Таволга

                    Притворяться мужем, заинтересованным своей женой, становилось всё проще. Часто Итачи ловил себя на мысли, что смотрит на Сакуру, потому что хочет смотреть. Хочет видеть её реакцию на новое, её восхищение, то, как светится лицо, когда видит что-то приятное. Всякий раз, помогая забраться на лошадь, или спуская на землю, Итачи незаметно прибавлял время, когда надо будет её отпустить. Постепенно Сакура начала занимать гораздо больше мыслей, чем изначально планировалось. Она была живой, и этого оказалось достаточно, чтобы привлечь его внимание. Хранила свою тайну, хотя он давно понял — уровень чакры у Сакуры гораздо выше, чем она пытается показать. Можно было надавить, заставить признаться, но Итачи хотел, чтобы рассказала сама, без давления. Чтобы доверилась, потому что хочет, а не потому, что нет выбора.       Он не лгал, когда говорил, что Сакура красивая, но сперва совершенно не придавал этому значения. Итачи с детства окружала красота, застывшая, идеальная, созданная чужими руками. В красоте Сакуры он тоже видел произведение искусства: всё в ней сочеталось, сходилось в идеальной гармонии. Даже то, как розовые волосы оттеняли ярко-зелёные глаза, казалось гениальной задумкой неведомого мастера, поставившего последний штрих в завершённую картину. Обрамлённая в рамку из тонких шелков и дорогих украшений, с нежной улыбкой и изящными запястьями, Сакура казалась очередным шедевром, которым хочется любоваться со стороны.       Но чем больше он на неё смотрел, тем больше видел. Наблюдал за ней с растущим интересом, сперва даже не замечая этого. Параллельно росло и уважение: Сакура не жаловалась, вела себя стойко в дороге, хотя Итачи был готов к женским капризам. Всё чаще он чувствовал себя женатым человеком, особое удовольствие доставляла забота об её удобстве, когда приходило время остановиться на ночлег. Итачи привык заботиться о клане и его благополучии, выслушивать жалобы и разрешать конфликты. Но никогда прежде не заботился о ком-то, потому что хотелось.       Она была утром, свежим и чистым, и он хотел согреться в ней, как в лучах солнца, почувствовать себя наконец живым. Кто сказал, что жизнь впереди беспросветна, выверена до мелочей и будет просто перетекать из одного дня в другой, не принося ничего нового? Сейчас он открывал для себя новую жизнь, и та одевалась в яркие краски, стоило Сакуре появиться поблизости.       В послании Цунаде не было ничего срочного или серьёзного. На первый взгляд. Но Итачи умел читать не только между строк, но и сквозь них. Саске требовалось вернуть в деревню. Или убить, потому что шаринганы должны принадлежать Конохе, и только. Итачи помнил свою первую миссию в АНБУ. Помнил, как вместе с Хатаке Какаши они вышли на след убийцы кого-то из Учих, кого-то настолько незначительного, что даже имя погибшего в поместье не называли. Помнил, как смотрел на глаза в банке, на простое томоэ — первый этап, на новую стадию в клане практически никто не переходил, слишком высока цена. Смотрел, и думал: ради этого убили человека? Смотрел, и понимал, что его глаза могут так же кому-то понадобиться, и будут лежать в банке, а потом их пересадят кому-то… Итачи тогда стошнило прямо под ноги Какаши, и тот смотрел жалостливо, прикрыв глаз с чужим шаринганом.       Саске надо либо вернуть, либо убить. Умом Итачи понимал это с самого начала. И даже сердце смог уговорить, догадываясь — если брат до сих пор не вернулся, то никакой разговор не поможет. Убить. Итачи умел убивать врагов. Но лучше всего ему удавалось убивать родных и близких. Пусть Шисуи покончил собой на его глазах, подарив возможность улучшить шаринган без чужих смертей. Коленопреклоненные родители, их опущенные головы, хруст позвонков под лезвием катаны Итачи вспоминал всегда, активируя полученный Мангекьё шаринган. Знал, что со временем ослепнет, и думал — это крохотная цена за убийство родных. Если Саске придётся убить, он сможет пересадить себе его глаза, и Мангекьё станет вечным. Не будет слепоты, висящей над ним неизбежным мечом. Не будет брата.       