(не)простой заказ.

Возвращаться в родной город было несколько… Страшно. И странно. Побывав за последние дни много где, Синклер смотрела на просыпающийся город и не понимала, она точно дома? Это точно то место, где она выросла и где может умереть? Аддамс, проведя за рулём всю ночь, выглядела слегка уставшей. Поэтому, едва они добрались, она, даже без угроз, повела Синклер за собой, которая тоже не зевала только потому, что вздремнула в машине. Уже без помощи Уэнсдей. Входя в её квартиру, сразу же удивилась, что… Тут было относительно светло. Белые, серые и черные оттенки не перебивали друг друга, не намекали, что тут живёт какой-то мрачный человек. Лишь собранный и педантичный, судя по тому, как чисто было. — У меня не бывает гостей, поэтому есть только моя постель. — Ага, а где спать будешь ты? — Рядом, разумеется. Не думай, что я соглашусь на муку на диване. Он предназначен не для этого. И тебя не пущу, завтра тяжёлый день, — доставая второе одеяло, кидая то на постель, Аддамс, едва ли удерживаясь, чтобы не упасть лицом в подушки, сняла пиджак, осторожно вешая его на спинку стула. — О… Ага. Да, конечно… Так ещё и безопаснее, — она краснеет. И пусть при восходе это сложно понять, Аддамс всё равно рассматривает алые щеки. Но не комментирует, понимая, что… Даже не знает, что сказать. — Душ. И спать, — пускает Синклер первой, оставаясь в этот раз вне ванной, так как считала свой дом более безопасным местом, чем даже бункер дяди Фестера. Надо будет извиниться. В этот раз Энид заканчивает ванные процедуры намного быстрее, позволяя и Уэнсдей стать под горячие струи намного раньше. И если Аддамс выходит с распущенными волосами и в наконец-то своей футболке, которая явно на десяток размеров больше, так как прикрывает её почти до коленей, то никто это не комментирует. Она наконец-то падает в подушку, довольно мыча. — Уэнсдей… — снова мычание. Сонное. И Энид лишь столь же сонно улыбается, осторожно касаясь кончиков волос, тут же убирая руку, пока Аддамс её не прибила, — спасибо тебе. Если когда-нибудь у меня появятся деньги, я пришлю тебе компенсацию за помощь. Ибо то, что ты делаешь, точно дороже трехсотен долларов. — Ты бредишь от недостатка сна. Клетки мозга отмирают. Спи, Энид. И ещё раз тронешь волосы — я сломаю тебе пальцы. Синклер чуть хихикает, но глаза прикрывает, вдыхая аромат Уэнсдей, которая была сейчас так близко. От неё пахло кофе. Видимо, кто-то любит этот напиток настолько, что даже гель для душа и шампунь такой же использует. Это заставляет улыбаться, пока сон не крадёт её в покой. Пока она не позволяет себе расслабиться, зная, что рядом с этой темноволосой девушкой в полном порядке. Уэнсдей просыпается первой. Ей жарко. Безумно. Она открывает глаза, щурясь от слабого света (хвала вечно закрытым шторам), и замечает, что одна рука с ярким, разноцветным маникюром, прижимает её к спящей Энид. Она вздыхает. Эта девочка много натерпелась за последние дни. Особенно учитывая, что Уэнсдей компания так себе. Осторожно убирая руку, чтобы не разбудить блондинку, она выскальзывает из постели, направляясь на кухню. Как всегда тихо. Будто иначе и не умеет. Она варит кофе в турке, не решаясь включить кофемашину. Смотрит на отправленное смс и недовольно стучит пальцем. Могла бы попросту войти в базу под чужим паролем, но с этой помощью окажется быстрее. Тем более, раны будут выглядеть натуральнее. Она садится за стол и