли, а их тела лежали прямо здесь, в общем зале. Женщина, что мы встретили с утра во главе процессии, несущей поверженного бумажного змея, сидела одна в пустом углу. Я так и приметил ее – по длинным нечесанным волосам. Несмотря на то, что в столовой было тесно, другие предпочитали сидеть вплотную, но дальше от нее. Я взял свою миску и пошел прямо к ней. В светлые отделения собирались разные люди, разные люди с разными и часто тяжелыми историями – но одно я знал и безо всякого кодекса; изгоев у нас быть не должно. Нас никто не поддержит, кроме нас. Теперь я понял, отчего она казалась знакомой. Ее звали, кажется, Овари – она пришла в отделение как раз тогда, когда меня переводили. Тогда она показалась мне совсем юной девушкой, но теперь она выглядела гораздо старше, и ее лицо опухло и отекло, словно она чем-то болела. Она была сильным магом; я чувствовал светлую магию, тяжелую и горячую, заполняющую ее тело. Овари казалась мне цветком лилии – когда лепестки полностью распустились и уже вянут, готовясь опасть. Я видел в этом тьму. – Я видел, как вы несли бумажного змея, – я внимательно следил за ее реакцией. Впереди обычно шли командиры отряда или группы, или те, кто лучше себя проявил; но почему отряд Овари ее бросил? – Прекрасная охота. Несколько мгновений она невидяще смотрела в миску перед собой, на нетронутую еду, а потом с запинкой произнесла: – С...спасибо, – ее глаза были красными. – Простите, командир Маро. Я н... нехорошо себя чувствую. Я внимательно посмотрел ей вслед. Светлые расступались перед ней, молча. Глава Хвойной заставы Кагери всегда казался мне мудрым и рассудительным командиром. Насколько я мог его разглядеть между изматывающими заданиями и Эмилем. Каждый светлый заслуживал доверия прежде недоверия. Из уважения к бывшему командиру я не хотел на него давить, но время для серьезного разговора... Командира Кагери снова не было на месте. Я бесполезно ткнулся в закрытые двери, в закрытые ставни, а потом ко мне вышел один из его помощников и протянул записку, перевязанную бледно-фиолетовым шнуром. Меня срочно вызывал куратор.