Итачи готов был отдать за него жизнь, если потребуется. Что за ирония: Коноха снова приказывает уничтожить ради собственного благополучия. И он снова соглашается, потому что слишком предан Воле Огня. Можно было продолжать наивно надеяться на чудо, на то, что за прошедшие десять лет Саске перестал его ненавидеть. После письма Цунаде последняя надежда развеялась. Выхода нет и никогда не будет.       Итачи глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Нырнуть бы сейчас в иллюзию, изменить прошлое, снова стать ребёнком. Чувствовать тяжесть младшего брата за спиной, учить его метать сюррикены и смеяться над неуклюжими попытками незаметно достать кунай. Что он знает о Саске нынешнем? В памяти остался робкий мальчишка, несущийся навстречу по пыльной дороге. Каким он стал теперь? И насколько изменился сам Итачи?       Он считал, что ненамного. До последнего времени, когда в мыслях внезапно стало слишком много Сакуры. Итачи вдруг понял, что хочет жить сильнее, чем привык считать. И что будущее действительно может стать счастливым, хоть немного вписывающимся в картину нормальности, принятой в обществе. И что Сакура может не только подарить наследника, но и стать для него, Итачи, отдушиной. Берегом, куда хочется возвращаться, чтобы впустить в себя мир. Если она сможет научиться не любить, а хотя бы уважать его, этого будет достаточно для гармоничного сосуществования. Однако сегодня он увидел в её глазах отражение новых чувств, и сердце сбилось с привычного ровного ритма.       Захотелось попробовать на вкус эти чувства.       Мерный перестук цукубаи за окном постепенно возвращал в реальность. Сакуры до сих пор не было, но её запах всё ещё витал в воздухе. Тонкий аромат кожи и более плотный — благовоний, которыми окуривались её кимоно. Итачи же хотелось, чтобы она пахла иначе. Чем-то свежим, чтобы оттенить и прибавить осязаемости. Не особо задумываясь, зачем и куда, Итачи вышел из постоялого двора, взмахом руки оставив охрану. В ней с самого начала не было необходимости, но официальная делегация подразумевает свиту.       Многочисленные вывески слабо качались на ветру, запах уличной еды плыл в воздухе. Итачи поморщился, обходя очередной лоток с жареной рыбой, когда заметил нужную лавку. Купив необходимое, он вернулся на постоялый двор и углубился в сад, решив дождаться Сакуру здесь. Давно он так не изнывал от нетерпения, предвкушая её реакцию. Возможно ли, что представится ещё один шанс её поцеловать? Она бы не противилась, покорно приняла бы любое его желание, но Итачи так не хотел. Ему нравилось чувствовать, как между ними натягиваются нити, что тоньше паутины. Нравилось представлять, как он тянет эти нити на себя, постепенно сближаясь с Сакурой. Это была не партия в шахматы или шоги, а что-то сложнее и увлекательней. А главное — совершенно непредсказуемо.       Итачи не ждал, что она поймёт, где его искать. Что вообще будет искать. Поэтому, когда Сакура вышла в сад, не смог скрыть приятного удивления. Она шла по дорожке из круглых камней, вьющейся между невысоких холмов, покрытых густым мхом. Солнце вспыхивало в золотых мурадама-кандзаши.       — Я не помешала вам? — спросила, подойдя ближе.       — Вы не можете помешать, наоборот, своим появлением преобразили сад и сделали этот час гораздо слаще.       Он с удовольствием заметил, как порозовели её щёки. Дразнить Сакуру оказалось приятно, как и замечать реакцию на незамысловатые комплименты.       — Если бы сладость ваших часов зависела от меня, я постоянно находилась бы рядом.       Итачи опешил. Ответа от неё он не ожидал, неужели решила показать зубки? Или… намекнуть на что-то, о чём он сам только начал мечтать?       — Только, — продолжила она, отвернувшись и притворно вздохнув, — сладость может перерасти в приторность. Мне не хотелось бы приедаться вам, сюдзин.       — Очень сложно пресытиться тем, чего ещё не пробовал, — тихо сказал Итачи, поймав её взгляд.       Губы Сакуры приоткрылись, глаза распахнулись, и на миг ему показалось — ослеп от яркой зелени. Сердце забилось с перебоями, если бы не сад, открытый всем взорам, Итачи бы её поцеловал. Понял это с кристальной ясностью. А ещё понял, что нити между ними стали гораздо прочнее от тонкого намёка. Жар прошёл по телу, воспламеняя кровь, стоило представить, какова она на вкус. С усилием отвлекаясь от неуместных мыслей и желаний, Итачи достал из рукава маленькую фарфоровую бутылочку с зелёной лентой на горлышке.       — Это вам, — вложил в протянутую ладонь и невзначай провёл по тонкому запястью кончиками пальцев.       — Что это? — сипло спросила Сакура. Взгляд метался от бутылочки к его глазам, и если бы Итачи активировал шаринган, наверняка увидел бы, как быстро колотится её сердце.       — Мне кажется, вам очень подойдёт этот аромат. — Он потянул маленькую пробку, осторожно взял ладонь Сакуры в свою и поднёс к носу. — Чайное дерево.       — Вы сами купили? — поразилась она. «Всё-таки удивлять Сакуру проще простого» — подумалось Итачи. — Для меня?       — Вас удивляет моё стремление сделать вам приятно? — он не хотел её отпускать. Продолжал держать ладонь, чувствуя лёгкую дрожь под её кожей. Желание коснуться губами запястья — провести по нему носом, приподнимая шёлковый рукав, собрать эту дрожь, попробовать её на вкус — стало практически невыносимым. С сожалением Итачи разжал пальцы, сцепил их за спиной в замок, чтобы не было искушения вновь коснуться. День в самом разгаре, а Сакура слишком стыдлива и невинна, чтобы смущать её своей страстью при свете солнца.       — В таком случае я подумаю, как ответить вам тем же, — слабо улыбнулась Сакура. При мысли о том, как именно она может ответить, снова стало жарко. Итачи полагал, что небольшая остановка в этом городе может стать фундаментом их будущих отношений. Только стоит ли вообще их развивать — пока не ясно. Чем обернётся миссия? Не будет ли это жестоко к Сакуре, если он погибнет? А может, наоборот, к тому времени она будет носить под сердцем их ребёнка и останется не просто вдовой Учиха, но и матерью будущего главы клана?..       — Как я уже говорил, вы делаете приятно одним лишь своим присутствием, — суше, чем хотел, ответил Итачи. Сакура растерянно моргнула, явно пытаясь понять причину смены его настроения. Но он лишь слабо качнул головой, надеясь — поймёт, что с ней это не связано.       — Мне вернуться в дом? — спросила тихо, сжимая ладонь с ароматическим маслом.       — Да. — Итачи кивнул. Задержал, когда она собралась уходить: — Надеюсь, вы будете не против, если мы останемся здесь на пару дней. Всем нужен небольшой отдых.       Улыбка, которой она просияла, отогрела начавшее покрываться привычной стылой коркой сердце. Итачи слабо улыбнулся в ответ и протяжно выдохнул, когда она скрылась в доме. Всё это время провожал взглядом, не в силах оторваться. Если кто-то наблюдал за ними в этот момент, никаких сомнений в притворстве бы не возникло. Потому что больше он не притворялся.       Остаток дня Итачи избегал Сакуру. Понимал, что поступает жестоко, заставляя сидеть в одиночестве в комнате, но усиленно делал вид, что занят важными делами. Можно было поручить слугам подготовку к путешествию по Стране Чая, но Итачи решил лично проконтролировать и покупку новых лошадей, и продуктов, и даже заглянул к кузнецу и заказал пару кинжалов. Он оттягивал момент, когда придётся вернуться, но день неумолимо клонился к закату.       Сакура ждала, сидя у настежь распахнутого окна, и смотрела на прячущийся в густых сумерках сад. Свеча в андоне слабо дрожала, угольно-чёрные тени ложились на пол. Когда Итачи вошёл и задвинул фусума, Сакура даже не повернулась. Только сжалась рука, лежащая на колене. Он мог предложить сопровождать его, и весь день они провели бы вместе. И она имела все права обижаться за вынужденное одиночество. Едва ли компания слуг заменила ей его присутствие. Итачи вдруг понял: впервые за всё путешествие он оставил её так надолго. Постоянно был рядом, а сегодня, после всех намёков и едва не случившегося поцелуя, просто исчез. Трусливо сбежал. И что она теперь о нём думает?..       — Простите, — вырвалось невольно. Сакура медленно поднялась, криво улыбнулась и пожала плечами:       — Я слишком злоупотребляю вашим обществом, Итачи-сан. Нет никакой вины в желании мужа отдохнуть от утомившей жены.       Она отвернулась к саду, спрятав тонкие пальцы в рукавах. Даже в упрёке, справедливом и заслуженном, звучало лишь усталое почтение. И тонко звенела обида. Ещё месяц назад Итачи и подумать не мог, что её настроение будет его волновать. Причём с такой силой, что желание вымолить прощение буквально захлестнуло, вынуждая сделать ещё шаг навстречу. И ещё один.       — Вы не утомили меня, Сакура-сан, — сказал он тихо, опуская взгляд на открытую шею. — Скорее, это я пытался сбежать от самого себя.       Она не успела ответить. Вздрогнула всем телом, когда он склонился к уху и втянул лёгкий аромат чайного дерева, исходящий от её кожи.       — Я был прав, — хрипло пробормотал Итачи, едва задевая губами мочку, — это ваш аромат, Сакура-сан.       Он завороженно смотрел, как её кожа покрывается крохотными мурашками. Чувствовал, как быстрее забилось её сердце, и аромат стал сильнее. Ладони опустились на плечи, Итачи прерывисто вздохнул и коснулся губами голубой вены на шее. Собственное сердце сошло с ума, грохотало так, что он не слышал ничего, кроме этого стука. Сакура шумно выдохнула, словно всё это время не дышала. Может, так оно и было, просто он не заметил. Снова поцеловал, на этот раз чуть выше, приоткрыв губы.       — Сакура-сан, — прошептал, задыхаясь, чувствуя, как ускользает меж пальцев годами выстроенный самоконтроль. — Прошу, позвольте стать вашим мужем.       — Если вы этого желаете… — еле слышно проговорила она. Ресницы дрогнули, опустились, губы слегка приоткрылись, словно приглашая поцеловать.       — А чего желаете вы? — спросил он, целуя в висок. Кончик носа зарылся в волосы, захотелось скорее распустить их, пропустить мягкие пряди между пальцев.       Она втянула в себя нижнюю губу, оголив ровный ряд зубов. Выпустила, заставив влажно заблестеть, и, не открывая глаз, ответила:       — Принадлежать вам.       Два слова, после которых воздух закончился, а в животе запекло. Руки на её плечах дрогнули, когда Итачи медленно развернул Сакуру и шепнул:       — Посмотрите на меня.       Она покорно открыла глаза, перепуганная и одновременно решительная. И вдруг положила ладони на его грудь.       — Ваше сердце стучит так быстро, — сказала поражённо.       — Вас удивляет сила моего желания? Или пугает?       — И то, и другое, — призналась она, опуская взгляд на его губы.       Итачи старался дышать медленней, но грудь всё равно слишком быстро вздымалась, не скрыть. Он протяжно выдохнул, заставляя себя успокоиться. Отпустил Сакуру и закрыл амадо. Она не шелохнулась, только руки упали вниз. Смотрела настороженно, словно ждала, что он набросится, едва закроет окно.       — Мы можем погасить свет, — сказал он, не двигаясь. Она судорожно кивнула, бросила короткий взгляд на раскатанные футоны.       — Сакура-сан, — позвал Итачи. — Если вы не готовы, не надо себя заставлять.       — Я не знаю, — со слезами в голосе ответила Сакура.       Он плавно перетёк к ней, обнял одной рукой, второй обхватил лицо и нежно поцеловал в лоб.       — Меньше всего на свете я хочу причинять вам боль, — шепнул на выдохе.       — Знаю. — Сакура закрыла глаза, и одинокая слезинка покатилась по щеке. — Я… простите… я правда не знаю… я… мне страшно…       Сердце перехватило: столько трогательной беззащитности было в этом признании! Итачи осторожно стёр слезинку, погладил большим пальцем щёку. Его собственное желание постепенно отступало на второй план, тушевалось перед тем, как легко Сакура обнажает душу. Внутри стало тесно от непривычной, но такой сладкой нежности. Её вдруг стало много, она рвалась наружу. Не в силах больше терпеть, Итачи коснулся её губ лёгким поцелуем. Поцеловал изогнутую верхнюю, обхватил нижнюю. Ликование сжало внутренности, когда он почувствовал ответное движение её губ.       