пьёт кофе, когда телефон издаёт слабый вибросигнал. «Мне войти самой или ты откроешь?» — Аддамс выдыхает, а после встаёт, открывая дверь стоящей там самодовольной Бьянке. — Не знала, что ты живёшь в таком муравейнике, — она входит и тут же получает хмурый взгляд от Аддамс. — Тише. — Серьезно? — но громкость вопроса действительно не превышает шёпот. Она усмехается, осматриваясь, а после следует за молчаливой соперницей. Та ловко наливает ей кофе. В абсолютной тишине, пока сама Бьянка смотрит на спящую Энид в другой комнате. Забавно, что у Аддамс была студия, а не что-то огромное, многоуровневое. — Спасибо, — Уэнсдей кивает, продолжая спокойно пить кофе, — так… Зачем ты меня позвала? — Нужно будет подставить наши с Энид смерти. И посмотреть, от кого же придёт круглая сумма. — Что? Серьезно? Я думала, поездка домой откроет для тебя больше информации. — Открыла. Мне следовало позвать кого-то другого? — Аддамс недовольно смотрит на Бьянку, заставляя ту лишь усмехаться. — Да нет, меня устраивает, что на счёте сегодня окажутся десять лимонов. А вы, девочки, спали в одной постели? И как? — Не твоё дело, — она фыркает и продолжает спокойно пить кофе, глядя в окно, которое показывало ей соседние дома и центр города где-то далеко. Такой маленький. И грязный. — Ладно. Мы будем её будить или просто ждём? Есть варианты, как хочешь умереть? — Ей хватит пары ударов в торс. Нож. Можно выстрелы. Мне придется ещё в голову. Так надёжнее. — Учитывая твою любовь к реальности, ты хочешь настоящую кровь? — Бьянка расплывается в ухмылке, замечая, как лицо Уэнсдей слегка теплеет. — Верно, Барклай. — А что дальше? Пойдете к заказчику и…? — Решать Энид. Я бы связала и попытала. — Ммм, — Бьянка расплывается в улыбке, видя, как тяжёлый взгляд становится мягче, когда Уэнсдей переводит его в сторону спящей Энид. Ещё и имя. Ну всё, Аддамс, ты попала. Они молчат, пока Энид резко не вскакивает, прижимая одеяло к себе. Та осматривается, пока не замечает две фигуры в стороне кухни. И моргает, лишь после чуть улыбаясь, да махая рукой. — Доброе утро, спящая красавица. Готова «умереть»? — Барклай усмехается, но едва ли не возвращает глоток кофе на стол, видя, как Уэнсдей тянется к ножу для масла, — я шучу! — Эээ… Если дадите принять душ? — она встаёт, потирая свои глаза, слегка тянется, судя по звукам, а после уходит в ванную. Аддамс выдыхает. — Она хорошо держится. Ей повезло, что ты её телохранитель. Сегодня бы уже лежала в гробу, не окажись ты вовремя рядом. — Планируешь пробить мне лёгкое или сердце, раз я слушаю твои комплименты? — Просто прими как факт, — обе фыркают. А после Аддамс отбирает пустые кружки и моет их, начиная заваривать остатки чая, которыми её снабжает Юджин. Даже делает сэндвич, не обращая внимание на ухмыляющуюся Бьянку. Пусть эта сирена думает что хочет. Когда Энид выходит к ним в своем ярком свитере, с сердечком посередине, то удивляется. Тут же садясь поближе к Уэнсдей. — Ого, а вы поели? — она пьет чай и тут же довольно мычит, вгрызаясь в сэндвич с беконом. Видимо, её любовь к сладкому и мясу держит Синклер в норме. — Типа того, — Бьянка улыбается. А после, разминая шею, заставляя ту чуть хрустнуть, становится серьёзнее, — что будешь делать, когда узнаешь, кто тебя заказал? — Я… — Дай ей поесть, Барклай. — Да нет. Всё нормально. Я думала об этом… — Энид становится серьёзнее и опускает глаза на чай в кружке, рассматривая себя сквозь лёгкую рябь, — хочу посмотреть в глаза. И узнать, за что. — А после? — Будем смотреть… Я… Не особо хочу, чтобы кто-то умер. — Ты слишком хорошая для всего дерьма, в котором оказалась. Ты точно Синклер? Твой дед грыз глотки всем, кто хоть не так глянул на него. — Он… Был хорошим дома, — губы Синклер трогает улыбка и Уэнсдей не может оторвать глаз. Она всё смотрит, и смотрит. Будто надеется прочитать что-нибудь в глазах этого ангела, которому не повезло. — Ладно. Ешь, а то Аддамс убьет меня раньше, чем я сделаю фотки. — Кстати, — заметно оживая, будто сморгнув предыдущую тему, Синклер чуть ухмыляется, — почему ты сирена? — Потому что её речи могут затуманить разум также, как в мифах, — Аддамс чуть дёргает губой, а после, не давая Энид спросить ещё, продолжает, — Хайд — потому что двуличная скотина. С виду приличный парень, мягкий, а на деле может вырвать твой кадык, пока спишь. Я — ворон. — Несёшь смерть на крыльях? — заметно занервничав при упоминании хайда, она слегка усмехнулась, видя слабый кивок от Уэнсдей. — Ты рассказала про Хайда — ей? — а вот Бьянка была удивлена. — Да. — Прям всё? Например, что из-за него ты чуть не завалила задание? Потому что всё время, что ты искала подход к фанатику, он был его сторожевым псом? — Что?! — Энид, едва проглотив последний кусочек сэндвича, внимательно смотрела на абсолютно безэмоциональную Аддамс. — Кроме этого. — Охренеть. Что ж, Синклер, поздравляю. Потому что все подробности я узнала от её спасителя. — Да. Который тоже чуть меня не убил. — Чуть не убил? — А ты думала, она бессмертна? После ранения в живот я вообще бы не встала. А ты доползла до огня и прижгла её. Иногда я думаю, что ты действительно мазохистка. — Так! Пожалуйста… Я не успеваю переваривать информацию. Ты прижгла свою рану? — Иначе он подорвал бы школу. А меня наняли, чтобы этого не произошло. — Охренеть… — Синклер откидывается на спинку стула, глядя на Аддамс в абсолютно новом свете. Значит, за всей этой мрачностью Уэнсдей всегда стремится не просто убить свой заказ, но и… Спасти? Она точно необычный киллер. — А теперь, если вы закончили, время начинать. Чтобы к ночи информация у нас уже была, — она встаёт и, не давая Аддамс даже отреагировать, хватает её за грудки, кидая в сторону дивана. — Сука, — не обращая внимания на Энид, Аддамс резко встаёт, ощущая, как заныло плечо от удара. Однако, она лишь встаёт и молча направляется на Бьянку, которая хватает нож из ящика. Два быстрых удара и Аддамс оседает на одно колено, шипя. — Неплохо. — Прекратите! — Почти закончили, Энид, — она два раза ударяет Аддамс рукой, даря ей сбитую скулу, разбитую губу и красноту. Стряхивает руку и смотрит на дрожащую Энид. Хмурится, — ты её что, не предупредила, что хочешь реализма для себя? — Нет, — Аддамс встаёт и, зачерпнув крови с ран, проводит по своему виску. Усмехается. — Реализм? А кетчуп больше не в моде?! — Давно нет, — Бьянка наконец-то достаёт свой ранец, вываливая пару непонятных склянок, — иди сюда. Будем красить тебя, пока эта идиотка наслаждается болью. Уэнсдей же громила собственную квартиру. Разбила столик стулом, расталкивая осколки вокруг. Энид была… В шоке. Но покорно села за стол, стараясь не обращать внимания на будто сошедшую с ума Уэнсдей. Однако, спустя полчаса, когда Энид лежала рядом с перевернутым и пробитым, будто пулями, креслом, она была приятно удивлена. Ибо всё выглядело безумно… Хорошо