Сакура робко коснулась груди, поднялась выше, испуганно одёрнула руки, будто обожглась об обнаженную шею. Он склонил её голову набок, придерживая за подбородок, целуя с нарастающим желанием. Их вкус смешался, перепуталось дыхание, Итачи крепче прижал к себе Сакуру, заставляя ладони оставаться на талии, когда хотелось блуждать по спине, спускаться ниже. Он смаковал её короткими поцелуями-глотками и никак не мог напиться. С трудом заставил себя остановиться, упёрся лбом в лоб, прошептал прерывисто:       — Я тоже боюсь, Сакура-сан.       — Почему? — она спросила прямо в приоткрытые губы.       — Потому что не имею права на слабости. — Итачи выпрямился, замечая, как потемнели её глаза. — А вы можете стать моей слабостью, — прошептал еле слышно. Боялся признаться самому себе, не то что сказать вслух.       Сердце ухнуло вниз, когда она коснулась его щеки, повторяя его жест. Привстав на носочки, целомудренно поцеловала, словно давая разрешение и снимая все запреты. Отказываясь от всех сомнений.       Поцелуи стали жарче, и температура в комнате заметно повысилась. Сакура отвечала уверенней, целовала в ответ, тянулась за губами, когда Итачи останавливался. Гладила плечи, грудь, и он хмелел от её целомудренных прикосновений. Он оторвался от неё, поднёс руку к причёске. Одно за другим вытащил тяжелые украшения, положил на сундук, стоявший у окна. Широким движением взъерошил волосы, рассыпал по плечам.       — Погасить свет? — спросил Итачи, блуждая полыхающим взглядом по её лицу. Сакура коротко кивнула и, пока он склонился над андоном, подошла к кровати.       Комната погрузилась во тьму. Чувства моментально обострились, хотя Итачи отлично ориентировался в темноте. Остановившись перед Сакурой, он нежно её поцеловал, повернул спиной и начал развязывать оби. Осторожно сложил, перекинул волосы на плечо, приник губами к шее. От тонкой талии поднялся к лопаткам, тяжело сглотнул — желание тяжелым жаром тянуло в паху, соображать становилось сложнее с каждым выдохом. Верхнее кимоно присоединилось к оби. Сакура развернулась, оставшись в нижних одеждах, и так же раздела его.       Глаза постепенно привыкли, он чётко видел её лицо, видел, как она прикусывает губу, как не знает, куда деть глаза. Застыв в нерешительности, Сакура ждала от него первого шага.       Итачи снова поцеловал, наращивая глубину поцелуя, проникая кончиком языка в рот, обнимая обеими руками. Потянул её вниз, опускаясь на колени, уложил на спину. Сердце Сакуры билось прямо в его ладонь, быстро-быстро. Гладкая кожа умопомрачительно пахла, небольшая грудь уютно устроилась в ладони.       Дышать получалось поверхностно, дробно. Итачи раздевал Сакуру так медленно, как мог, но всё равно не заметил, как она оказалась полностью обнажена. Он вытянулся рядом, стараясь не пугать собственным желанием, но член коснулся бедра, и Сакура застыла. Успокаивающе поглаживая её талию, Итачи вбирал губами кожу на груди, приближаясь к соску. Знал: она наверняка будет шокирована такой лаской, но сейчас напугать может всё. Широким мягким языком он облизнул сосок, согрел дыханием и снова облизнул. Сакура тонко выдохнула, постепенно расслабляясь. Он безостановочно гладил её, отвлекая, расслабляя, в то время как сам был напряжен до предела. Каждая мышца гудела, на спине и висках выступил пот. Кто бы знал, как тяжело сдерживаться, когда хочется ворваться в неё? Когда пальцы дрожат и мышцы живота сводит от напряжения.       