и правдиво. Она задерживает дыхание, пока Бьянка делает фото. А после, когда с Синклер покончено, она смотрит на лежащую неподалёку Аддамс. Около неё валяется пистолет, а пустой взгляд направлен в сторону Синклер. Между бровей пуля и это выглядит жутко, пока не замечаешь, как медленно она дышит. Как всегда. Уборка занимает больше времени, нежели подготовка. Но после, когда они едят заказанную через Бьянку пиццу на кухне, та лишь пожимает плечами. — Ответа нет. И я не знаю, когда будет. Но оставаться с вами не особо хочу. Напишу тебе смс-ку, — она уходит и Уэнсдей, только недавно наложившая на раны бинты, лишь чуть кивает, даже не думая вставать, — но ты всё равно проводишь подружку, — она усмехается и слегка кивает, заставляя Аддамс с хмурым видом и вопросом в глазах встать. Они выходят в подъезд, когда Бьянка вновь начинает говорить. — Я проиграю сотку Юджину, если скажу, но подумай о том, что сегодняшняя сценка может стать реальностью. Представь, что потеряешь её, Аддамс. — Не потеряю. — А ты представь это. И то, как она переживает за тебя, — Бьянка пожимает плечами, а после спокойно уходит, даже не прощаясь. Уэнсдей возвращается обратно ещё более хмурая, что заставляет Энид быстро проглотить пиццу и встать. — Уэнсдей? Всё в порядке? — Да. Иди прими душ. Выглядишь, будто сегодня хэллоуин, — и, отходя к чулану, Аддамс достает какой-то футляр. И Синклер замирает, пока не замечает, что там действительно музыкальный инструмент. — Ого, это виолончель? — Да, а ты что думала? — Какое-нибудь оружие, — и в следующую же секунду Аддамс, вместе со смычком, достаёт рапиру, — ага… Ладно. Я пошла в душ? Кивок. А сама Аддамс, не зная, как справиться с уймой мыслей после слов Бьянки, выходит на маленький балкон, вскоре вынуждая соседей слушать очередной мини-концерт. Она играет Вивальди, Пьяццолла, классику рока, пока не слышит аплодисменты позади себя. Точно… Синклер… — Это очень красиво, — Аддамс встаёт и, видя Энид, возвращается к начальной точке. Эти странные чувства, которые никуда не делись, пока она играла. Ненависть, желание придушить себя и неожиданная слабость. Будто блондинка могла легко её окрылять и столь же легко лишать возможности парить. — Я знаю, — она входит обратно. Убирает по своим местам, делая вид, что не видит, как мнется на месте Синклер. — Тебе бы поменять повязку… Там кровь… — Не умру, — но футболку снимает и, присаживаясь на уцелевшую кровать, смотрит на раненый бок. Удар не задел ни органы, ни кости, но ткани разорвал неплохо. Благо, под одеждой не ясно, что это лишь царапина, а не нечто смертельное. Энид же, видя перед собой раненую, с новым синяком, но безумно симпатичную девушку в одном топе, отворачивается, ощущая, как краснеет каждой клеточкой тела. — Ты боишься крови? — Не то, чтобы. Но мне не нравятся раны от ножа, знаешь ли. В фильмах это всегда выглядит иначе. — Не люблю кино. Но… Мне нужна третья рука, — она не умеет просить о помощи, однако, пытается. И взгляд голубых глаз говорит ей о том, что попытка была неплохой. — О. Ага, хорошо. Что я могу сделать? — Энид садится перед Уэнсдей на корточки и, выполняя указания брюнетки, наносит ей новый слой бинтов. Однако… Когда узелок завязан, она не отходит. А лишь мягко проводит кончиками горячих пальцев по шраму в середине живота. Вот почему он такой неровный — ожог… Уэнсдей не шевелится. Она видит, что происходит, но не пробует как-то прервать эту опасность. Не пытается закрыть своё тело. Лишь сидит и наблюдает, даёт Синклер право касаться её кожи. И если кожу вновь обжигает — это будет очередным маленьким секретом Аддамс. — Знаешь, Уэнсдей… Кто бы не оказался заказчиком, мне всё равно страшно, что… Что сегодняшняя смерть была лишь репетицией. — Ты не умрёшь. Я не позволю этому случиться. Меня не так легко убить. Завтра ночью ты уже будешь свободна от заказа. — Я… Наверное, я сумасшедшая, но это меня тоже не особо радует. Потому что тебя больше не будет рядом. А значит эта ночь последняя и в другом смысле, — Аддамс молчит. Лишь внимательно слушает. Смотрит на светлую макушку, пока Синклер не поднимает голову, глядя прямо в её глаза. И черт, Уэнсдей готова сидеть так вечность, — и я бы… Возможно, я хочу сделать кое-что напоследок. — Например? — Аддамс старается дышать спокойно. Но сердце, что всегда сохраняло спокойствие даже в критических ситуациях, выходит из-под контроля, ускоряя свой ритм. — Я хочу тебя поцеловать. Можно? И Уэнсдей резко забывает слова всех языков, которые только были в её голове. Французский, итальянский, испанский или же английский — всё вылетает, оставляя её, в одном топике и с бинтами на боку, смотрящую в светлые глаза Синклер. Если Аддамс — Инь, то Энид — Ян. Её вторая, абсолютно непохожая половинка. Но безумно желанная. Поэтому она кивает и, вместо того, чтобы ощутить поцелуй на губах, её пробирает дрожь. Ибо губы Синклер осторожно накрывают шрам от недавнего задания. И смотрят так, снизу вверх, будто проверяют, а не перешла ли грань. Уэнсдей вздыхает. Слишком судорожно, чтобы списать на неожиданную прохладу. Она сжимает зубы, ожесточая лицо, но абсолютно спокойно кладет ладонь на белые волосы подопечной. — Эта ночь твоя, — и в этот раз, резко оказавшись на спине, она не чувствует себя проигравшей. Особенно когда ощущает чужие, горячие, мягкие губы на своих. Энид целует жадно, но в тоже время нежно, будто может причинить Уэнсдей боль. Она осторожно нависает, чтобы не коснуться сегодняшних ран, укладывает горячую ладонь на лицо Уэнсдей и та не желает сломать ей руку. Лишь мягко зарывается в чуть влажные волосы, оглаживает кожу головы, понимая, что попала. Энид Синклер — опасный хищник, который только что вырвал её сердце, пряча то в своей груди, скрывая ото всех эту вечно хмурую убийцу. Она слегка кусает губу Уэнсдей и отрывается, боясь, что всё же перешла грань. — Я… Прости… Наверное, надо остановиться, мне… — Ты хочешь остановиться? — Уэнсдей смотрит прямо. Будто ничего такого не произошло. Будто её сердце не покоится в руках этой яркой девчонки, которая даже постоять за себя не может. Будто та не убьёт её своим отказом продолжить. — Нет… честно говоря, абсолютно точно не хочу, — и она снова нападает. Целует куда храбрее. Осторожно проводит по телу Уэнсдей, впивается пальцами в её предплечье, понимая, что даже в футболке становится предельно жарко. Она вновь разрывает поцелуй и скидывает ту, позволяя тёмному взгляду пройтись по её чистому и такому невинному телу. Нервно сглатывает. — Ты не убьёшь меня? Пообещай мне, — и склоняется, позволяя чувствительному бледному телу ощутить чужой жар. Уэнсдей усмехается, пока не ощущает на своей шее влажные поцелуи. Пока её мозг окончательно не покидает черепную коробку, лишая каких-либо знаний, кроме того, что она готова провести так не одну ночь, наслаждаясь чужим жаром. Она судорожно