Только оказавшись с ней в одной постели, Итачи понял, как сильно ему необходима физическая близость. Как она отличается от механически заученных движений продажных женщин и как возбуждает каждый робкий выдох, который тщетно пытается спрятать Сакура. Он разжигал её медленно, бережно, как дуют на слабо разгорающийся огонёк, боясь погасить. Сакура почти не касалась его, но с жаром отвечала на поцелуи, притягивая за шею.       Когда Итачи, наконец, коснулся её между ног в голове мелькнуло желание увидеть, какой оттенок розового у волос. Сакура вновь заметно напряглась, с явным усилием немного развела ноги и закрыла глаза. Итачи глубоко поцеловал её и провёл пальцем от клитора вдоль слегка повлажневших губ. Облизнул пальцы, снова погладил, надавливая на клитор и плавно выводя круги. Одна из весенних девушек, узнав, что он шиноби, когда-то научила его, совсем неопытного, как можно доставить женщине изысканное наслаждение.        — Не бойся, — шепнул Итачи прямо на ухо, прихватив губами мочку. Мгновение, короткий разряд чакры сорвался с кончика среднего пальца, устремляясь прямо в сосредоточие нервных окончаний. Сакура ахнула от неожиданности, испуганно распахнула глаза. Итачи повторил, вновь принимаясь поглаживать большим пальцем. Осторожно вводя средний. Вскоре Сакура шумно дышала, выгибая спину, слабо двигая бёдрами навстречу.       Итачи казалось — достаточно будет просто войти, и он изольётся, даже не двигаясь. В затылке пекло, член подрагивал, пульсируя. Умом понимая, что надо довести Сакуру до самой вершины наслаждения, он так же понимал, что тело сейчас главнее разума. А тело жаждало быть в ней прямо сейчас. Он мягко толкнул коленом ноги, лёг сверху, поймал её взгляд. Помог себе, плавно входя до середины. Сакура задержала дыхание, крепко впилась в предплечья и сама насадилась до конца. Отчётливо вздрогнула и протяжно выдохнула. Потянула Итачи на себя, поцеловала — он чувствовал, как дрожат её губы.       Внутри она была такой узкой, что у него пекло под сомкнутыми веками. Не шевелилась, встречая его толчки шумными выдохами. Итачи понимал — ей не приятно и хочется, чтобы всё скорее завершилось. Но даже если бы хотел растянуть удовольствие, не смог бы. Его уже подхватило сладкой, скручивающей внутренности волной, и не осталось никаких сил сдерживаться. Он обнял Сакуру, с силой вколачивая в футон короткими, резкими движениями. Замер, выгибаясь в пояснице, низко замычал в разметавшиеся по подушке волосы. Слабо двинул бёдрами, выталкивая всё до капли, и покинул её тело, перекатившись на спину.       Сакура молчала, постепенно выравнивая дыхание. Широко разведённые ноги медленно опустились, она свела их, потянулась за нижним платьем.       — Подожди, — остановил Итачи, привставая на локте. — Надо тебя вытереть.       Он отошёл к кувшину и тазу с водой для умывания. Взял чистый квадрат ткани, лежащий рядом.       — Можно, я сама? — жалобно попросила Сакура, когда он коснулся влажной тканью внутренней стороны бёдер. Итачи не стал настаивать. Повязал фундоси, набросил на плечи юкату, чтобы не смущать наготой, и отошёл к окну. Открыл амадо, глубоко вдохнул ночной воздух. В голове было легко и пусто, мышцы слегка гудели от приятной усталости. Дождавшись, когда шорохи за спиной стихнут, он развернулся. Сакура лежала, одетая и по пояс укрытая одеялом. Итачи надел ночные хакама, лёг рядом, на бок, подпёр щёку ладонью.       — Тебе всё-таки было больно, — спросил полуутвердительно.       — Немного. — Сакура повернула к нему голову и слабо улыбнулась. В лунном свете её кожа показалась покрытой серебряным напылением.       Итачи нашёл её руку, поднёс к губам, поцеловал запястье.       — Так больше не будет, поверь.       Он закрыл глаза, шумно втянул носом воздух. Желание слабыми искрами прошлось по телу, но пришлось погасить его. Захотелось обнять Сакуру, но это тоже было бы слишком — она вновь стала скованной, и эту скованность из их постели Итачи будет убирать постепенно, шаг за шагом.       — Спи, — тихо сказал он, отпуская руку.       — Спокойной ночи, Итачи-сан, — прошептала она.       — Спокойной ночи, Сакура.