выдыхает. — Пообещай мне, Уэнсдей, — и Энид останавливается. Смотрит в её глаза. А Уэнсдей ощущает себя будто перед алтарём. Слова любви утратили свой смысл. Эта клятва будет значить куда больше, чем, возможно, представляет сама Синклер. — Я клянусь, Энид, — а после, резко хватая девчонку за плечо, укладывает её на спину, меняя их местами. Лёгкая боль в боку уходит куда-то на второй план, пока уже Уэнсдей не склоняется над этим горячим телом. Не целует шею, впиваясь пальцами в чужие груди. Она не умеет любить. Но закрепить свою клятву зубами, показать, насколько же жизнь Синклер сейчас высоко находится в её жизненной цели — это да. Её губы зацеловывают каждый миллиметр шеи, прикусывают кожу, оставляя темный, как сама Уэнсдей, засос, будто метку. Её руки мягко проходятся по чужому телу. Ласкают так, как никогда до этого не касались ни одного живого существа. — Поклянись и ты, Энид… Клянись в том, что будешь жить так долго, чтобы всё было не напрасно, — и эти слова кажутся чересчур ванильными, такими романтичными, что хочется откусить себе язык, но она лишь смотрит в глаза Энид, которые стали темнее из-за возникшей связи между ними двумя. — Аддамс… Уэнсдей… Я клянусь. Клянусь жить, — и если Уэнсдей улыбается, когда вновь накрывает её губы в поцелуе, то никто не будет это обсуждать. Их одежда оказывается на полу. Она не нужна, пока два тела со всей силы жмутся друг к другу. Желают ощутить вторую без каких-либо проблем. Преград. Энид укладывает Уэнсдей обратно на спину. Спускается губами по её телу, ласкает каждый шрам, зализывая его, будто бы это поможет тому исчезнуть. Она нежная, неторопливая, вкушающая Уэнсдей так — будто действительно в последний раз. Будто Аддамс планирует её отпустить. Но никакие слова не произносятся больше. Они понимают друг друга и так. Поэтому когда Энид слегка приподнимает чужую ногу, Аддамс тут же раскрывается, не скрывая своего желания, не скрывая саму себя от той, кому доверила душу. Но Энид запускает лишь руку. Прижимается лбом к чужому, дышит одним воздухом, ловя каждый полу-стон, пока опытные пальцы ласкают клитор. Размазывают смазку по всему естеству. И это было ещё горячее, чем если бы белая макушка оказалась между её ног. Видеть её светлое лицо, дышать одним воздухом, срывать редкие поцелуи, пока над ней колдовала опытная Синклер — это было бы неплохим подарком перед смертью. Когда Энид вводит один палец, то обе девушки замирают. Синклер отводит голову, глядя на всё ещё белоснежные бинты Уэнсдей и с вопросом смотрит в её глаза. Точно ли может продолжать? Точно ли сегодня ночью ей всё дозволено? Уэнсдей лишь хватается двумя руками за её плечи, заставляя поцеловать. Заставляя ощутить, как дрожит от её касаний. Заставляя прочувствовать, насколько же слаба рядом с Энид… Уэнсдей не умеет любить. Но после своего оргазма возвращает все долги Синклер. Изучает её тело, выясняет, где надо нажать, чтобы она сжалась вокруг её языка, чтобы выгнулась, выпуская в потолок шумный выдох с намёком на её имя. Чтобы взорвалась на её пальцах, пачкая простынь соками. Чтобы впилась без волнений в чужие плечи, оставляя ещё метки, показывая, у кого украла сердце. Они засыпают лишь под утро. В объятиях друг друга. Вдыхая лёгкий запах их клятвы. Наслаждаясь мягкостью и силой, что подарили друг другу в виде второй, вечно недостающей, половины. Уэнсдей Аддамс не умеет любить. Но научится ради Энид Синклер.